— Кухарка ест на пороге, — звонко, на всю застекленную веранду выкрикнула свекровь Аделаида Савельевна и при восемнадцати гостях с размаху швырнула мне в лицо мокрый льняной фартук. Грубая ткань с жирными пятнами от утки хлестнула меня по щеке, а младший брат мужа Арсений под дружный хохот родни ногой выпнул мой плетеный стул из-за праздничного стола прямо к дверному коврику.
— Вы что себе позволяете в моем доме, Аделаида Савельевна?! — я сорвала чужой фартук с лица, сжала его в кулаке так, что побелели костяшки пальцев, и посмотрела на мужа Макара, который сидел во главе дубового стола между матерью и солидным мужчиной в сером костюме. — Я с шести утра стояла у печи, накрыла стол на восемнадцать ваших родственников и друзей, а теперь мне в моем же доме места за столом не нашлось?
— Динара, не позорь меня перед важными людьми, уйди на кухню и принеси еще горячего жульена и твоих фермерских сыров из погреба! — Макар брезгливо поморщился, даже не повернув ко мне головы, и постучал вилкой по краю хрустального салатника. — Ты видишь, мы с Захаром Тимофеевичем и мамой деловой разговор ведем, а ты тут со своими кастрюлями да обидами под ногами путаешься!
— Правильно Макарушка сказал, прислуга должна знать свой шесток, когда хозяева гостей принимают! — Аделаида Савельевна величественно поправила кружевной воротник на своей груди и обвела победным взглядом все восемнадцать человек родни и приятелей сыновей, которые жадно уплетали запеченную форель и мои выдержанные сыры. — Сходи-ка лучше подлей морса в кувшины да помой тарелки в летней мойке, а за этот стол садиться будешь, когда мы десерт доедим и в гостиную перейдем!
— И ключи от своего сырного цеха за садом сразу на подносе вынеси, невестка! — нагло крикнул через весь стол деверь Арсений, вытирая масляные губы рукавом рубашки. — Мы сейчас с Захаром Тимофеевичем шампанское допьем и пойдем осматривать наши новые владения!
Я медленно опустила скомканный фартук на перила веранды и внимательно посмотрела на мужчину в сером костюме, сидевшего по правую руку от моего мужа. Захар Тимофеевич, крупный владелец сети придорожных кафе из соседнего райцентра, с легким недоумением перевел взгляд с развязной свекрови на меня и приподнял густую бровь.
— Подождите, Макар Ильич и Аделаида Савельевна, — Захар Тимофеевич отложил салфетку на тарелку и повернулся к моему мужу. — Вы же мне вчера в конторе сказали, что эта женщина — ваша наемная управляющая и повар по имени Динара, которую вы увольняете с понедельника, а сам загородный усадебный дом и каменная сыроварня за садом по наследству принадлежат вашей матушке Аделаиде Савельевне?!
У Макара мгновенно дернулась левая щека, он поспешно схватил графин и принялся наливать гостю морс мимо бокала прямо на крахмальную скатерть. Аделаида Савельевна судорожно кашлянула и попыталась ногой под столом задвинуть свой пухлый кожаный саквояж за ножку буфета.
— Захар Тимофеевич, не обращайте внимания, у нее просто с головой от жары у плиты плохо стало! — быстро затараторила свекровь, расплываясь в фальшивой улыбке. — Мало ли что она тут плетет про свой дом: она у нас бесприданница приблудная, Макарушка ее десять лет назад из жалости в загс сводил, но все имущество записано на меня и моих сыновей!
— Так значит, я у вас наемная кухарка, которую вы с понедельника увольняете, а мою каменную сыроварню с итальянскими сыродельными ваннами и мой двухэтажный дом вы вчера сдали в аренду Захару Тимофеевичу под видом наследства Аделаиды Савельевны? — я посмотрела на часы на стене веранды, где стрелки показывали ровно четырнадцать часов десять минут, и шагнула к буфету, под которым стоял саквояж свекрови.
