Она позвонила в среду, около полудня. Я как раз раскладывала по папкам смету на новый объект — частный участок в Подмосковье, заказчик хотел японский сад, мы с Андреем уже третью неделю прорабатывали материалы и водоёмы. Телефон лежал экраном вверх, высветилось имя, и я несколько секунд просто смотрела на него. Алина. Десять лет — и вдруг Алина.
Я взяла трубку.
* * *
Расскажу сначала, что было до. Не потому что хочется — просто без этого ничего не понять.
Мне было двадцать четыре, когда всё случилось. Денис был рядом три года — познакомились, когда мне исполнился двадцать один. Не скажу, что это была великая любовь из книжек, но это было настоящее. Он знал, как я пью чай — без сахара, с кусочком имбиря. Я знала, что он боится стоматологов и никогда в этом не признается. Три года — это уже не встречаться, это уже жить рядом, даже если формально в разных квартирах.
Алина старше меня на три года. Яркая, громкая, умеющая заходить в комнату так, что все оборачивались. Я всю жизнь была другой — тихой, с карандашом за ухом, с блокнотом, в котором рисовала планы участков ещё с пятнадцати лет. Мы с ней никогда не были особенно близки, но я считала: сестра есть сестра. Это что-то значит.
Оказалось — нет.
Я узнала не от неё. Мама позвонила, голос странный, и с третьего слова я уже поняла, что она боится мне это говорить. Денис и Алина. Давно, оказывается. Несколько месяцев уже. Пока я считала, что у нас всё хорошо, пока планировала переезд в его сторону города.
Я не кричала. Не плакала при маме. Положила трубку, постояла у окна минут пять, потом достала блокнот и начала рисовать. Не знаю что — просто линии, контуры, что-то похожее на изгородь. Руки сами нашли себе занятие, пока голова разбиралась с тем, что произошло.
Денис позвонил вечером. Объяснял. Я слушала — ровно, до конца. Потом ответила: понятно. И всё.
Алина позвонила через неделю. Голос у неё был такой — немного виноватый, но уже с ноткой чего-то другого. Решённого. Она говорила, что они с Денисом будут вместе, что надеется на моё понимание, и — я до сих пор помню паузу перед этим — что они планируют свадьбу и она очень хотела бы, чтобы я пришла. Потому что мы же сёстры.
Я тут же повесила трубку. Не грубо — просто нажала отбой и положила телефон на стол. Потом вышла на кухню, поставила чайник, дождалась, пока он закипит. Выпила чай без сахара, с имбирём. И начала думать о том, как жить дальше.
На свадьбу я не пошла. Маме объяснила один раз, коротко. Та не приняла — говорила долго, про то, что семья есть семья, про то, что я пожалею, про то, что Алина же не со зла, так получилось. Я выслушала всё это. Сказала: мам, я тебя слышала. И больше к этому не возвращалась.
Через несколько месяцев познакомилась с Андреем. Не искала — просто на одном объекте пересеклись, он занимался электрикой, я — планировкой участка. Он посмотрел мои эскизы и сказал: это серьёзно. Не комплимент — оценка. Я запомнила.
* * *
Год после свадьбы Алины мама всё ещё звонила и разговаривала со мной так, будто я была в чём-то виновата. Не прямо — она никогда не говорила прямо. Но в каждом звонке жило это: ты гордая, ты упрямая, ты поставила своё выше семьи. У Алины, между прочим, всё хорошо. У Дениса работа, они купили машину, думают о даче.
Я слушала и думала о своём. В тот год взяла первый самостоятельный заказ — небольшой палисадник в Серпухове, хозяйка хотела что-то «простое, но чтоб соседи позавидовали». Я сделала. Хозяйка потом прислала фотографии и написала, что соседи действительно спрашивают. Я распечатала эти снимки и вставила в папку — свою первую папку с реализованным объектом.
Мама говорила: ну и надолго ли это твоё увлечение? Алина думала так же — я знала, потому что мама иногда пересказывала чужие слова, не замечая, что пересказывает. Временное, мол. Несерьёзно. Надо было идти в нормальную профессию, а не с лопатой по огородам.
Я не спорила. Просто продолжала работать.
