Во вторник перед закрытием я перебирала хурму. Утром на базе мне подсунули ящик, где под верхним рядом лежали уже мягкие плоды с тёмными боками, и теперь я раскладывала их на две кучки: эти завтра можно отдать по сниженной цене, эти — только в мусор. Вышло двенадцать и четыре. Я записала в тетрадь «хурма −4», и телефон на прилавке коротко дрогнул.
«Зачисление 5 312 ₽». Как всегда, в начале месяца. За год я выучила эту сумму так же, как цену мешка картошки на базе, и давно перестала её разглядывать: пришла — значит, хватит на подгузники и половину банки смеси. Остальное было на мне.
До закрытия оставалось двадцать минут. Мама сидела с Авророй у меня дома и ждала меня к половине девятого: последний автобус в её сторону уходил в девять десять. Пропусти она его, пришлось бы ночевать на моём диване, и утром у неё снова болела бы спина. Я опустила роллет до половины, чтобы не заходили новые покупатели, сняла с весов чашу и тут увидела под железной кромкой мужские ботинки. Знакомые: коричневые, с белёсыми разводами соли, которые он никогда не отмывал.
— Мы закрыты, — сказала я всё равно.
— Устя, это я.
Давид пролез под роллет боком, придерживая большой пакет из гипермаркета. Выпрямился, оглядел ящики с луком, обогреватель у стены, мою тетрадь и поставил пакет на картошку. Из пакета торчало розовое плюшевое ухо.
— Это Авроре, — сказал он. — Ей же год уже. Даже больше.
— Год и четыре месяца.
— Год и четыре, — повторил он, будто запоминал.
Он похудел. Куртка была та же, в которой он уходил, только на левом рукаве отошла манжета. Я смотрела на эту манжету, потому что на лицо смотреть не хотелось. Лицо у него было виноватое, правильное, и я его знала. С таким лицом он когда-то просил меня внести за него очередной платёж по кредиту за машину, потому что на работе «опять задержали».
— Я дурак, Устя, — сказал он. — Знаю. Я не оправдываться пришёл. Я прощения попросить.
Я ничего не ответила. Положила последнюю хурму в правую кучку и вытерла пальцы о фартук.
Ушёл он в прошлом октябре. Авроре было три месяца, у неё были колики, засыпала она только у меня на руках и только если я стояла. Во вторник мне надо было в пять утра быть на базе: без меня там никто не отберёт товар, а без товара в среду нечем торговать. Около одиннадцати вечера я вышла на кухню с орущей дочкой и попросила его подержать её до часу, чтобы поспать хоть три часа. Он говорил по телефону, отвернувшись к окну. Положил трубку, посмотрел на меня, на Аврору, встал, достал из шкафа в прихожей спортивную сумку и сказал негромко, почти устало:
— Родила — сама и тяни.
Я тогда подумала, что он сорвался от злости и к утру остынет. Утром, когда я вернулась с базы, его вещей не было, а ключ лежал на полке для обуви. Вечером пришло сообщение: «Не ищи. Я у Ксюши». Кто такая Ксюша, я потом узнала из его же страницы: двадцать три года и фотографии в его машине. Больше мне знать не понадобилось.
В декабре я подала на алименты. Мировой судья выдал приказ без всякого заседания, и с января с его официальной зарплаты стали удерживать четверть — те самые пять тысяч триста двенадцать рублей. Официально он получал чуть больше двадцати тысяч, остальное, я знала, ему отдавали в конверте, как и при мне. Развели нас в марте, на заседание он не пришёл. Спорить с конвертом я не стала: надо было открывать лавку в восемь, ездить на базу два раза в неделю и не дать выручке упасть ниже аренды. Мама стала приезжать ко мне к половине восьмого утра и уезжать вечером. Шесть дней в неделю. По воскресеньям в лавке торговала сменщица, и тогда Аврора была только моя.
— Там всё кончилось, — сказал Давид, так и не дождавшись ответа. — С Ксенией. Она договор на квартиру на себя переписала и меня выставила. Я теперь у матери, на раскладушке. Устя, я всё понял. Я хочу дочь видеть. Мне больше ничего не надо. Только её.
Думала я не о нём. Я думала о том, что лет через пять Аврора спросит, где её папа, и мне придётся сказать: приходил, а я не пустила. Правда ли ему больше ничего не надо, я не знала. Зато знала, что не хочу быть той, кто захлопнул перед дочерью дверь, даже если за дверью стоит человек, которого сама я не пустила бы на порог лавки.