— Не смей трогать мамину сумку, пошла вон на кухню, я кому сказал! — Макар с грохотом опрокинул свой стул и бросился ко мне через всю веранду, но Захар Тимофеевич неожиданно поднялся из-за стола и тяжелой ладонью придержал моего мужа за плечо.
— Постой-ка, хозяин, не горячись, пусть женщина договорит, — хмуро произнес Захар Тимофеевич, доставая из внутреннего кармана своего серого пиджака сложенный вдвое договор аренды производственного цеха и расписку с синей печатью. — Я вам троим вчера в пять вечера под этот сырный цех и гостевой дом отсчитал четыреста тысяч рублей наличными задатка на год вперед! Динара Глебовна, вы кто здесь по документам?
— Я единственный собственник и этого земельного участка в двадцать соток, и двухэтажного дома, и сыроварни за садом, которые я построила еще за три года до брака с этим гражданином, — я спокойно достала из кармана своего платья связку магнитных ключей с брелоком сигнализации и открыла на телефоне официальный личный кабинет собственника недвижимости и учредителя сыроварни, протянув экран Захару Тимофеевичу. — А вот Макар, его мать Аделаида Савельевна и его брат Арсений не имеют здесь даже временной регистрации.
Захар Тимофеевич надел очки, внимательно сверил кадастровый номер моего участка и сыроварни в моем телефоне со своей бумагой, и его широкие скулы мгновенно налились темным чугунным румянцем. Восемнадцать родственников и друзей мужа за столом разом перестали жевать и замерли с вилками в воздухе.
— А как же выписка собственника на имя Аделаиды Савельевны, которую мне вчера показал Арсений?! — грозно спросил Захар Тимофеевич, поворачиваясь к побелевшему деверю и моему мужу.
— А вы посмотрите на адрес в той выписке мелким шрифтом во второй строчке, Захар Тимофеевич, — подсказала я, глядя, как Арсений пытается бочком выскользнуть из-за стола к садовой калитке. — У Аделаиды Савельевны в трех километрах отсюда на болоте есть гнилой садовый домик шесть на четыре из горбыля под тем же названием товарищества, только улица там не Центральная, а Овражная! Они просто подсунули вам выписку от старого сарая свекрови, привели вас сюда, пока я вчера уезжала сдавать партию сыра в город, и продали вам воздух за четыреста тысяч рублей!
— Ах вы ж крысы подзаборные, вы мне гнилую будку на болоте под видом действующей сыроварни за четыреста тысяч впарили и еще меня за свой стол посадили?! — взревел Захар Тимофеевич так, что на веранде зазвенели стекла, и одним свистом вызвал со двора двоих своих крепких водителей-экспедиторов с груженого рефрижератора. — А ну закрыть калитку, никто с этой веранды не выйдет, пока мои четыреста тысяч до рубля не лягут мне на ладонь!
— Подождите, какие четыреста тысяч рублей, Захар Тимофеевич?! — вдруг тонким, сорвавшимся голосом выкрикнул мой муж Макар, поворачиваясь к своей матери и младшему брату с вытаращенными глазами. — Мама, Арсений, вы же мне вчера вечером у ворот сказали, что Захар Тимофеевич дал только сто пятьдесят тысяч задатка, из которых вы мне выделили тридцать тысяч на покупку сегодняшнего мяса, коньяка и форели для гостей, а сто двадцать взяли себе на погашение кредита Арсения!
Аделаида Савельевна мгновенно побелела под слоем пудры, схватила свой кожаный саквояж обеими руками и прижала его к животу, пятясь в угол веранды. Арсений затравленно зашарил глазами по сторонам.
— Я лично в руки вот этой гражданке в кружевном воротнике вчера отсчитал восемьдесят пятитысячных купюр, ровно четыреста тысяч рублей под ее расписку и подпись Арсения! — отчеканил Захар Тимофеевич, тыча пальцем в саквояж свекрови. — Так вы, мамаша, еще и старшего сынка на двести пятьдесят тысяч кинули, заставив его на последние тридцать тысяч кормить вашу ораву и бегать перед нами официантом?!
