– Женщина, это платье вам не по карману, – сказала продавщица.
Она сказала это от кассы, через весь зал, не отрываясь от телефона. Синее платье висело у меня на руке: я только что сняла его со стойки и искала глазами примерочную.
– Я пока только смотрю, – сказала я. – Или у вас и смотреть по прейскуранту?
Продавщица положила телефон экраном вниз и всё-таки подошла. Высокая, с гладким узлом на затылке, на лацкане бейдж «Эвелина».
– Смотреть можно, – сказала она и взяла у меня вешалку двумя пальцами. – Трогать не надо. Ткань капризная.
– Мне бы примерить. У сына свадьба через месяц, – сказала я.
Эвелина окинула меня взглядом снизу вверх: ботинки, джинсы, куртка с капюшоном, сумка через плечо. Я с утра сдавала по описи склад закрытого магазина и оделась так, как на склад и ходят.
– На свадьбу сына поищите на рынке, – сказала она. – Там цены как раз по размеру.
Она повесила платье обратно и поправила плечики, как будто я их помяла. Она улыбнулась одними губами, а глаза у неё остались скучными.
Сначала мне стало смешно. Меня – на рынок? Потом стало не смешно.
– Эвелина, – сказала я. – Покупателя, который сам снял вещь со стойки, не выпроваживают. Его ведут в примерочную. Вы сейчас потеряли продажу, а не меня.
– Учить меня пришли? – спросила она. – Тут до вас многие учили. Всего доброго.
Я не ушла сразу. Подошла к манекену у витрины: на нём было такое же синее платье, и ценник висел изнанкой наружу. Я развернула его лицом к залу.
48 000.
– Вот так его видно, – сказала я. – Покупатель должен знать цену с порога. А не угадывать её по вашему лицу.
Колокольчик над дверью звякнул мне в спину.
На улице моросило. Я встала под козырёк и полезла за телефоном: звонил Костя.
– Мам, ну что, нашла? – спросил сын.
– Нашла. Сорок восемь тысяч, – сказала я.
– Сорок восемь тысяч за платье на один вечер? – Костя присвистнул. – Мам, ты что. Олеся сказала, приходи в чём хочешь. Хоть в своём зелёном.
– Мне его даже примерить не дали, – сказала я. – Продавщица решила, что я не потяну.
Костя засопел в трубку так же, как сопел в шестом классе, когда за меня обижался.
– Хочешь, мы с Олесей туда зайдём? Пусть посмотрит, кто не потянет.
– Не надо, – сказала я. – Я сама разберусь.
Только я сбросила, как телефон зазвонил снова. Незнакомый номер.
– Любовь Аркадьевна? Регина Павловна, – сказал уверенный женский голос. – Мы с вами в среду в кофейне беседовали, по вакансии.
– Помню, – сказала я.
– Беру вас. Выходите с понедельника, испытательный срок три месяца. Я говорила, салонов у меня два, вам отдаю центральный. «Аделина», на Пушкинской. Знаете такой?
Я подняла голову. Над козырьком, прямо у меня над макушкой, горели золотые буквы: «Аделина». В витрине, рядом с манекеном в синем, стояла Эвелина и разворачивала ценник обратно изнанкой.
– Знаю, – сказала я. – В понедельник буду.
***
В понедельник в половине десятого Регина Павловна привезла меня в салон и у двери пропустила вперёд. Светлое каре, пальто цвета топлёного молока, кольца на трёх пальцах. В собственный магазин она входила так, будто её там ждали с цветами.
– Девочки, знакомьтесь, – сказала она. – Любовь Аркадьевна, ваша управляющая. Двадцать лет в сетях, отчёты, поставки, всё умеет.
Девочек было трое. Две молоденькие консультантки сразу заулыбались. Третья стояла у кассы с бумажным стаканчиком кофе, и стаканчик у неё в руке остановился, не дойдя до губ.
Регина Павловна протянула мне листок и сразу перешла на «ты», как будто мы с ней двадцать лет вместе проработали.
– Штатное. Пробеги, чтобы знать всех по именам.
– Сомова Валентина Петровна, – прочитала я вслух. – Это кто?
– Я, – сказала женщина со стаканчиком. – Только в зале я Эвелина. Покупатели привыкли.
– Это я её так назвала, когда брала, – Регина Павловна засмеялась. – Валентина – имя для рынка. А у меня центр.