— В воскресенье, — сказала я. — В двенадцать. У меня дома, при мне. Два часа.
— А… — он кивнул на пакет. — А прощение?
— Про прощение потом.
Он взял зайца, потом сообразил, что понесу его я, и поставил обратно на картошку. Пролез под роллетом и ушёл. Я досчитала кассу, вписала выручку в тетрадь и только тогда заметила, что пересчитала её дважды и оба раза получила разное.
В воскресенье он пришёл без пяти двенадцать. За три года брака он ни разу никуда не приходил заранее. В руках у него была упаковка яблочного сока в маленьких пакетиках с трубочками.
— Ей рано такой, — сказала я. — Там сахар.
— Да? Ну… тогда тебе.
Сначала Аврора спряталась за мою ногу и выглядывала оттуда, сжав в кулаке мою штанину. Давид сел на пол прямо в прихожей, не снимая куртки, посадил зайца перед собой и стал заставлять его кланяться. Заяц кланялся до самого пола, ухо шлёпало по ламинату. На третьем поклоне Аврора засмеялась. На пятом отпустила мою штанину.
Я стояла в дверях кухни и честно себе призналась: мне было приятно. Не из-за него — из-за неё. Так она смеялась только с мамой, когда та изображала курицу. Давид наконец снял куртку, ползал по ковру на четвереньках и рычал, а Аврора визжала, убегала, падала, поднималась и бежала обратно к нему.
Потом мы пили чай. Аврора возила по полу пустую кастрюлю, а Давид рассказывал, как прошёл его год. Как Ксения сначала говорила, что ей неважно, сколько он зарабатывает, а потом стала считать каждую тысячу. Как он съехал к матери и спит в проходной комнате, а мать по утрам ходит мимо него в ванную. Как с его зарплаты каждый месяц удерживают алименты.
— Как с уголовника какого-то, — сказал он. — Бухгалтерша каждый раз так смотрит… Я своё отстрадал, Устя. Честно. Ты не думай, что я там шиковал.
Я так и не думала. Я молчала и смотрела, как Аврора пытается надеть кастрюлю себе на голову.
— Я ж в вас… — он поискал слово. — Я ж и в лавку вложился. Полки сам собирал. На базу тебя по ночам возил. Помнишь первую зиму?
Первую зиму я помнила. Он съездил со мной на базу четыре раза, и каждый раз мы ссорились: в пять утра он не мог найти ключи от машины, а на базе сидел в кабине и не выходил помогать грузить. Полки он собрал две, за одно воскресенье, и одна до сих пор стоит криво, под ножку подложена сложенная картонка. Ничего этого я не сказала. Не хотелось при дочери выяснять, кто сколько ящиков поднял пять лет назад.
К концу второго часа Аврора, сидевшая у него на коленях, вдруг затихла, покраснела и сосредоточилась. Давид понял не сразу, а когда понял, приподнял её под мышки и протянул мне на вытянутых руках.
— О. Это к маме.
Я забрала её и ушла в ванную. Когда вернулась, он стоял в прихожей уже одетый.
— Слушай, — сказал он. — Клавдия Тимуровна ведь с ней днём сидит? Я до декабря без графика, у меня окно. Давай я буду заходить гулять. Ей полегче, и мы с Авроркой друг к другу привыкнем.
Я посмотрела на дочь. Она тянула руки ко мне, потом к нему, потом снова ко мне.
— Если мама не против, — сказала я. — И только гулять. Пока я на работе, без мамы ты в квартире не остаёшься.
— Конечно, — сказал он. — Ты что. Конечно.
Мама была не против. Как выяснилось, мама была очень за.
Он стал приходить через день к одиннадцати, когда Аврора просыпалась после первого сна. Мама звонила мне в лавку в обед, и голос у неё был лёгкий, такого я не слышала с прошлой осени.
— С горки съехала! Сама! Он внизу ловил. Устя, она к нему уже сама идёт.
— Сколько гуляли?
— Ну, полчаса. Холодно же. Потом чай попили. Он за собой посуду помыл, представляешь?
Я представляла. За три года я видела, как он моет посуду, раза три, и все три раза после того, как я дважды попросила.
Вечером мама одевалась медленно, держась за поясницу, и в прихожей успевала сказать мне то, для чего, видимо, весь день подбирала слова.
— Подумала бы ты, Устя. Он же отец. Сам пришёл, кается. Мужики все бывают дурные, а этот хоть вернулся.
— Мам, я подумаю.
