Я поставила машину третьей у калитки – после кроссовера брата и Аллиной иномарки – и выключила двигатель. Даша рядом отстёгивала ремень.
– Только не начинай, – сказала она.
– Я и не начинаю.
Павел как раз выносил к баку мусорный пакет. Увидел нас, поставил его на землю, вытер ладони о штаны и пошёл к машине.
– О, прибыли. Нин, ты всё на этом чуде ездишь?
Я открыла багажник и достала два пакета с продуктами. Даша забрала один и понесла в дом.
– Езжу.
– А сколько ей уже?
– Двенадцать.
– Двенадцать, – повторил он и обошёл машину кругом, как в первый раз. Потом кивнул на свой кроссовер: – Вон стоит. В апреле взял, с пробегом. Полный привод, камера, подогрев всего, чего можно.
– Видела.
– Красивая?
– Красивая.
– А ты всё на своей.
– Я всё на своей.
– Нин, ну ты когда нормальную купишь? Тебе давно пора что-нибудь поприличнее взять.
– Успеется.
– Чего успеется-то? – Он засмеялся и обернулся к крыльцу. – Алл, ты слышишь? У неё всё успеется.
Алла сидела на ступеньках с тарелкой помидоров и солила их по одной.
– Паш, оставь ты её.
– А что я такого сказал? Я как лучше. – Он забрал у меня второй пакет. – Машина – это лицо. У меня клиенты на что смотрят? На чём ты приехал. А она у тебя, извини, как из прошлой жизни.
Я пошла за ним в дом.
На веранде уже был накрыт стол. Глеб, племянник, сидел в углу с телефоном и головы не поднял. Даша выкладывала на блюдо помидоры, которые я привезла с рынка. Павел сел во главе стола и продолжил с того же места.
– Значит, так. Я тут посчитал. Если Нинка продаст свою и добавит…
– Паш, – сказала Алла.
– Ну а что? Я же не в укор. Я дело говорю. Ей скоро шестьдесят, а она…
– Мне пятьдесят восемь.
– Тем более.
Даша отложила вилку.
– Дядя Паш, ну хватит уже.
– Ой, кто бы говорил. Ты сама-то на чём ездишь?
– На метро.
– Вот. Вся в мать.
Я налила себе воды и стала есть. За столом Павел ещё дважды возвращался к моей машине – то про расход, то про то, что запчасти на такую теперь и не найдёшь. Я отвечала односложно, а потом перестала отвечать совсем, и он переключился на Глеба: почему тот до сих пор не нашёл работу на лето.
После обеда Алла позвала меня в сад – обирать смородину. Мы взяли по банке и пошли вдоль кустов.
– Ты на него не сердись, – сказала она, отводя ветку.
– Я не сержусь.
– Он не со зла. У него самого сейчас не всё гладко.
– А что такое?
– Да всё сразу. – Алла ссыпала ягоды в банку. – На работе план срезали, премию убрали, а машина в кредите. Он держится, а ночами сидит, считает.
– Он мне не говорил.
– Он никому не говорит. Ты же его знаешь.
Я знала. Павел всю жизнь держал лицо: если не хватает, лучше занять, но выглядеть так, чтобы все думали, что всё есть. Кроссовер он взял в апреле, когда его поставили руководить отделом, и с тех пор в семье про эту машину знали все, включая Глеба, который за руль её ни разу не садился.
Даша подошла к нам с пустой банкой.
– Мам, мы когда домой?
– Часа через два.
– Ладно. – Она постояла, глядя на кусты. – Тётя Алл, а долго ещё за неё платить?
Алла выпрямилась.
– Долго.
Даша кивнула и пошла к дому. Алла посмотрела ей вслед и ничего не сказала.
Мы уехали после пяти. Даша села рядом, пристегнулась и молчала до самой трассы.
– Ну скажи уже, – попросила я.
– Что сказать? – Она смотрела прямо перед собой. – Ты весь день сидела и улыбалась. Тебе что, нормально?
– А что мне, скандал устраивать?
– Хотя бы ответить.
– Что я ему отвечу? Он старший брат. Ему так спокойнее.
Даша посмотрела на меня, точно я сказала что-то совсем глупое.
– Мам. Он тебя при Глебе и Алле. Три раза за день.
– Два.
– Неважно.
Дальше мы ехали молча. За окном тянулись дачные заборы, потом пошли склады, потом начался город.
Дома я сняла обувь, переоделась и села на кухне с телефоном. В приложении банка лежали деньги, которые я откладывала шесть лет. Начинала с двух тысяч в месяц, потом откладывала больше. Тогда думала, что так и не соберу ничего. Теперь там было почти столько, сколько стоит машина попроще, только я всё не решалась: моя ещё ездила, а отдавать всё сразу было боязно.
В понедельник я вышла на абонемент. В библиотеке я работаю двадцать второй год. День обычно состоит из мелочей: возврат, формуляры, сроки, задолженность. В то утро у троих читателей книги были просрочены с весны. Одной женщине я дозвонилась, она извинилась и обещала принести к среде. Двое не ответили, и я отметила их в списке.
