– Ты чего в моих бумагах роешься? Я пока ещё в своём уме, Оксана, опекуны мне не нужны.
Я стояла у комода на веранде с листком в руке. Листок был сложен вчетверо и лежал в жестяной коробке из-под печенья, под квитанциями за свет и открыткой из Анапы, которую свекрови кто-то прислал ещё при Ельцине. Искала я вообще-то полис. В понедельник Римме Аркадьевне к кардиологу, а полис у неё всегда «где-то тут».
Нашла завещание. Копию, с печатью нотариуса и датой в июне.
Дача в садовом товариществе «Рассвет», дом и участок – внуку. Артёму. Тёме, сыну Ларисы, который восьмой год живёт в Германии и за эти восемь лет приезжал два раза. Второй раз как раз в июне, на десять дней.
– Римма Аркадьевна, это что?
– Это моё. – Она забрала листок и сунула в карман халата. – Коробку на место поставь.
– Я спрашиваю, что это такое.
– Читать умеешь? Вот и прочитала.
Села на табуретку у двери и стала натягивать галоши, будто разговор окончен и пора идти поливать. Галоши были Витины, сорок третьего размера, она носила их с шерстяными носками даже в августе. Я почему-то смотрела на эти носки, а не на неё.
– Три года, – сказала я. – Три года мы сюда каждую субботу. Крышу перекрыли за девяносто три тысячи четыреста, вы сами просили, над кроватью текло. Витя насос поменял. Окна я вам весной мыла, таблетки по коробочкам раскладываю на неделю вперёд. А вы в июне к нотариусу. И нам ни слова.
– А я обязана докладывать?
– Вите хоть сказали бы. Он сын.
– Зачем Вите? У Вити квартира есть. У вас двушка, у Насти своя однушка, ипотечная, но своя. А Тёма там один, на чужой земле. Ему корни нужны. Чтобы было куда вернуться.
– Он сюда не вернётся. Он кабачок от огурца не отличит.
– Это не тебе решать.
– Да я и не решаю. Я спрашиваю, зачем мы тогда три года ездили.
Она подняла на меня глаза. Взгляд был не злой даже, обиженный скорее.
– Я вас не заставляла, – сказала она. – Не хотели бы – не ездили.
– Вы же сами звонили. Каждую пятницу: «Вы завтра во сколько?»
– Звонила. Потому что мать. Мать имеет право позвонить.
– А мы, значит, права не имеем знать, что тут делается?
– Оксана, я пока ещё в своём уме. Дача моя. Кому хочу, тому и оставлю. Хоть кошке.
Кошки у неё, кстати, не было. Была соседская, рыжая, приходила пить из бочки с дождевой водой. Сидела на крышке и смотрела на нас обеих.
Я поставила коробку обратно в комод. Полис так и не нашла, пришлось потом в поликлинике по паспорту записывать. А Витя всё это время косил за баней и ничего не слышал, у него триммер орёт так, что соседи жалуются.
***
Ехали домой молча. Витя включил радио, там какой-то мужик пел про дальнобойщиков, долго, куплетов на десять. На повороте у Кузьминок бабка продавала грибы из ведра, Витя притормозил по привычке и поехал дальше.
– Ну говори, – сказал он. – Я же вижу.
Я рассказала. Он слушал, глядя на дорогу, только на светофоре перед мостом взял у меня телефон, на который я сфотографировала листок, пока свекровь ходила в дом за кружкой. Да, сфотографировала. Можете осуждать.
Читал долго. Сзади сигналили.
– Вить, зелёный.
– Вижу.
Тронулся. Ещё километров пять молчал.
– Ну это её дача, Оксан, – сказал наконец. – Её право.
– Я не спорю про право. Я про то, что она нам в глаза смотрела каждую субботу. Пироги пекла. «Витенька, отдохни». А в июне уже всё подписала.