Консультантки переглянулись. Я посмотрела на Валентину, а Валентина посмотрела в свой стаканчик.
– Тогда я буду звать вас по ведомости, – сказала я. – Чтобы зарплата точно нашла, кого надо.
Одна из девочек прыснула в кулак. Валентина не улыбнулась.
Регина Павловна застегнула пальто и пошла к выходу.
– Люба, у меня одно правило, – сказала она уже у двери. – Покупатель должен понимать, куда пришёл. Магазин – не собес.
– А примерочная – не таможня, – сказала я. – Пусть заходят все, кто дошёл.
– Посмотрим, – сказала хозяйка и вышла.
Когда за ней звякнул колокольчик, я повернулась к девочкам.
– У меня тоже одно правило, – сказала я. – По одёжке у нас не встречают. Кто вошёл, тот покупатель. Подойти, предложить размер, довести до примерочной. Купил или нет – проводить с улыбкой.
Валентина поставила стаканчик на кассу.
– Это вы мне за пятницу, – сказала она. Не спросила, а сказала.
– Это я всем, – сказала я. – А вам отдельно, да, за пятницу. Вы меня отправили на рынок. Рынок у нас хороший, я не в обиде. Но Регина Павловна в тот день недосчиталась сорока восьми тысяч.
– Ничего она не недосчиталась, – сказала Валентина. – Вы бы не купили.
– Откуда вы знаете? – спросила я.
– По куртке. – Валентина посмотрела мне прямо в глаза. – Я двенадцать лет в этом зале. Я с порога вижу, кто купит, а кто полапает и уйдёт. Сюда ходят не все, Любовь Аркадьевна. На этом магазин и держится.
– На этом он держится до первой покупательницы, которая придёт в куртке и с деньгами, – сказала я. – Всё. Открываемся.
Около полудня вошла женщина лет шестидесяти. Серый пуховик, вытертый на локтях, вязаная шапка, матерчатая сумка на сгибе руки. Она остановилась у стола с шарфами и потрогала один, шоколадный, тонкий.
Валентина вышла к ней раньше, чем я успела выйти из-за кассы.
– Вам подсказать? – спросила она с улыбкой. – Это кашемир, двенадцать тысяч. Примерка у нас для тех, кто уже определился.
Всё было по моему правилу: подошла, предложила, улыбнулась. Только женщина уже убрала руку от шарфа и застёгивала пуховик до подбородка.
Я вышла в зал.
– Валентина, на склад, – сказала я. – Там пятничная поставка не разобрана, накладные на столе. Зал сегодня веду я.
Валентина посмотрела на меня, потом на женщину и пошла к двери склада, не прибавляя шага.
– Подождите, – сказала я покупательнице. – Шарф можно примерить прямо у зеркала. Для этого определяться не надо.
Женщина замялась у порога.
– Я дочке на день рождения хотела, – сказала она. – Дорого, конечно.
– Дорого, – сказала я. – Зато она его десять зим проносит. Давайте покажу, как завязывать, чтобы не съезжал.
Я завязала шарф на ней, потом на манекене, потом снова на ней. Она смотрела в зеркало, трогала узел и улыбалась уголком рта, будто боялась спугнуть.
Шарф она купила. Деньги достала из почтового конверта, на котором ручкой было написано «Лене», и пересчитала дважды.
Дверь на склад была прикрыта неплотно. Пока я пробивала чек, оттуда донёсся голос Валентины:
– Регина Павловна, она меня при покупательнице на склад выставила. В первый же день. Как девочку.
– Не как девочку, а как старшего продавца, – сказала я в щель двери. – Накладные слева.
Вечером мне пришло сообщение от хозяйки: «Завтра в восемь буду в салоне. Поговорим».
***
Регина Павловна приехала во вторник к восьми, когда консультантки уже ушли. Села на пуф у примерочной, не снимая пальто, и закинула ногу на ногу.
– Люба, ты что мне устроила в первый же день?
– Продала шарф, – сказала я. – Той, кого Валентина выпроводила очень вежливо.
– Я тебя брала не шарфы продавать. – Регина Павловна покрутила кольцо на пальце. – Я тебя брала, чтобы в салоне был порядок. А у меня в первый день старший продавец на складе и слёзы в трубку. Две бабы в одном зале не уживутся, я это тридцать лет знаю.
– И что вы предлагаете? – спросила я.
