— Он тебе сказал, что это его жильё? — рассмеялась я, глядя на новую пассию мужа, пытающуюся выгнать меня из моей же квартиры.
Она стояла посреди спальни с моим синим платьем в руках. На полу лежала раскрытая клетчатая сумка, с такими в девяностые на оптовый рынок ездили, и в ней уже были мои кофты, сложенные ровнее, чем я сама их когда-нибудь складывала.
— А чьё же ещё? — нисколько не смутилась гостья. — Гена тут прописан, всю жизнь тут живёт. Он сказал, вы к матери переехали, а вещи частями вывозите. Попросил меня остальное собрать, чтобы в воскресенье одним рейсом отвезти.
— Заботливый какой.
— А что тянуть? Вам же самой удобнее.
— Платье повесь обратно, пожалуйста. Оно на плечиках висело.
Она посмотрела на платье, потом на меня, но в шкаф его всё-таки повесила. Женщина она, видно, была аккуратная и чужие вещи на пол не бросала, даже когда выселяла хозяйку.
— Тебя как зовут?
— Кристина.
— А я Людмила. Хотя Гена, наверное, говорил.
— Говорил, что Люда. И что вы в Рыбинск уехали.
В Рыбинск я действительно собиралась. Там живёт мама, ей семьдесят шесть, и раз в две недели я езжу к ней с пятницы до воскресенья: полы, аптека, разговоры про соседку, которая опять что-то не то сказала. Гена об этом прекрасно знал. Только утром мама позвонила и сообщила, что Серёжа, мой младший брат, забирает её к себе в Тутаев правнучку показать. Я отпросилась с работы пораньше, чтобы наконец разобрать антресоли, открыла дверь своим ключом и увидела в прихожей чужие белые кроссовки и детский самокат.
— Я никуда не переехала, — сказала я. — Мама к брату поехала, а я дома. И жить здесь собираюсь дальше.
— Подождите, — Кристина села на край кровати, спохватилась и встала. — Гена сказал, вы всё решили. Что вы давно как соседи живёте и сами предложили разъехаться.
— Гена мне две недели назад сообщил, что ему надо пожить отдельно и подумать. Собрал спортивную сумку и уехал к другу Славке на дачу баню доделывать.
— Он у меня с тех пор на кухне на раскладушке спит, — Кристина нахмурилась. — Говорил, вы ему тут житья не даёте.
— Ну, значит, баня у Славки подождёт.
Кристина достала телефон. Мне Гена все эти две недели отвечал через раз, а если отвечал, то коротко и вполголоса, будто у Славки на даче кто-то спит. Ей он ответил после первого гудка.
— Кристиночка, ты уже там? Я ж говорил, вместе в воскресенье поедем.
— Гена, я тут не одна, — сказала она и включила громкую связь.
— С Егором, что ли?
— Здравствуй, Гена, — сказала я. — Как баня?
В трубке стало так тихо, что я расслышала, как у него где-то рядом бормочет радио.
— Люда? А ты чего не в Рыбинске?
— Приезжай. Тут две женщины, и обеим интересно, кто из нас где живёт.
Ехать ему было минут сорок, и эти сорок минут мы с Кристиной провели на кухне. Выгонять её я не стала. Во-первых, она бы и сама не ушла, пока не услышит Гену. Во-вторых, мне тоже было что у него спросить, и спрашивать я хотела при ней, а не по очереди за спиной.
— Сумку я заберу, — сказала Кристина. — Она моя, я в ней Егоркины зимние вещи храню.
— Забирай. Мне чужого не надо.
— А самокат я специально привезла. Думала, пусть уже тут стоит. Егор в выходные придёт и сразу как дома.
Сказала она это без всякого вызова, просто как есть, и от этого мне стало даже неловко. Я налила ей воды, потому что ничего умнее в такой ситуации предложить не догадалась.
— Сколько Егору?
— Одиннадцать, в пятом классе. Мы с ним однушку снимаем в Брагине, двадцать восемь тысяч плюс свет. Я хозяйке позавчера сказала, что с первого числа съезжаю.
— Не поторопилась?
— Гена же говорил, тут всё решено. Хозяйка сразу новых жильцов нашла, завтра на просмотр приводит.
Ей было около сорока, может, чуть меньше. Обычная женщина в джинсах и сером свитере, с лицом человека, который давно сам за всё платит и привык заранее считать, на что хватит до зарплаты. Совсем не та, которую себе рисуешь, когда думаешь про любовницу мужа.