– Тёму она растила. Лариска по сменам на хлебозаводе, а он тут, на даче, всё лето, с трёх лет до четырнадцати. Она его на велосипеде кататься учила. Меня, знаешь, никто на даче не учил, я в лагерь ездил.
Сказал вроде спокойно, а сам переключал передачу так, что коробка хрустела.
– Ты на неё не злишься?
– Не знаю. Наверно, злюсь. Только толку.
Дома я разбирала сумку и обнаружила, что забыла на даче свой секатор. Хороший, японский, Настя дарила на Восьмое марта. Ну и ладно, подумала, в следующую субботу заберу.
А потом полночи лежала и думала: а может, я и правда не в своё дело лезу? Её жизнь, её Тёма, её шесть соток, а я со своими коробочками для таблеток. Вы скажете, дача – не квартира, домик с верандой да грядки. Скажете, мелочь. Я тоже себе это говорила, ворочаясь. Витя храпел. В три часа ночи пошла на кухню, выпила воды и зачем-то съела холодную котлету прямо из сковородки.
Кому нужнее корни
Позвонила я Ларисе в среду. Хотя нет, во вторник, в среду у меня смена до восьми, а у них там разница во времени, я бы не успела.
Лариса ответила по видео. Сидела на кухне, за спиной белая стена и полка с банками, подписанными не по-нашему. Выглядела хорошо, загорелая. Сказала, что только с работы, что устала, и спросила, что случилось, с мамой что-то?
– С мамой всё нормально. Лариса, ты про завещание знала?
Она помолчала. Поправила волосы.
– Ну знала. А что?
– Как что? Мы три года к ней каждую субботу.
– Оксан, ты меня извини, но вы что, на наследство рассчитывали? Это мамино. Она взрослый человек.
– Мы не рассчитывали. Мы вообще об этом не думали. Я узнала случайно.
– В шкатулке рылась, мама сказала.
– Полис искала.
– Ну да, ну да.
Вот это её «ну да, ну да» я, наверно, до конца жизни запомню. Хотя у меня память дырявая, я даже не помню, что ей на это ответила. Кажется, что-то про крышу.
– Тёма сам ничего не просил, – сказала Лариса. – Это мама так захотела. Он узнал вообще в июле. Ему даже неловко.
– Позвонить ей ему неловко? Она говорит, он как в июне уехал, так ни разу и не позвонил.
– Он работает, Оксан. Ты не представляешь, какая тут работа. Это не у вас.
– У нас тоже работа. Я в субботу в пять утра встаю, чтобы к девяти быть у неё.
– Так никто ж не заставляет.
Ещё одна. Я уже начала эту фразу коллекционировать.
– Слушай, – сказала Лариса, как ни в чём не бывало, – ей капли глазные нужны, она говорила, по рецепту, я название не помню. Купишь в субботу? Я потом переведу. Ну, как-нибудь переведу, ты скажи сколько.
Я сказала, что посмотрю. И отключилась первой.
Минут пять потом сидела с телефоном в руке. На экране висело её лицо, застывшее на полуслове, с открытым ртом, это приложение так иногда делает. Неприятное, если честно, лицо получилось. Я его смахнула.
***
В четверг после работы пошла на бесплатную консультацию. У нас при районной администрации по четвергам принимает юрист, молодой, лет тридцати, в свитере с оленями, хотя на улице было плюс двадцать два. В кабинете пахло жареным луком из столовой через стенку, а на подоконнике стояла банка с отростками традесканции в мутной воде.
У меня в лаборатории, кстати, тоже такая банка стоит, Гульнара разводит. Она вообще всё подряд разводит, у неё на столе между гипсовыми моделями челюстей растёт лимон из косточки, уже четвёртый год, и ни одного лимона. Ну, к делу это не относится.
Юрист выслушал, посмотрел фотографию.