В четверг пришла женщина лет семидесяти, искала книгу для внука. Внуку было двенадцать, он гостил у неё всё лето, и она не знала, чем его занять.
– Что-нибудь про приключения, – сказала она. – Только чтобы не страшное.
Я проводила её к полкам, показала три книги, она взяла две. Записывая формуляр, я спросила, читает ли он сам.
– Сам. Только в телефоне больше сидит.
– Все сидят.
– Это да.
Она ушла, а я весь день потом думала, что говорю с людьми одно и то же и всех мне почему-то жалко.
Зарплата у меня небольшая, но я давно живу одна и научилась считать. Квартира своя, долгов нет, машина своя. После развода прошло больше двадцати лет, и я не то чтобы привыкла – просто другого не пробовала.
В следующую среду я поехала в автосалон. Не покупать, просто посмотреть.
Салон был на выезде из города, я доехала на своей. Менеджер вышел навстречу, спросил, что интересует, и я сказала, что хочу посмотреть что-нибудь небольшое, с пробегом, но посвежее моей.
Он предложил две машины, обе моложе моей на шесть-семь лет. Я посидела в одной, потом в другой. Всё было непривычно: экран, кнопки на руле, подогрев сидений.
– А вашу мы можем принять в зачёт, – сказал он. – Посмотрим, оценим.
– Я пока не решила.
– Понимаю. Вот визитка, если что.
Я уехала и до самого дома думала не о машинах, а о том, что мне почему-то не хотелось, чтобы Павел узнал, что я туда ездила.
В июле Павел позвонил, как обычно, в субботу.
– Нин, ты дома?
– Дома.
– Я просто так.
Мы поговорили про Дашу, про то, что лето холодное, про Аллу и её дела. Потом он помолчал и спросил:
– Ты насчёт машины думала?
– Думала.
– И?
– Пока нет.
Он засмеялся.
– Ну да. Ты у нас всегда всё решаешь не спеша.
– Спешить некуда.
– Это тебе некуда. – Он уже не смеялся: – А у меня всё по графику. Кредит, планы, отчёт. Ты знаешь, у нас в отделе троих сократили в июне? План срезали, премию убрали. Я в отпуск не пошёл.
– Почему?
– А как я пойду? Мне Глебу ещё на учёбу давать. Он, между прочим, до сих пор думает, что у нас всё в порядке.
Я слушала и не перебивала.
– Ладно, – сказал он. – Я не жалуюсь. Просто так.
Мы попрощались. Это был первый раз за много лет, когда он сказал мне что-то похожее на правду.
В субботу приехала Даша. Она снимала комнату в двух остановках от работы и приезжала ко мне раз в неделю – поесть и забрать что-нибудь из вещей.
Я приготовила ужин, мы сели за стол.
– Мам, ты на дачу когда?
– В конце августа.
– Одна?
– А ты?
– У меня смена. – Даша помолчала. – А дядя Паша как?
– Нормально.
– Он тебе ещё про машину говорил?
– Говорил.
– И ты что?
– Ничего. Слушала.
Даша отложила вилку.
– Мам, ну почему ты всегда молчишь?
– Потому что мы с ним не чужие.
– А он?
– А он, может, и не понимает, что делает. – Я налила себе чаю. – Даш, ну что ты хочешь? Чтобы я ему ответила? Я отвечу, он обидится, потом будем год не разговаривать.
– И что?
– А то, что у меня, кроме него и тебя, никого нет.
Даша ничего не сказала. Она доела и стала собираться.
– Мам, ты только не думай, что я на его стороне.
– Я так не думаю.
– Я на твоей. Просто смотреть на это сил нет.
Через месяц после того дня на даче, в субботу утром, у меня в дверь позвонили. Я никого не ждала. Открыла – на площадке стоял Павел и крутил в руке ключи от машины.
– Ты чего не позвонил? – спросила я.
– Да я… – Он глянул на лестницу. – Пустишь?
Он у меня бывал редко, последний раз года два назад. Он разулся в прихожей, я провела его на кухню, поставила чайник и заварила чай. Он сел, но кружку к себе не подвинул.
– Нин, у меня к тебе дело.
– Говори.
– Коробка полетела. – Он смотрел в стол. – Ремонт, и не спрашивай сколько. Я узнавал в двух местах, дешевле не найду. Страховка не покрывает, а гарантия на неё уже кончилась.
– И?
– И денег нет. – Он наконец поднял глаза. – Я у тебя займу. Восемьдесят пять тысяч. Отдам частями, с зарплаты, я не пропаду.
– У тебя же гараж есть.
– Гараж – это не деньги, он быстро не продаётся.
Я молчала. Он принял это молчание за сомнение и заговорил дальше – про то, что всё под контролем, что он уже договорился с мастером, что не стал бы просить, если бы не край.
– Паш, а Алла знает, что ты здесь?