А потом мама придумала идею, которая, видимо, казалась ей гениальной. Алина с Денисом купили участок под дачу. Небольшой, шесть соток, но они хотели сделать «по-человечески». И мама предложила: Мариночка, ты же умеешь, сделай им проект. Для семьи же. По-родственному.
Я тогда ещё не умела говорить нет маме. Это пришло позже, с опытом.
Я взялась за участок Алины и Дениса. Семь лет назад — мне было двадцать семь, я уже понимала, что делаю, но ещё не понимала, сколько это стоит в деньгах. Четыре месяца работы: замеры, эскизы, три варианта планировки, согласования с Денисом по материалам, поездки на участок, авторский надзор при закладке дорожек. Я сделала всё. Ни копейки не взяла — мама сказала «для семьи же», и я кивнула.
Алина приняла работу буднично. Не то чтобы без спасибо — спасибо было, короткое, через маму. Что-то вроде «передай, что нормально получилось». Нормально. Четыре месяца — нормально.
Через год попросила второй этап. Беседку, освещение дорожек, ещё одну грядочную зону. Снова через маму — мол, Мариночка, ты же всё равно этим занимаешься, тебе несложно.
Вот тут я посчитала. Взяла калькулятор, нашла тогдашние расценки и посчитала, сколько стоит то, что я уже сделала. Получилось почти двести восемьдесят тысяч рублей. По рыночным ценам, без наценки, только работа и выезды.
Я позвонила маме и сказала: я готова сделать второй этап. По договору, по рыночной цене. Как для любого заказчика.
Мама расстроилась. Алина — я узнала снова через маму — решила, что я зазналась и стала жадной. Что раньше была нормальной, а теперь что-то с ней случилось. Деньги испортили, наверное.
После этого разговора тишина растянулась на шесть лет — итого девять с той свадьбы, на которую я не пришла. Всё это время мы были чужими людьми, которых связывала только мама.
Я не страдала. Вышла замуж за Андрея — расписались тихо, без торжества, позвали человек десять, кто был рядом. Зарегистрировала ИП — это было шесть лет назад, сразу после разрыва с Алиной, как будто одна дверь закрылась и я тут же толкнула другую. Набирала заказы — сначала маленькие, потом крупнее. Три года назад взяли первый серьёзный коммерческий объект. В прошлом году сдали три — два из них с публикацией в отраслевом журнале. Папки с этими объектами стоят в кабинете на полке, расставлены по годам, корешками наружу. Я их не прячу. Работа и есть работа.
Мама иногда звонила. Говорила о своём, я слушала. Про Алину — в последние годы почти не заговаривала. Один раз обмолвилась, что у них с Денисом «не всё гладко». Я не переспросила.
* * *
– Марин, это я, – произнесла Алина.
Голос был тот же — низкий, чуть хрипловатый. Только теперь в нём было что-то новое. Натяжение, что ли. Как у человека, который готовился к разговору и всё равно не готов.
– Слышу, – ответила я.
Пауза. Она, видимо, ждала чего-то другого — восклицания, вопроса, удивления. Я молчала.
– Ты не спрашиваешь, как я?
– Ты позвонила сама — значит, расскажешь.
Ещё пауза. Потом:
– Можем увидеться? Мне нужно поговорить. Лично.
Я посмотрела на стол. Три папки, смета, карандаши, эскиз японского сада с пометками Андрея на полях. Рабочий день, дел до вечера хватало.
– Сегодня вечером, – сказала я. – После шести.
Алина пришла в начале седьмого. Я открыла дверь, и первое, что она сделала — осмотрела прихожую. Не быстро, не украдкой — вполне откровенно, как смотрят на чужое, прикидывая цену. Новая плитка. Полки под обувь, сделанные на заказ. Вешалка, которую Андрей привёз из командировки.
– Неплохо, – сказала она.
Не «здравствуй». Не «давно не виделись». Неплохо.
– Проходи, – ответила я.