– Тут всё чисто, – сказал он. – Завещание – право вашей свекрови. Пока она жива, ни вы, ни муж, ни этот внук никаких прав на дачу не имеете. И переписать его она может хоть завтра, хоть десять раз подряд.
– А крыша? Мы же деньги вложили.
– Расписка есть? Договор?
– Какой договор, это свекровь.
– Тогда это помощь. Подарок, по сути. Взыскать не получится, и я бы не советовал даже пробовать, только родню насмешите.
– А если мы перестанем ездить?
Он снял колпачок с ручки и надел обратно.
– Она сама себя обслуживает? Ходит, готовит, до магазина дойти может?
– Ходит. С палочкой, но ходит. Автолавка в товариществе по вторникам, соседи рядом.
– Тогда это ваше решение. Закон не обязывает взрослых детей каждую субботу ездить на дачу. Содержать родителей обязаны, если те нетрудоспособны и нуждаются, и то это через суд решается, если до суда дошло. А совесть, – он пожал плечами, – это не ко мне.
Вечером я пересказала всё Вите. Он ел суп и кивал. Потом отложил ложку.
– Я ей сегодня звонил. Сам. Спросил, правда ли.
– И что?
– Говорит: «А вы ради дачи, что ли, ездили? Я так и думала». – Витя повертел ложку в пальцах. – Я ей: мам, ты чего. А она: «Ну а чего тогда шумите».
Он сидел над остывшим супом, и мне вдруг стало его жалко, больше, чем себя. Пятьдесят пять лет мужику. А сидит как пацан, которого не взяли играть.
– Вить, давай в субботу не поедем.
– Совсем?
– В эту не поедем. А там посмотрим.
Он долго молчал. Потом сказал «ладно» и пошёл мыть тарелку руками, хотя у нас посудомойка. Он всегда так делает, когда не хочет разговаривать.
Я потом ещё час сидела в телефоне и смотрела прогноз на выходные. Обещали солнце. Хорошая погода для огорода, подумала я и разозлилась на себя за эту мысль.
Суббота без грядок
Свекровь позвонила в пять минут девятого.
– Вы выехали? Хлеба нет, и творог кончился. И пусть Витя плоскогубцы захватит, у меня в бане кран капает.
– Римма Аркадьевна, мы сегодня не приедем.
– Заболел кто?
– Никто не заболел.
– А чего тогда?
– Не приедем. Позвоните Тёме.
Сказала и сама испугалась. Грубо вышло, гораздо грубее, чем я репетировала. Ночью я придумывала совсем другое, мягкое, про то, что нам надо отдохнуть, что у Вити спина.

В трубке было тихо. Потом она сказала:
– Ну и не надо. Я пока ещё в своём уме, сама до автолавки дойду.
И положила трубку. Автолавка, между прочим, ходит по вторникам, а была суббота.
Потом она позвонила Вите. Он ушёл с телефоном на балкон, и через стекло я слышала только обрывки. «Мам». «Мам, ну устали мы». «Нет, не из-за этого». Минут десять. Вернулся красный и сразу полез за отвёрткой, сказал, что давно пора дверцу на шкафу подтянуть. Подтягивал до обеда.
Днём в семейном чате «Родня» Лариса написала, что некоторые бросили пожилого человека одного на даче. Без имён. Поставила три восклицательных знака. Тётя Валя из Тамбова, Витина двоюродная, ответила сердечком, непонятно кому. Я звук у чата выключила.
Сходила в «Пятёрочку», хотя ничего особенного не надо было. Купила зачем-то сливочное масло, а у нас в холодильнике лежали две пачки. Три года я не видела свой район в субботу утром. Оказалось, у подъезда открыли пекарню, а на остановке двадцать седьмой маршрутки поставили новую будку, стеклянную, уже кто-то поцарапал на ней сердечко с буквами.
Вечером позвонила Настя.
– Мам, вы что, не на даче? Мне бабушка звонила, жаловалась. Говорит, вы её бросили из-за какой-то бумажки.