– Уволь Сомову до пятницы. По собственному, она подпишет, она понятливая. Девочку я тебе за неделю найду.
– Почему я? Хозяйка – вы.
– Потому что ты управляющая, – сказала Регина Павловна. – А мне с ней потом на улице здороваться.
Уволить было проще всего. Хозяйка сама разрешила, консультантки выдохнули бы, а Валентина через две недели ушла бы с вещами, и к Новому году я забыла бы, как её зовут. Я не смогла. Не из жалости. Мне не хотелось, чтобы первым, что я сделаю в этом магазине, стала расплата за пятничный рынок. Чтобы Валентина потом всем рассказывала: я же по куртке сразу видела, какая она. Кому бы от этого стало лучше?

– Дайте мне неделю, – сказала я.
– До пятницы. – Регина Павловна встала. – Хамство не перевоспитывают, Люба. У меня магазин, а не собес.
– А кто её двенадцать лет хвалил за выручку? – спросила я.
– Я хвалила за выручку, а не за хамство.
– Она, видно, разницы не заметила, – сказала я.
Регина Павловна посмотрела на меня так, как в пятницу Валентина смотрела на мою куртку, и ушла, не попрощавшись.
В четверг после закрытия я попросила Валентину задержаться. Она пришла в подсобку уже в пальто, с сумкой на плече, и положила передо мной на стол лист бумаги.
«Прошу уволить меня по собственному желанию». Число, подпись. Почерк ровный, без единой помарки.
– Чтобы вам не мараться, – сказала Валентина. – Регина Павловна мне вчера всё объяснила. Сказала, вы сами просили.
– Я не просила, – сказала я. – Сядьте, пожалуйста.
Она не села.
– Валентина, зачем вы так с людьми? – спросила я. – Не со мной. С женщиной в сером пуховике. Она вам что сделала?
– Ничего.
– Тогда зачем?
Валентина смотрела на заявление. Потом расстегнула пальто, отцепила от блузки бейдж, который забыла снять после смены, и положила его рядом с листом. «Эвелина».
– Мне было девятнадцать, – сказала она. – Мама дала денег на платье, на выпускной в техникуме. Мы приехали из Сосновки на автобусе, я первый раз в центре была. Зашли сюда. Тут висело синее, почти как сейчас на манекене.
– И что дальше? – спросила я.
– Продавщица сказала, что мы ошиблись дверью. Что секонд-хенд за углом, налево. – Валентина усмехнулась. – А мама извинилась. Понимаете? Мама перед ней извинилась. И мы ушли.
Я не перебивала.
– Через семь лет я пришла сюда устраиваться. Та продавщица к тому времени стала хозяйкой и меня взяла. Сказала, что глаз у меня цепкий, а Валентина – имя для рынка.
– Регина Павловна, – сказала я.
– Она меня не помнит. Она таких, как мы с мамой, не запоминает, – сказала Валентина. – А я запомнила, как это делается. Сначала думала, что назло ей. Что теперь я тут своя, а та девочка из Сосновки – нет. А потом смотрю: я каждый день выставляю за дверь маму. И остановиться не могу. Как будто перестану – и опять окажусь той девочкой у двери.
Она застегнула сумку.
– Подпишите и отдайте ей. Мне всё равно.
В пятницу я тоже решила про неё всё по одному виду. Гладкий узел, чужое имя на лацкане, улыбка одними губами: кукла при кассе. А я чем лучше? Я ошиблась ровно так же, как она про мою куртку, только мне за это никто не сказал «поищите на рынке».
– Заявление побудет у меня, – сказала я. – Идите домой. Завтра к девяти, как обычно.
– Регина Павловна в пятницу приедет, – сказала Валентина.
– Знаю, – сказала я.
***
В пятницу утром я вышла из автобуса на остановку раньше и зашла в мастерскую у рынка, где делают ключи и печати. Бейдж мне сделали за сорок минут, пока я пила кофе из автомата.
Регина Павловна приехала без двадцати десять, когда девочки снимали чехлы со стоек.
– Ну? – спросила она с порога. – Сомова где?
– В зале. Ценники меняет, – сказала я.
Валентина стояла у манекена в синем, спиной к нам, и спина у неё была прямая, как у школьницы у доски.
– Я тебе что сказала во вторник? – спросила хозяйка.