Я провела её в кабинет — у нас с Андреем одна из комнат под рабочее пространство. Стол, два монитора, полки с папками по годам и объектам, на стене — несколько распечатанных фото реализованных проектов. Алина остановилась посередине и смотрела на полки медленно, слева направо. Три папки за прошлый год. Два журнала с закладками. Стопка эскизов. Потом перевела взгляд на фотографии — объекты, земля, зелень, камень, вода. «Неудачное увлечение», которое превратилось вот в это.
– Серьёзно занимаетесь, – произнесла Алина. В этом «серьёзно» жило удивление. Живое, неподдельное.
– Садись, – предложила я.
Алина опустилась на стул. Я тут же заметила, как держит сумку — обеими руками, на коленях. Человек, который пришёл просить, держит вещи именно так.
Мы немного поговорили — о маме, о погоде, о том, как давно не виделись. Алина говорила ровно, почти бодро, но натяжение никуда не делось. Я ждала.
Минут через десять она перешла к делу:
– Марин, у нас сложная ситуация. У Дениса проблемы с работой, мы влезли в кредиты, дача под залогом. – Она чуть помолчала. – Нам нужно пятьсот тысяч. Хотя бы на полгода, потом отдадим. Ты же понимаешь — я бы не пришла, если бы не совсем край.
Я смотрела на неё. Алина смотрела на меня — ждала.
– Понимаю, – сказала я.
Алина чуть расслабилась. Рано.
Я помолчала секунд десять. Потом встала, открыла нижний ящик стола и достала папку. Не с текущими объектами — старую, с потёртым краем и выцветшим корешком. Я не выбрасываю старые сметы: документ есть документ, мало ли когда понадобится. Эта пролежала в ящике семь лет. Я открыла её на нужной странице и положила перед Алиной на стол. Тот лист я помню наизусть — в тот год, когда всё произошло, я его перечитывала не раз, всё считала, права была или нет.
– Это смета на ваш участок, – сказала я. – Семь лет назад. Четыре месяца работы. Замеры, три варианта планировки, авторский надзор, шесть выездов. – Я показала пальцем на итоговую строку. – Двести семьдесят восемь тысяч рублей по тогдашним рыночным ценам. Я сделала это бесплатно. Для семьи же.
Алина смотрела на лист. Молчала.
– Ты пришла с разговором о деньгах, – продолжила я. – Давай говорить о деньгах честно. Вот одна цифра. У тебя есть другая. Просто одну ты помнишь, а про эту, видимо, забыла.
– Ты серьёзно? – Голос у неё стал жёстче. – Это было сто лет назад. Это была помощь семье. Ты сейчас это в счёт выставляешь?
– Я называю цифры, – ответила я. – Ты тоже называешь цифры. Пятьсот тысяч — цифра. Двести семьдесят восемь — тоже цифра. Я предлагаю посчитать всё разом, раз уж мы считаем.
Алина поднялась. Сумку так и держала обеими руками.
– Ты не изменилась, – бросила она.
Я ничего не ответила. Смотрела на неё.
Алина прошла через прихожую, открыла дверь. На пороге обернулась — я думала, скажет что-то ещё. Но просто посмотрела несколько секунд и ушла.
Я закрыла дверь. Постояла в прихожей — тихо, секунд тридцать. Потом вернулась в кабинет, убрала папку обратно в нижний ящик и села за стол. Взяла карандаш. Посмотрела на эскиз японского сада.
Камни, вода, правильные линии. Всё на своём месте.
* * *
Прошло две недели. Алина не позвонила. Мама объявилась на третий день — голос был такой, что я поняла: Алина рассказала. Мама говорила долго, я слушала. Про то, что сестра есть сестра. Про то, что деньги не главное. Про то, что я могла бы.
Я сказала: мам, я тебя люблю. До свидания.
В тот вечер, когда ушла Алина, Андрей спросил только одно: как ты? Я ответила: нормально. Он кивнул и поставил чайник. Мы пили чай и смотрели в окно на наш двор — там уже третий год растёт туя, которую мы с ним посадили сами, и она, между прочим, прижилась.
Папка со сметой лежит в нижнем ящике. Я её не выбросила — просто документ есть документ.
Сплю спокойно. Впервые за долгое время — именно спокойно, без ощущения, что где-то что-то не закрыто.
Перегнула я тогда — или правильно сделала? Скажите.