– Из-за какой-то бумажки, – повторила я. – Ну да.
– Мам, ну она старая. Ну написала и написала, что ты как маленькая. Тёмка всё равно эту дачу продаст через полгода после того, как, ну. Ты сама знаешь.
– Знаю. Я не про дачу.
– А про что тогда?
Я не смогла ей объяснить. Начала, сбилась, сказала, что у меня котлеты горят. Котлет не было. Настя, по-моему, обиделась, но виду не подала, рассказала про своего начальника и попрощалась.
***
В воскресенье вечером позвонила Зоя, соседка свекрови по участку. Мы с ней не то чтобы дружили, но телефонами обменялись года два назад, на всякий случай.
– Оксан, ты не подумай, я не лезу, – начала она, и сразу стало понятно, что лезет. – Твоя вчера весь день на лавке у калитки просидела. Ждала, видно. Потом ко мне пришла за хлебом, я ей полбуханки дала и банку кабачковой икры.
– Спасибо, тёть Зой.
– Да не за что. Она у меня чай пила и всё рассказала. Плакала, между прочим. Говорит, Тёмочка как уехал, ни разу не позвонил, одна Лариска звонит, и то про деньги. – Зоя помолчала. – А это мой Колька её в июне к нотариусу возил, знаешь? В город. Она просила вам не говорить. Он и не говорил. А теперь я говорю, потому что противно мне это всё. Он её там два часа в машине ждал, у нотариуса очередь была. Она ему потом пятьсот рублей сунула на бензин, он не взял.
Вот так я узнала, как она туда добиралась. Я-то думала, Тёма отвёз, пока гостил. А Тёма, по словам Зои, все десять дней лежал в гамаке с ноутбуком и один раз сходил на речку.
– Она сказала, почему ему?
– Сказала, ты её поймёшь, когда у тебя внуки будут. И что Витя крепкий, а Тёмочка там без своего угла пропадёт.
Внуков у меня пока нет. Может, и правда пойму. А может, и нет.
Во вторник свекровь позвонила мне сама. Голос был другой, тихий, растерянный какой-то.
– Ксана. – Она меня так никогда не звала, только Оксаной. – Я таблетки не разберу. Ты на эту неделю не разложила. Белая маленькая, она утром или вечером?
– Утром. И половинку жёлтой. А вечером розовую и капсулу.
– Розовую. Ага. Подожди, запишу. Ручка не пишет.
Ручку она искала минуты три. Я слышала, как она двигает что-то на столе, вздыхает, что-то роняет и бормочет себе под нос. Потом записала, переспросила два раза про жёлтую. Сказала «спасибо» и не попрощалась.
Вы бы поехали? Я в ту ночь почти поехала. В пятом часу встала, оделась, взяла ключи от машины и села в коридоре на пуфик, в куртке. Сидела, наверно, полчаса, смотрела на тапочки. Потом Витя вышел в туалет, увидел меня и ничего не спросил. Снял с меня куртку и повесил на крючок.
Пирог с капустой
Обычно мы перевозили её в городскую квартиру к Покрову. В этом году заморозки пришли раньше, в начале октября, в доме по ночам стало плюс двенадцать, а печку она топить уже не может, руки не те.
Лариса из своей Германии заказала ей такси, но такси в товарищество не поехало. После дождей дорогу развезло, водитель позвонил с трассы и сказал, пусть бабушка выходит к остановке. С двумя сумками и палочкой, ага. Тёма, как написала Лариса в чате, был «на проекте».
В четверг вечером свекровь позвонила Вите. Не мне. Сама попросила: забери.
Витя посмотрел на меня.
– Поезжай, – сказала я. – Это же не суббота.
– А ты?
– А я нет.
Он отпросился с работы и в пятницу уехал один. Вернулся поздно, сел на кухне, не раздеваясь, даже ботинки не снял.
– Ну?