— Мама, ты утаила от меня двести пятьдесят тысяч рублей в своем саквояже, пока я вчера из домашней кассы Динары тащил деньги на твой коньяк и заставлял жену с шести утра у плиты горбатиться?! — заорал Макар, кидаясь к матери и вцепляясь пальцами в ручки ее кожаного саквояжа. — Отдавай сюда деньги сию секунду, иначе его ребята сейчас мою машину заберут!
— Не отдам, пусти сумку, ирод, это мы с Арсением отложили ему на первый взнос за квартиру и мне на золотые коронки! — взвизгнула Аделаида Савельевна, со всей силы дергая саквояж на себя, но старая латунная застежка с треском лопнула, и прямо на дощатый пол веранды перед глазами восемнадцати онемевших гостей вывалились две перетянутые резинками пачки пятитысячных купюр и три головки моего дорогого пармезана, которые свекровь уже успела украсть из погреба.
— Она еще и сыр у невестки из погреба в сумку с деньгами напихала! — ахнул кто-то из дальних родственников мужа на конце стола, и гости, толкаясь локтями и роняя салфетки, поспешили ретироваться с веранды к выходу, чтобы не попасть под раздачу.
Макар и Арсений прямо на четвереньках кинулись собирать рассыпанные пятитысячные купюры, отталкивая друг друга плечами под грозным взглядом Захара Тимофеевича. Пересчитав возвращенные из саквояжа двести пятьдесят тысяч и сто двадцать тысяч, которые перепуганный Арсений дрожащими пальцами вытащил из внутреннего кармана куртки, Захар Тимофеевич сурово посмотрел на Макара.

— Тут триста семьдесят тысяч, где еще тридцать тысяч, которые вы пропили и прожрали на этом столе?! — потребовал Захар Тимофеевич. — Снимай с руки свои часы и отдавай ключи от своего прицепа у забора, до завтрашнего утра не привезешь тридцать тысяч наличными — прицеп уедет на разборку!
— А теперь, когда вы рассчитались с Захаром Тимофеевичем, я даю вам ровно три минуты вынести свои ноги и баулы за пределы моего участка, — я подошла к крыльцу, вытащила из кладовки два старых чемодана Макара и клетчатую сумку Аделаиды Савельевны и одним рывком выбросила их за кованую калитку на грунтовый проезд.
— Динара, ты что творишь, на улице ливень час назад прошел, куда ты мамины вещи бросаешь?! — закричал Макар, выскакивая в распахнутую калитку вслед за причитающей матерью и братом.
— Подожди, Арсений, а куда делись те сто двадцать тысяч рублей из задатка Захара Тимофеевича, которые мама вчера дала тебе на закрытие кредита за твой мотоцикл?! — Макар вдруг застыл на четвереньках посреди веранды, держа в горсти собранные с дощатого пола пятитысячные купюры, и с подозрением уставился на младшего брата. — Ты же только что достал из внутреннего кармана куртки не сто двадцать тысяч, а всего семьдесят!
Арсений мгновенно побледнел, его кадык судорожно дернулся, и он попытался бочком отступить за спину одного из гостей. Аделаида Савельевна, все еще державшаяся руками за расстегнутый кожаный саквояж, хищно прищурилась на младшего сына.
— Арсюша, сынок, а ну-ка отвечай матери: где еще пятьдесят тысяч рублей из тех денег, что я тебе вчера вечером в сберкассе отсчитала?! — взвизгнула свекровь, забыв про свой кружевной воротник. — Ты же мне клялся, что внесешь все сто двадцать тысяч в банк до копейки!
— Ни в какой банк я их вчера не носил, мама, я пятьдесят тысяч сегодня утром отдал за золотой браслет для своей Светки и за аренду катера на выходные! — в отчаянии выкрикнул Арсений, пятясь к перилам веранды. — Вы же сами вчера с Макаром хвастались, что Захар Тимофеевич через месяц еще полмиллиона за выкуп сырохранилища привезет и мы все кредиты разом перекроем!