— Давно вы с ним?
— С весны. Он мне на сервисе машину чинил, у меня Солярис старый, вечно что-нибудь стучит. Разговорились. Он хороший, вы не думайте. Егору велосипед перебрал, полку мне в прихожей повесил.
— И как, не криво?
Кристина подумала.
— Вроде нормально. А что?
— Ничего. Значит, для тебя он старался.
Гена приехал с пакетом из «Пятёрочки», в котором лежали мандарины. Зачем он их купил, я так и не поняла. Наверное, растерялся у кассы и решил, что с пустыми руками в такой момент неприлично. Он поставил пакет на стол, сел на своё обычное место у холодильника и сразу сделал лицо человека, которого все неправильно поняли.
— Люда, давай без скандала.
— Я и не скандалю. Ты сказал Кристине, что эта квартира твоя?
— Я сказал, что я тут живу.
— Хозяином ты себя называл, — поправила Кристина. — И что Люда к матери уезжает, потому что мать старая и за ней уход нужен.
— А что, неправда? — Гена развёл руками. — Тёще семьдесят шесть.
— Маме нужна помощь по выходным, — сказала я. — А тебе, выходит, нужна моя квартира целиком.
— Почему это твоя? Мы тут двадцать восемь лет живём. Всё общее.
Я сходила в комнату и вернулась с синей папкой, в которой у меня лежат документы на квартиру. Кристина взяла верхний лист и начала читать вслух, медленно, как читают люди, которые хотят разобраться, а не поспорить.
— Даритель Зуева Анна Степановна. Одаряемая Зуева Людмила Сергеевна. Девяносто шестой год. А Зуева это кто?
— Это я до замужества. А Анна Степановна моя бабушка. Она мне эту квартиру подарила, когда я в институте училась, а сама к маме в Рыбинск переехала. С Геной мы через два года познакомились.
— Через полтора, — буркнул Гена.
— Ему виднее. Он сюда пришёл на всё готовое, с одним чемоданом и магнитофоном.
— А ремонт кто делал? — Гена повысил голос. — Я тут всё своими руками.
— Своими руками ты повесил полку в ванной. С неё шампунь до сих пор сам уезжает, я его на стиральную машину ставлю. А ремонт в двенадцатом году мы мастерам заказывали, ты тогда месяц у Вали жил, потому что у тебя от краски голова болела.
— Хорошо, — Гена заёрзал. — А прописка? Я тут прописан. Меня отсюда никто не выпишет.
— Ну да. А у меня в паспорте штамп, что я замужем. Оказывается, тоже не всё про жизнь говорит.
Кристина положила договор на стол и посмотрела на Гену так, как моя мама смотрит на квитанцию за свет, когда там сумма больше обычного.
— Ген, а машина?
— Машина моя, — оживился он. — Киа, шестнадцатого года, сам выбирал.
— В браке купленная, — сказала я. — Значит, пополам. Половина его, половина моя.
— А дача? — продолжала Кристина. — Ты говорил, летом на дачу поедем, Егору гамак повесим.
— Дача Валина, — тихо сказал Гена.
— Это кто ещё?
— Сестра его, Валентина, — ответила я. — Только это не дача, а её дом в Норском, она там круглый год живёт. Гену она туда пускает забор красить, и то под присмотром.
Кристина помолчала, потом спросила без всякой злости, просто чтобы прояснить:
— Ген, а у тебя вообще своё что-нибудь есть?
— Голова у меня на плечах, руки. Мало, что ли?
— Руки и у меня свои, — сказала Кристина. — Я ими позавчера хозяйке ключи от квартиры отдать пообещала.
Она пошла в спальню, вытряхнула мои кофты на кровать, застегнула сумку и вынесла её в прихожую. Потом взяла самокат. Гена побежал следом.
— Кристин, ну подожди. Найдём что-нибудь. Снимем двушку, я подработаю.
— На что снимем? На твою половину машины?
Дверь за ней хлопнула так, что качнулась вешалка. Гена постоял у порога, посмотрел на меня, потом на дверь.
— Ты за ней не пойдёшь? — спросила я.
— А ты меня не держишь?
— Ты же подумать хотел. Вот и думай.