– Довёз. В квартире батареи ещё холодные, я ей обогреватель свой из гаража закинул. – Он почесал щёку. – Она в машине всю дорогу молчала. А у подъезда вдруг говорит: «Я к нотариусу схожу. На тебя перепишу».
– А ты?
– Сказал: мам, делай как знаешь.
– А она?
– А она говорит: «Поняла я, Витя, кто ездит, а кто открытки шлёт. Я пока ещё в своём уме». И пошла. Сама. Сумку до лифта донести не дала.
– А про меня что-нибудь говорила?
– Один раз спросила, не болеешь ли ты. Я сказал, не болеешь. Она кивнула. Больше ничего.
Я подумала, что раньше она про меня вообще никогда не спрашивала, болею я или нет. Мы приезжали, и всё. Как электричество в розетке.
Витя рассказал ещё, что в квартире у неё на подоконнике засохла вся герань, потому что с мая никто не поливал, и что она, увидев это, долго стояла в пальто посреди комнаты. Потом сказала: «Ну вот, и тут всё без меня пропало». И пошла ставить чайник.
Мы посидели. Я разогрела ему гречку с подливой. Он ел и смотрел в окно, а там в доме напротив кто-то уже повесил на балконе гирлянду, хотя до Нового года больше двух месяцев. Мигала синим и красным, синим и красным, я потом штору задёрнула.
– Ты рада? – спросил Витя.
– Чему?
– Ну. Что она поняла.
– Не знаю, Вить. Мне кажется, она поняла не то.
Он не стал спрашивать, что я имею в виду. Доел и пошёл спать.
***
В воскресенье свекровь позвонила мне.
– Оксана, вы приходите сегодня. Я пирог с капустой поставила. Витя любит.
– Спасибо, Римма Аркадьевна.
– Так придёте?
– Не знаю.
– Я ж всё поняла. Я Вите сказала, он тебе, наверно, передал. Перепишу на него, схожу на той неделе. Ну чего ты ещё хочешь? Чего вам ещё надо-то?
Вот тут меня и задело. Не пирог и не нотариус, а это её «чего вам ещё надо». Будто мы три года торговались, а теперь цену назвали.
– Римма Аркадьевна, мы не за дачу ездили.
– А за чем?
– За вами.
– Ну так и езжайте.
– Вы ж сами говорили, никто не заставлял.
Она помолчала. Потом сказала, что пирог остынет и что если мы не хотим, то и не надо, она его соседке с пятого этажа отдаст. Может, и отдала. Не знаю, не спрашивала.
Сейчас середина ноября. Витя ездит к ней по средам после работы, на машине это минут двадцать. Возит продукты, раскладывает таблетки, научился, у него даже табличка в телефоне есть, что когда. Я не езжу. Иногда передаю через него банку варенья или пирожки, она через него передаёт «спасибо». На словах. Мне ни разу не позвонила.
К нотариусу она так и не сходила. Или сходила, мы не знаем. Витя не спрашивает, а я тем более.
Лариса удалила нас из «Родни». Витя с сестрой не разговаривает с конца сентября. Позавчера у неё был день рождения, он полвечера сидел с телефоном в руке и так ничего и не написал. Тёма не позвонил ни разу, ни бабушке, ни нам. Хотя с чего бы ему нам звонить.
Секатор мой так и остался на веранде, на гвозде у двери. Если Зоин Колька не прибрал. Весной, может, заберу. А может, это уже будет Тёмина веранда, и тогда пусть висит.
Иногда мне кажется, что надо было по-другому. Не рыться в той коробке, не звонить Ларисе, не говорить свекрови в трубку «позвоните Тёме». Ездить дальше и молчать. Дача досталась бы Тёме, зато у Вити была бы мать, которая ждёт его по субботам, а не та, что сидит одна с пирогом и не понимает, за что её наказали.
А иногда думаю, что иначе было нельзя.


