— Тебе одной тяжело. Ты в лавке до ночи. Я с ней шесть дней в неделю, у меня спина не разгибается. Мне шестьдесят один год, Устя. А он молодой, здоровый, и ребёнок к нему тянется.
Про спину это была правда. Аврора весила одиннадцать с половиной килограммов и у каждого сугроба просилась на руки. Я дважды предлагала маме взять на субботы няню: оплатила бы из выручки, сократила бы что-нибудь. Мама оба раза отказалась. Сказала, что чужую тётку к ребёнку не пустит и чтобы я не тратила деньги. Так что других суббот у нас не было.
В четверг на второй неделе я пришла домой и, пока мыла руки, увидела на полочке над раковиной синюю бритву. Не мою и не мамину. В шкафу в прихожей, куда я полезла за Аврориной шапкой, стояла спортивная сумка — та самая, с которой он уходил. Я выдвинула ящик под зеркалом. С прошлого октября там лежал запасной ключ с брелоком в виде маленькой металлической машинки. Ключа не было.
— Я дала, — сказала мама, не дожидаясь вопроса. — Чтобы он с ней гулял, а я хоть полчаса полежала. Что такого? Он же не чужой. А сумку он просил до пятницы оставить, у матери ставить некуда.
— Мама, это моя квартира.
— Да кто ж спорит.
Когда мама уехала, я позвонила Давиду. Говорила спокойно и, как мне казалось, твёрдо: вещи пусть заберёт, ключ вернёт маме, без мамы или без меня в квартиру не заходит.
— Устя, конечно, — легко сказал он. — Ты чего? Я ж не лезу. Бритву забыл, сумку в пятницу заберу. Ключ Клавдии Тимуровне отдам, раз тебе так спокойнее.
Он ни разу не возразил. Положив трубку, я даже почувствовала что-то вроде неловкости: человек приходит к дочери, моет за собой посуду, а я говорю с ним, как с квартирантом. Я сказала себе, что так и надо, лучше сразу. И легла спать, так и не решив, кто из нас повёл себя глупо.
В пятницу сумка осталась в шкафу. Вечером он написал: «Не успел, завтра». В субботу я спросила маму про ключ. Мама сказала, что Давид про него, наверное, забыл, а она напоминать постеснялась.
В среду на следующей неделе он снова пришёл в лавку перед закрытием и снова пролез под роллет, но на этот раз почти весело.
— Устя, смотри.
Он повернул ко мне телефон. На экране была фотография пропуска: его чуть пересвеченное лицо и надпись «ООО „Северный распределительный центр“. Водитель-экспедитор».
— С первого декабря, — сказал он. — Развозка по магазинам сети. Девяносто пять на руки, всё белое, соцпакет, всё как у людей. Собеседование я ещё в октябре прошёл, ждал, пока оформят. Боялся сглазить, не говорил.
— Поздравляю, — сказала я, и это была правда. Я подумала: может, у человека и правда всё меняется, и пришёл он не с пустыми руками.
Голова у меня считает сама, без спроса: стоит услышать цифру, и я уже делю её на четыре, на десять, вычитаю аренду. Четверть от девяноста пяти — двадцать три тысячи семьсот пятьдесят. Я заметила эту цифру, как замечают ценник, и отложила.
— Тут такое дело, — сказал он и сел на ящик с капустой. — Только не обижайся. Отзови лист.
— Какой лист?
— Исполнительный. От приставов. Там контора большая, бухгалтерия, все всё видят. Приду в первый день — и сразу алиментщик. Как с клеймом. — Он потёр лоб. — Мы ж теперь, считай, вместе. Ну, почти. Я тебе сам буду давать. Больше, чем они удерживают. Это ж просто заявление написать, я узнавал.
— Сколько сам?
— Ну… — Он развёл руками. — Как получится. Точно не меньше. Устя, ты чего так смотришь? Мне не жалко, мне стыдно.
Я молчала. Вспоминала я не его слова, а свои банковские выписки. Двенадцать месяцев по пять тысяч триста двенадцать рублей. Ни разу больше. Ни одного перевода от него самого, ни одной пачки подгузников, ни одной банки смеси за весь год — до розового зайца. «Мне больше ничего не надо, только её». Он сказал это здесь, в этой самой лавке, три недели назад. А собеседование прошёл в октябре — значит, в тот вечер уже знал, что с декабря будет получать девяносто пять тысяч белыми, и знал, сколько из них будет забирать пристав. И первое, о чём он меня попросил, когда в моём шкафу уже стояла его сумка, а мой ключ так и не вернулся к маме, — отказаться от единственного, что весь этот год работало без его участия.