Он ушёл следом. Я вернулась в спальню и стала раскладывать кофты обратно по полкам. Сложены они были так ровно, что даже жалко было трогать. На кухонном столе остался пакет с мандаринами.
Сыну я позвонила вечером. Артёму двадцать семь, он живёт с женой на другом конце города, работает электриком и разговоры по телефону не любит с детства.
— Мам, привет. Случилось что-то?
— Отец ушёл к другой женщине.
— Это я знаю.
— Откуда?
— Он мне ещё в сентябре говорил. Просил тебе не рассказывать, обещал, что сам скажет.
— И ты полтора месяца молчал?
— Мам, он отец. Я думал, у него пройдёт. Мне в это лезть не хотелось.
— Сегодня его Кристина приходила. Мои вещи в сумку складывала.
Артём долго молчал. Я слышала, как у него на кухне шумит вода и невестка что-то спрашивает про ужин.
— Ты сама-то как? — спросил он наконец.
— Нормально.
— Я завтра приеду.
Приехал он в субботу к обеду, обошёл квартиру, зачем-то подёргал входную дверь, посмотрел замок.
— Поменять можно, — сказал он. — Только у отца ключ остался?
— У Кристины. Он ей свой отдал.
— Ну вот. Сначала узнай, имеешь ли ты право, а то он ещё полицию вызовет, он такой.
Потом сел за стол и съел почти все мандарины, пока я рассказывала, как было. Слушал он внимательно, ни разу не перебил и ни разу не сказал ничего плохого про отца. Я на него за это не обиделась. Только когда уходил, уже в прихожей, обнял меня и сказал:
— Если он тебя обидит, звони сразу. Я разговаривать не умею, ты знаешь. Но приеду.
Золовка позвонила в понедельник, в половине восьмого утра, когда я уже стояла в прихожей в куртке.
— Люда, он у меня, — сказала Валентина без всякого приветствия. — Прибежал в пятницу в одиннадцатом часу с одной спортивной сумкой. Та его выставила.
— В курсе. Я при этом была.
— Да ты что? — Валентина даже обрадовалась. — Рассказывай давай.
Я рассказала коротко, на ходу, спускаясь по лестнице. Валентина слушала и охала в нужных местах.
— Баню, говоришь, у Славки доделывал? Да Славка свою баню в позапрошлом году вместе с участком продал, — сказала она. — Ох, Гена, Гена. Шестой десяток, а врёт, как в пятом классе, когда дневник в гараже прятал. Я ж его тогда и нашла, дневник этот.
— Валя, он у тебя надолго?
— А это я у тебя хотела спросить. Ты его забирать будешь?
— Нет.
— Я так и думала, — вздохнула она. — Ладно. Пусть тогда мне сарай перекроет, раз он по баням такой специалист. Крыша третий год течёт.
Валентине шестьдесят три, она давно на пенсии и живёт одна в своём доме в Норском. Гену она, считай, вырастила сама: родители работали в две смены, и восьмилетняя Валя водила младшего брата в садик, потом в школу. Она всю жизнь на него ворчит и всю жизнь его выручает.
Вечером я позвонила Гене сама.
— Давай заявление в ЗАГС подадим. Детей маленьких у нас нет, делить нечего, кроме машины. Разведут за месяц.
— Люд, ну зачем так сразу, — голос у него был усталый и какой-то домашний. — Я же ещё ничего не решил.
— Ты две недели назад всё решил. И Кристине пообещал.
— Кристина это так, ошибка. Я сам не знаю, как вышло. Давай я приеду, поговорим нормально.
— Ты у Вали сарай перекрываешь. Вот и перекрывай.
Бесплатная юридическая консультация у нас в районной администрации работает по вторникам. Принимала там женщина лет шестидесяти, Елена Борисовна, в очках на цепочке. Она полистала мои бумаги и сказала так спокойно, будто речь шла о квитанции за воду:
— Квартира получена вами в дар до брака, это ваше личное имущество, а косметический ремонт за общие деньги мужу долю в ней не даёт, и регистрация собственником его тоже не делает. Пока вы в браке, он вправе там жить, и сменить замок, не дав ему ключ, вы не можете; после развода, если не снимется с учёта сам, суд признает его утратившим право пользования, а вот вселять посторонних без вашего согласия он не вправе и сейчас.

— А если он в ЗАГС не пойдёт?
— Тогда иск мировому судье, раз спора о детях нет. Копию иска отправьте ему заказным письмом, а машину, если договоритесь, разделите соглашением.