– Алла не знает. – Он дёрнул плечом. – Я ей сказал, что займу у напарника.
– То есть ты и от неё скрываешь.
– Я не скрываю. Я не хочу, чтобы она сидела и считала, сколько мы не вылезаем. Я сам разберусь.
Потом он добавил тише:
– Нин, я не хочу, чтобы мой сын видел, что отец не тянет.
– Паш, – сказала я, когда он закончил.
– Что?
– Тебе давно пора купить что-нибудь поприличнее.
Он не сразу понял. Даже усмехнулся – решил, что я шучу.
– Ты чего?
– Ничего. Ты же сам говорил. Восемьдесят пять в ремонт – это сколько за год выходит? Может, проще взять поприличнее и не мучиться.
– Ты… – Он замолчал. Потом откинулся на спинку стула. – Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– То есть ты мне не дашь.
– Я не сказала, что не дам. Я сказала то, что ты мне говорил. Тебе не понравилось?
Он встал. Кружка так и осталась стоять нетронутой.
– Знаешь что, – сказал он. – Я думал, ты сестра.
– Я сестра. Просто у меня, по-твоему, машина из прошлой жизни, а деньги, значит, общие?
Он ничего не ответил, пошёл в прихожую и стал обуваться. Я стояла в дверях кухни.
– Паш.
Он не обернулся.
– Паш, подожди.
Он выпрямился, постоял секунду – и вышел, придержав дверь, чтобы не хлопнула.
Вечером позвонила Алла.
– Нин, что у вас произошло?
– А он не сказал?
– Сказал, что ты его выставила.
– Я его не выставила. Он сам ушёл.
Алла помолчала.
– Нин, у нас правда туго. Он последние недели сам не свой. Я не прошу, просто… может, ты подумаешь ещё? Он отдаст.
– Алл, а почему он у меня просит? У него есть друзья, есть коллеги.
– Стыдно ему у них.
– А у меня не стыдно.
Алла не стала спорить. Разговор вышел коротким.
На следующий день позвонила Даша.
– Мам, тётя Алла мне написала.
– Понятно.
– Ты правда отказала?
– Я ответила ему его словами. Он сам так со мной разговаривает.
Даша помолчала. А потом сказала не то, что я ждала.
– Мам, а если бы он просто попросил, без всего этого? Ты бы дала?
Я не ответила. Не потому, что не хотела, а потому, что не знала.
В середине августа Алла позвонила: ей надо было в город по делам, и она спросила, можно ли зайти на час, пока ждёт автобус. Я сказала, что можно.
Она пришла с сумкой, разулась, прошла на кухню, я заварила чай, и мы сели.
– Как он? – спросила я.
– Тихо. – Алла обхватила кружку. – Он гараж продал.
– Какой гараж?
– Тот, на Северной. Он там всякое держал, то, что выкинуть жалко. Продал и рассчитался.
– А ремонт?
– Сделал. Только… – она помолчала, – он мне сказал, что больше к тебе не поедет.
– Он и не приезжал.
– Я не про то.
Мы посидели ещё немного, и она ушла на автобус. Я проводила её и вымыла посуду.
В конце августа мы собрались на даче. Я приехала одна, Даша не смогла – у неё была смена. Поставила машину на то же место, третьей.
Павел вышел к калитке – за пакетом, как всегда. Я достала из багажника пакет с продуктами. Он посмотрел на мою машину, ничего не сказал и понёс пакет в дом.
За столом про машины не говорили вообще. Глеб рассказывал, что подрабатывал в августе, Алла – что на кухне будут менять плитку. Павел молчал.
После обеда он вышел со мной к машине. Я думала, он что-то скажет. Он постоял, посмотрел на кусты и спросил:
– Смородину заберёшь? Алла насобирала, а нам столько не надо.
– Заберу.
Он принёс банку, поставил в багажник и вернулся в дом.
В сентябре я поменяла машину. Купила ту, что смотрела в июле, – с пробегом, на семь лет моложе своей. Старую сдала в зачёт, добавила из отложенного, и у меня ещё осталось.
Через две недели я приехала на дачу на новой. Павел вышел, обошёл её кругом – как тогда, только молча. Открыл дверцу, заглянул внутрь, закрыл.
– Нормально, – сказал он.
Больше мы про машины не разговаривали. Ни в тот день, ни потом.
И вот что я до сих пор себе не объясню. Я ведь могла дать ему эти деньги. Они у меня были, я бы не обеднела. Но я вспомнила его смех на крыльце, вспомнила, как он при Глебе и Алле объяснял мне про лицо и про прошлую жизнь, и ответила ему его же словами. Тихо, вежливо, без скандала.
Он больше не шутит про мою машину. Мы по-прежнему видимся на днях рождения, и Алла по-прежнему солит помидоры не пробуя. Внешне всё как было.
Только я не знаю, чего во мне было больше в то утро – справедливости или мести. И если мести, то почему мне от этого до сих пор не легче?