— Я подумаю, — сказала я. — До субботы.
— Да чего тут думать. — Он поднялся с капусты и отряхнул джинсы. — Я Клавдии Тимуровне уже сказал. Она за.
Мама ждала меня в прихожей уже одетая, но сапоги застёгивать не стала.
— Отзови ты эту бумагу, Устя. Не позорь человека. Он на хорошее место устроился, сам будет давать. По-людски.
Я разулась, прошла в комнату и посмотрела на спящую Аврору. Она спала на животе, задрав попу, и сжимала в кулаке заячье ухо. Потом я вернулась к маме и открыла в телефоне банк.
— Смотри, мам.
Сначала она отмахнулась, потом всё-таки надела очки. Я листала: январь, февраль, март… Строчки были одинаковые, как ящики на складе. Пять тысяч триста двенадцать.
— Это за год. А теперь скажи, сколько он дал сверху. Сам. По-людски.
Мама сняла очки.
— Зайца принёс, — сказала она и сама услышала, как это прозвучало.
— С первого декабря с него удерживали бы двадцать три семьсот. Каждый месяц. Пришёл он в начале ноября, мам. А про работу знал с октября.
Мама долго молчала. Потом села у двери на табуретку, прямо в пальто.
— Я думала, он вернётся и тебе будет полегче, — сказала она наконец. — И мне.
— Тебе будет полегче. Только не так.
— А как?
— В субботу он берёт Аврору. На весь день, с десяти до шести. А ты остаёшься дома и лежишь.
Мама посмотрела на меня так, будто я предложила оставить Аврору на остановке.
— Он не возьмёт.
— Он целый месяц всем говорил, что ему, кроме неё, ничего не надо. Пусть возьмёт.
Она наконец застегнула сапоги. У двери обернулась.
— Гордая ты, Устя. Он всё-таки отец.
— Вот пусть и будет, — сказала я. — И ещё, мам. Ключи от этой квартиры — только с моего слова. Никому. Даже ему.
— Да поняла я, — сказала мама и ушла на автобус, не поцеловав меня в щёку, как обычно.
В пятницу в пять утра я была на базе, к восьми открыла лавку, к одиннадцати разложила товар и в первый тихий час села с телефоном на ящик у обогревателя. Через Госуслуги я до этого подавала только одно заявление — на алименты, прошлой зимой — и нужную кнопку искала долго. Нашла. В поле для текста написала, как умела: должник с первого декабря трудоустроен в ООО «Северный распределительный центр», прошу направить исполнительный документ по новому месту работы. Название я переписала с той самой фотографии — накануне вечером он прислал её мне ещё раз, с тремя восклицательными знаками. Через двадцать минут пришло уведомление: «Заявление зарегистрировано».
Я убрала телефон и взвесила старушке полкило свёклы. Руки не дрожали. Я ждала, что будут, и удивилась, что нет. Потом позвонила сменщице и впервые за год попросила её выйти в субботу с утра и поторговать, пока я не приду.
Вечером, когда мама уехала, я собрала две сумки. В его спортивную сложила всё, что он успел у меня оставить: синюю бритву, зарядку, свитер, который однажды повесил на спинку стула, «чтобы не таскать туда-сюда», и пачку сигарет, найденную на балконе. Во вторую, Аврорину, с утятами, — шесть подгузников, влажные салфетки, две баночки пюре, термос с кашей, запасные колготки, кофту и непромокаемые штаны для прогулки. Потом вырвала лист из лавочной тетради и написала:
«10:00 — каша (в термосе). Прогулка. 12:30 — сон 1,5–2 часа, можно в коляске. Подгузник — каждые 3 часа и после сна. 15:00 — пюре, вода. Соки из пакетиков не давать. Если плачет и трёт уши — звони. В 18:00 — дома».
Перечитала и подумала, что пишу инструкцию к собственному ребёнку, как к стиральной машине. А потом — что для человека, который за всю её жизнь поменял ей подгузник, может, раза два, так оно и есть. Сложила лист вчетверо и сунула в боковой карман сумки с утятами.
В субботу мама приехала к половине восьмого, как всегда, хотя я её не звала. Сказала, что не может лежать дома и думать. Села на кухне, налила себе чаю и так к нему и не притронулась. Потом молча одела Аврору в розовый комбинезон и стала ждать вместе со мной.
Давид позвонил в дверь в десять минут одиннадцатого. Без зайца, без сока, в хорошем настроении. Я открыла, и он, ещё не разувшись, спросил:
— Ну что, решила?
Я протянула ему спортивную сумку.