Я вышла от неё и впервые за три недели почувствовала, что очень хочу есть. Зашла в столовую при администрации и съела сразу два вторых.
Маме я рассказала только в среду. Тянула до последнего, потому что знала, что она будет переживать, а переживает она всегда одинаково: звонит каждый час и спрашивает, ела ли я.
— Людочка, а что это голос у тебя такой? — спросила она, едва я поздоровалась. — Заболела?
— Мам, мы с Геной разводимся.
— Ох ты. А кто кого?
— Он нашёл другую женщину. Она приходила сюда жить, думала, что квартира его.
— Бабушкина-то квартира? — мама даже рассмеялась. — Да он в неё с одним магнитофоном пришёл, я помню. Бабушка ещё сказала тогда, что магнитофон у него дороже, чем всё остальное.
— Мам, ну хватит.
— А я что? Я ничего. Он к тебе нормально относился, не обижал. Только ни одной полки у тебя в доме ровно не повесил. Бабушка бы это сразу заметила.
— Он теперь у Вали живёт.
— Валя хорошая, — сказала мама. — Валя его на ноги поставит. Ты-то ела сегодня?
Я сказала, что ела, и про два вторых тоже рассказала. Мама успокоилась и до вечера звонила только два раза.
Кристина пришла в четверг вечером. Позвонила в дверь, и когда я открыла, протянула мне ключ на брелоке в виде маленькой гаечки.
— Ваш ключ у меня остался, — сказала она. — Я подумала, вам он нужнее.
— Проходи.
— Да я на минуту.
Но всё-таки прошла, разулась и села на кухне на то же место, где сидела в пятницу.
— Хозяйка новых жильцов отменила, — сообщила она. — Разрешила остаться, только теперь хочет тридцать.
— За то, что передумала?
— За нервы, говорит. Я и спорить не стала.
— А Гена?
— Два раза с цветами приходил. Я не открыла. Егор спросил, где дядя Гена, я сказала, что дядя Гена уехал на дачу баню строить.
Мы обе засмеялись, и после этого говорить стало легче.
— Вы тогда смеялись, — сказала Кристина. — Когда я вам про квартиру сказала. Я думала, вы сейчас в полицию звонить будете или в волосы мне вцепитесь. А вы смеялись. Почему?
— Потому что я Гену знаю. Он на Славкином пятидесятилетии всем рассказывал, что его Киа разгоняется, как гоночная. А у неё сто двадцать три лошадиные силы. Я его с девяносто восьмого года слушаю, у него всегда всё самое большое и самое лучшее. Раньше это было про машину и про зарплату. Теперь вот и до квартиры дошло.
Кристина кивнула и посмотрела на свои руки.
— Я ведь не от большой любви, Людмила, — сказала она. — Вы не подумайте, он мне нравился. Спокойный, руки откуда надо растут, Егора ни разу не обидел. Но мне в марте сорок, сын растёт, а я всё по съёмным с одной сумкой. Мужчина говорит, что квартира есть и жена сама уходит, так почему нет?
— А если бы я правда к маме уехала?
— Жила бы тут, — честно сказала Кристина. — И, наверное, не спрашивала бы ничего.
Я не знала, что на это ответить. Злиться на неё у меня почему-то не получалось.
— Он мне про вас говорил, что вы холодная, — добавила она. — Что вам кроме работы ничего не надо.
— Может, и так. Я завхоз в школе через дорогу. У меня сорок кабинетов и директор, который каждый август удивляется, что у нас парты кончились.
— А он говорил, что вы его не кормите.
— Кормлю двадцать восемь лет. Котлеты по средам, пельмени по пятницам. Он просто не замечает, потому что оно само появляется.
Кристина встала, пошла в прихожую, обулась. Уже взявшись за ручку двери, обернулась.
— Вы извините. Я правда думала, что вы съехали.
— Кофты ты хорошо сложила. Я так не умею.
— Я пять лет в магазине одежды работала, пока в салон связи не перешла. Там за кривую стопку штрафовали.
Гена вернулся в субботу. Ключа у него не было, и он позвонил в дверь, как чужой. Стоял на площадке со своей спортивной сумкой и пакетом, в котором опять лежали мандарины.
— Валя сказала, что сарай подождёт, а её нервы не подождут, — сообщил он. — Я тут прописан. Имею право.