— Ах ты щенок бессовестный, ты на чужие авансовые деньги девкам браслеты золотые покупаешь, пока со мной сейчас Захар Тимофеевич тридцать тысяч за пропитый коньяк и еще пятьдесят тысяч твоей недостачи трясти будет?! — взревел Макар, вскакивая с пола и хватая младшего брата за грудки так, что пуговицы с рубашки Арсения со звоном брызнули прямо в тарелки с недоеденной форелью.
— А ты на брата руки не распускай, сам хорош! — набросилась уже на старшего сына Аделаида Савельевна, колотя Макара кулаком по плечу.
— Кто вчера из кассы сыроварни Динары сорок тысяч на элитный коньяк и осетрину вытащил и мне двадцать тысяч сдачи в карман пиджака зажал?! Думал, мать не видела, как ты у кассового ящика купюры под ремень прятал?!
— Так ты еще и из сейфа моей сыроварни вчера сорок тысяч рублей выручки вытащил на свой сегодняшний пир, Макар?! — я шагнула к мужу и жестко указала пальцем на его кожаный ремень, из-под которого действительно торчал сложенный вдвое край пятитысячных купюр. — Выворачивай карманы прямо сейчас перед Захаром Тимофеевичем и клади мои двадцать тысяч обратно на стол!
— Вот теперь я вижу всю вашу благородную семейку во всей красе! — с отвращением сплюнул Захар Тимофеевич, забирая у перепуганного Макара и пачку денег из-под ремня, и ключи от его легкового прицепа вместе с документами. — Чтобы до завтрашнего полудня оставшиеся шестьдесят тысяч рублей за ваши браслеты и коньяк лежали у меня в конторе, иначе прицеп и мотоцикл твоего братца уйдут за полцены в счет неустойки!
Я посмотрела на циферблат своих наручных часов: прошло ровно двадцать минут с той самой секунды, как свекровь при восемнадцати гостях швырнула мне мокрый фартук в лицо и велела есть на пороге. За калиткой Аделаида Савельевна в своем нарядном платье с кружевным воротником попыталась с размаху усесться верхом на свой клетчатый баул, чтобы пересчитать оставшуюся мелочь, но гнилая ручка сумки оборвалась, баул разъехался на мокрой глине, и ровно через двадцать минут после своего триумфа свекровь грузно села прямо в глубокую грязную лужу у моих ворот, разбрызгивая мутную воду по подолу и туфлям.
— Макар, Арсений, поднимите меня немедленно, у меня все пальто и чулки в грязи промокли! — заголосила на всю улицу из лужи Аделаида Савельевна, размазывая глину по лицу, пока сыновья пытались вытащить ее за локти под хохот грузчиков Захара Тимофеевича, а я защелкнула электронный замок ворот и спустила с поводка своего алабая.
Но едва я вечером убрала со стола посуду и села в тишине гостиной, как на мой телефон позвонила моя младшая сестра Инна, которой Макар уже успел пожаловаться с дороги, и накинулась на меня с упреками.
— Динара, ну ты и жестокая стала со своей сыроварней, у меня просто в голове не укладывается! — стыдила меня в трубку родная сестра.
— Подумаешь, старая свекровь перед гостями похвасталась и фартук тебе бросила, от тебя бы не убудет десять минут на кухне постоять ради мира в семье! Зачем было устраивать этот позор перед чужими людьми, сажать семидесятилетнюю женщину в грязную лужу у ворот и выгонять Макара после двенадцати лет брака?! Позвони сейчас же мужу и попроси прощения, нельзя быть такой злопамятной!
Я молча положила телефон на стол, глядя на свое отражение в темном стекле веранды, где на щеке еще алел след от брошенного при восемнадцати гостях фартука.
Скажите честно, дорогие читатели: неужели женщина должна утираться после публичного унижения в собственном доме и прощать мужа со свекровью, которые за ее спиной сдали ее дело чужим людям?
А вы бы на месте героини стерпели такое обращение в собственном доме или тоже через 20 минут выставили бы всю наглую родню в лужу за ворота?

