Я достала из папки заявление. Регина Павловна протянула за ним руку, и я разорвала лист пополам у неё на глазах. Потом ещё раз.
– Заявления нет, – сказала я. – Сомова работает. За выручку в зале отвечаю я.
Консультантка у стойки уронила чехол. Валентина не обернулась, только перестала шуршать ценниками.
– Ты на испытательном, Люба, – тихо сказала Регина Павловна. – Не забыла?
– До января, – сказала я. – Помню.
– Вот в январе и поговорим. Упадёт выручка – уйдёшь ты, а не она. – Хозяйка поправила кольцо. – Хамство не перевоспитывают. Я тебе это уже говорила.
– Его воспитывают, Регина Павловна, – сказала я. – Хвалят за выручку и дают красивое имя.
– Ты о чём?
– О торговле, – сказала я.
Регина Павловна посмотрела на меня, на Валентину, на обрывки у меня в руке. Ничего не поняла и переспрашивать не стала: ей это было неинтересно.
– Собес, – сказала она уже в дверях. – Я так и знала.
Когда колокольчик затих, я подошла к манекену и положила на подставку рядом с Валентиной новый бейдж. Белые буквы на тёмно-синем: «Валентина».
– Это вам, – сказала я. – Эвелину можете забрать домой. Или выбросить, как хотите.
Валентина взяла бейдж и повертела его в пальцах.
– Покупатели привыкли к Эвелине, – сказала она.
– Отвыкнут, – сказала я. – Ко мне вон за неделю привыкли.
Она отцепила старый бейдж, сунула в карман и приколола новый. Спасибо не сказала. Повернулась к двери, где как раз звякнул колокольчик, и пошла навстречу первой покупательнице.
Я осталась у кассы с обрывками заявления в руке. Сложила их вчетверо и убрала в папку, сама не зная зачем. Пальцы чуть дрожали, и я прижала ладонь к прохладной столешнице. Мой первый приказ в этом магазине был не про увольнение. Хоть это.
Дальше проще не стало. Следующие недели я стояла в зале рядом с ней, и первые дни Валентина срывалась на старое, сама того не замечая. Подходила к мужчине в рабочей куртке, и губы у неё складывались в ту самую улыбку. Я трогала её за локоть.
– Примерочная свободна, проходите, – говорила она тогда. Сначала сквозь зубы, через неделю обыкновенно.
Однажды вечером, закрывая кассу, она без всякого повода сказала, что съездила в Сосновку и отвезла маме шарф. Шоколадный, кашемировый. Больше мы об этом не говорили.
***
Свадьбу Кости отгуляли в ноябре. Я пошла в своём зелёном, в котором была у него на выпускном, и Олеся сказала, что зелёный мне идёт больше синего. Может, из вежливости.
В декабре, во вторник перед обедом, в салон вошла женщина в старом пуховике, с клетчатой сумкой на колёсиках. Остановилась у манекена в синем и долго смотрела на ценник, который теперь всегда висел лицом к залу.
– А это сколько? – спросила она, хотя цифры видела.
– Сорок восемь, – сказала Валентина. – Хотите примерить? Примерочная свободна.
– Да я в таком не хожу. Дочка замуж выходит, вот я и зашла. Посмотреть только.
– Тогда тем более примерьте, – сказала Валентина и уже снимала платье с манекена. – На себе смотреть удобнее.
Женщина вышла из примерочной через десять минут и встала перед зеркалом, держа руки по швам, как на фотографии. Валентина подтянула ей пояс и расправила вырез. Платье женщина купила, расплатилась картой и сказала, что полгода откладывала.
Валентина проводила её до двери и сама её открыла.
– Любовь Аркадьевна, манекен пустой, – сказала она, вернувшись. – Что ставить?
Она до сих пор говорит мне «вы» и «Любовь Аркадьевна». Ни разу не сказала спасибо и ни разу не улыбнулась мне так, как этой женщине у зеркала. Регина Павловна звонит раз в неделю спросить, держится ли «моя благотворительность», и в январе приедет смотреть выручку за квартал. Что она решит, я не знаю.
Синее платье я так и не купила. Я шла сюда за платьем, а получила работу и урок: по одёжке не встречают. Выучить его пришлось не только Валентине, но и мне.
Я сняла с вешалки серое, надела его на пустой манекен и развернула ценник лицом к залу.

