— Никто и не спорит. Проходи. Спать будешь в большой комнате на диване.
Он прошёл, огляделся, будто не был тут год, и первым делом спросил:
— А мандарины где? Я ж в прошлый раз оставлял.
— Артём съел.
— Весь пакет?
— Ему нервы тоже кто-то должен компенсировать.
Неделю мы прожили как соседи по общежитию. Гена сам варил себе пельмени, сам мыл за собой тарелку и ставил её в сушилку так аккуратно, как никогда за все годы не ставил. По вечерам он смотрел телевизор в большой комнате без звука, чтобы мне не мешать, и иногда заглядывал на кухню.
— Люд, может, в кино сходим? Там какой-то фильм про лётчиков идёт.
— Сходи.
— Я с тобой хотел.
— Я в выходные к маме еду.
К маме я в выходные действительно съездила. Вернулась в воскресенье вечером и обнаружила, что в квартире пахнет жареной картошкой, а на плите стоит сковородка, накрытая крышкой.
— Это тебе, — сказал Гена из большой комнаты. — Я поел уже.
— Спасибо.
— Там лук, как ты любишь, прозрачный. Я следил.
Картошка была вкусная. За все годы он жарил её, наверное, раза три, и каждый раз потом неделю об этом вспоминал. В этот раз он не сказал больше ни слова.
В среду я пришла с работы и услышала, что в ванной что-то жужжит. Гена стоял на краю ванны с дрелью, а на стиральной машине лежал строительный уровень, который он, видимо, одолжил у кого-то на сервисе. Полку он снял, дырки заделал и просверлил новые.
— Ты чего?
— Ты сама говорила, что шампунь уезжает.
— Я это пятнадцать лет говорю.
— Вот, — сказал Гена, слезая. — Услышал.
В пятницу Гена принёс с почты конверт. Копию иска я, как положено, отправила ему заказным письмом, хотя жил он в соседней комнате. Конверт он держал двумя пальцами за уголок, будто тот мог укусить.
— Это что?
— Исковое заявление о расторжении брака. Ты в ЗАГС идти не захотел, я пошла в суд.
— Люда, я ж вернулся.
— Потому что тебя Кристина выставила, а Валя у себя не оставила. Если бы Кристина тебя не выставила, ты бы сейчас мои кофты в клетчатые сумки складывал.
— Ну зачем ты так.
— А как надо?
Он сел на своё место у холодильника и долго молчал, вертя конверт.
— Мне пятьдесят пять, — сказал он наконец. — Куда я пойду? У меня ничего нет.
— Половина машины у тебя есть.
— Смешно тебе.
— Я не шучу. Давай так: машину забирай целиком, оформим соглашение о разделе, и свою половину я тебе отдаю. А ты после развода сам снимаешься с регистрации, без всяких судов.
— Машина и так моя.
— Наполовину. Мне юрист всё объяснила. Если не согласишься, тебя снимут с регистрации через суд, а машину поделим, и тебе придётся мне за мою половину деньги отдавать. Или продавать её, а потом делить.
Гена потёр лоб.
— А жить где?
— Валя вчера звонила. Сказала, если сарай перекроешь, пустит пожить. И что телевизор себе купишь сам, свой она тебе больше не отдаст.
— Она ж меня выгнала.
— Выгнала, потому что ты у неё за неделю ни одного листа шифера не положил, а телевизор к себе на веранду утащил. Это её слова, не мои.
Он долго смотрел на конверт, потом на меня.
— А Артёму ты что скажешь?
— Скажу, как было.
— Скажи хотя бы, что я сам ушёл.
— Гена, так оно и было. В октябре, со спортивной сумкой, к Славке баню доделывать.
Он невесело хмыкнул. Потом встал, пошёл в большую комнату, и я слышала, как он вытаскивает из шкафа свои рубашки и складывает их в сумку, комкая, как всегда, рукавами внутрь. Собирался он долго, наверное, с час. Потом вышел в прихожую уже одетый, положил на тумбочку квитанции за коммуналку, которые зачем-то всю неделю держал у себя, и взялся за ручку двери.
— Люд, полку-то я ровно сделал?
— Сейчас проверю.
Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Я пошла в ванную, сняла со стиральной машины шампунь и поставила его на полку. Шампунь стоял на ней и никуда не ехал.


