— Твоя. Бритва внутри.
Он взял сумку машинально и посмотрел на неё так, будто видел впервые.
— Не понял.
— И ключ, — сказала я. — Тот, что тебе мама дала.
— Устя…
— Лист я не отозвала, — сказала я. — Вчера написала приставу, что у тебя с декабря новое место работы. Название взяла с твоего пропуска.
Сначала он, кажется, правда не понял. Лицо у него стало такое же, с каким он когда-то разглядывал квитанции за свет, будто там написано не по-русски. Потом понял.
— Ты что сделала? — тихо сказал он. — Я к тебе пришёл. Сам. Да я, можно сказать, на коленях приполз. Год у матери на раскладушке. Я своё отстрадал, Устя, я за свою ошибку заплатил, у меня каждый месяц с зарплаты удерживали, как с последнего… Я эту лавку тебе на себе поднимал, ночами на базу возил… А ты меня — приставам? Перед новой работой? Как должника?
— Двадцать три тысячи в месяц, — сказала я. — Это ей, а не мне.
— Да я бы сам давал!
— Давай сверху. Я не против. А лист останется.
Он посмотрел поверх моего плеча — туда, где в дверях кухни стояла мама.
— Клавдия Тимуровна. Ну хоть вы ей скажите.
Мама держалась за дверной косяк. Я видела, что ей хочется что-то сказать, может быть, то же самое, что она повторяла мне все эти недели. Она перевела взгляд с него на сумку у него в руке, потом на меня.
— Я, Давид, этих суббот год не видела, — сказала она. — Вот и всё, что я скажу.
И ушла обратно на кухню.
Он остался стоять в прихожей с сумкой. Я сняла с крючка вторую, с утятами, и поставила у его ног.
— Суббота твоя, — сказала я. — С десяти до шести. Тут всё: еда, подгузники, одежда. Список в боковом кармане. Коляска на площадке. Захочешь чаще — договоримся. Только забираешь сам и возвращаешь сам, к двери.
— Это что? — Он несильно толкнул сумку носком ботинка. — Ты мне смены расписала? Как у себя в лавке?
— Ты сказал, что тебе, кроме неё, ничего не надо, — ответила я. — Вот она.
Из комнаты, топая, вышла Аврора — в розовом комбинезоне и одном ботинке. Второй она несла в руке. Увидела его, остановилась, подумала и сказала слово, которому мама научила её за эти недели:
— Па!
Давид смотрел на неё. Я смотрела на него и думала, что за этот месяц он слишком много раз повторил «только дочь» — маме, мне и, наверное, себе тоже. И вот она стояла в прихожей в одном ботинке и ждала, а на кухне сидела мама, перед которой он целый месяц мыл за собой посуду. Сказать сейчас «я не за этим пришёл» он не мог. И я видела, что он это понял.
— Так ты меня прощаешь или нет? — вдруг спросил он.
— Я даю тебе дочь на день, — сказала я. — Больше у меня для тебя ничего нет.
Он постоял ещё секунду. Потом сунул руку в карман куртки, достал ключ с маленькой металлической машинкой и положил на полку для обуви — туда же, где ключ лежал прошлой осенью. Присел и неловко натянул Авроре второй ботинок, сначала перепутав правый с левым. Взял её на руки, повесил на одно плечо свою сумку, на другое — с утятами, и вышел на площадку, где стояла коляска.
Я закрыла за ним дверь, взяла с полки ключ и положила в карман. Мама так и сидела на кухне над остывшим чаем.
— Иди домой, мам, — сказала я. — Ложись.
— Он её к обеду вернёт, — сказала мама.
— В шесть, — сказала я. — Список у него.
В лавку я вышла без двадцати одиннадцать. Во дворе у детской площадки Давид пытался одной рукой разложить коляску. Аврора сидела на сгибе другой руки и с интересом смотрела, как коляска складывается обратно. Обе сумки лежали на мокрой скамейке. Я знала, как это делается: нажать красную кнопку на ручке и потянуть на себя. Я прошла мимо по другой стороне двора, к остановке, и не обернулась.
В лавке сменщица взвешивала женщине морковь, а у прилавка уже ждал наш постоянный дед, который всегда берёт три луковицы и спрашивает, почему нельзя две по цене одной. Я надела фартук, и телефон в кармане дрогнул.
«Как эта коляска раскладывается??»
Я написала: «Красная кнопка на ручке. На себя». Убрала телефон обратно в карман фартука и спросила деда, сколько ему сегодня луковиц.


















