Галина Петровна смотрела на невестку так, будто та была не женой сына, а какой-то любовницей, которую следовало раздавить как таракана. Деньги, вложенные в свадьбу, давали ей, по её мнению, право распоряжаться чужой жизнью.
— Муж ещё не пришёл? — процедила свекровь. — Ну конечно, жена-то у него такая, что домой не тянет. Небось уже об измене думает, бедняга.
Ирина молча поправила фотографию на стене. Она знала, что Николай должен вернуться с минуты на минуту. И понимала — свекровь тоже это знала.
— Ты вообще слышишь меня, курица? — голос Галины Петровны стал визгливым. — Я с тобой разговариваю!
— Слышу, — спокойно ответила Ирина. — Просто жду, когда Вы скажете что-то, на что стоит отвечать.
Галина Петровна побагровела от злости. Эта девчонка посмела ей дерзить!
— Ты же уродина! — выплюнула она. — Уродина с самого детства была, я справки наводила! Думаешь, я не знаю, как тебя во дворе называли? «Уродина Ирка»! Вот как! И такую мой Коленька выбрал? Да он ослеп, что ли?
Ирина вздрогнула, но лишь на мгновение. Детские травмы — они как старые шрамы: ноют на непогоду, но убить уже не могут.
— Знаете, — Ирина слегка улыбнулась, — Вы проделали огромную работу. Найти мою детскую кличку — это же какой труд. Прямо исследователь биографий. Диссертацию можно защитить.
— Не смей надо мной насмехаться! — взвизгнула свекровь. — Ты мне в матери годишься!
— В дочери, Вы хотели сказать, — мягко поправила Ирина. — И насмехаться я не смею. Просто констатирую факты.
*
— Факты она констатирует! — Галина Петровна схватилась за сердце, но глаза её оставались совершенно трезвыми и злыми. — Да кто ты такая, чтобы мне факты констатировать?! Шалава какая-то с улицы!
— Шалава — это женщина лёгкого поведения, — невозмутимо пояснила Ирина. — Я же была девственницей до свадьбы. Так что термин не подходит. Попробуйте другой, у Вас богатый словарный запас.
— Ах ты… — свекровь задохнулась от возмущения. — Да я тебя!..
— Что — меня? — Ирина сделала шаг назад, сохраняя дистанцию. — Ударите? Тогда это будет интересный разговор с Николаем. Или просто продолжите орать? Это Ваше право. Только имейте в виду: стены здесь тонкие.
Галина Петровна оглянулась на стену, и в её глазах мелькнул страх. Но она тут же взяла себя в руки.
— Ты специально меня провоцируешь! — прошипела она. — Думаешь, я не понимаю? Хочешь, чтобы Коленька пришёл и увидел, какая я плохая мать?
— Нет, — Ирина покачала головой. — Я хочу, чтобы Николай пришёл и увидел правду. А правда — она вот такая. Вы её сами создали. Собственными руками. Собственным языком.
*
— Правду? — свекровь расхохоталась. — Какую правду? Что ты его захомутала? Что ты вцепилась в него, как клещ? Он же мне всё рассказывал, слышишь? Всё! И как ты ему названивала, и как выслеживала!
— Интересно. То есть человек, который переехал в другой город за девушкой, сам сделал предложение — это он жертва моих «выслеживаний»? Логика у Вас, Галина Петровна, железобетонная. Насквозь проржавевшая, но железобетонная.
— Не смей так со мной разговаривать!
— Я разговариваю с Вами вежливо. На «Вы». С уважением, которого Вы, честно говоря, сейчас не заслуживаете. Но я воспитанный человек. В отличие от некоторых присутствующих.
— В отличие от кого?! — взвилась свекровь.
— Договорите сами, — предложила Ирина. — У Вас это отлично получается.
*
— Да что ты вообще о себе возомнила?! — Галина Петровна рванулась вперёд. — Ты — никто! Пустое место! Мой сын мог выбрать любую, слышишь? Любую! А выбрал тебя, потому что ты его охмурила! Наверняка приворот какой-то сделала, я читала про такое!
— Приворот, — Ирина подняла бровь. — Серьёзно? Вы ещё скажите, что я на метле летаю. Галина Петровна, Вы взрослая женщина. Ваш сын сделал выбор. Взрослый, осознанный выбор. И этот выбор — не Вы.
— Замолчи!
— Не замолчу. Потому что Вы пришли в мой дом, оскорбляете меня, унижаете, называете уродиной — и при этом требуете уважения. Вам не кажется, что здесь какое-то противоречие?
Свекровь остановилась. Её трясло от злости.
— Я тебе устрою весёлую жизнь, — прошипела она.
— Угрозы, — кивнула Ирина. — Отлично. Продолжайте. Николай вот-вот придёт, и Вы сможете продемонстрировать ему весь свой репертуар.
*
В этот момент в коридоре скрипнула дверь. Галина Петровна обернулась — и замерла.
Николай стоял у входа. Он не снимал обувь, не раздевался. Просто стоял и смотрел на мать.
— Коленька! — свекровь бросилась к нему. — Слава богу! Ты слышал, как она со мной разговаривает? Твоя жена меня оскорбляет!
— Я слышал, — глухо сказал Николай. — Всё слышал. С самого начала.
Галина Петровна остановилась как вкопанная.
— Что значит — с самого начала?
— То и значит. Я пришёл двадцать минут назад. Сидел в коридоре. Слушал.
*
Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая.
— Ты… подслушивал? — прошептала Галина Петровна.
— Я ждал, — повторил Николай. — Ждал, когда ты покажешь себя настоящую. Надеялся, что ошибаюсь. Что всё это — выдумки Ирины, её фантазии. Что моя мать не может… — он запнулся. — Не может так низко пасть.
— Коленька, она первая начала! — мать снова схватилась за сердце. — Я просто хотела поговорить, а она!..
— «Ты же уродина», — процитировал Николай. — Это «просто поговорить»? Ты её детскую кличку раскопала. Ты пришла сюда специально, чтобы спровоцировать скандал перед моим приходом.
— Чтобы что?!
— Чтобы унизить. Чтобы показать, кто главный. Чтобы я увидел, как Ира «неадекватно» себя ведёт, и выбрал тебя.
*
Галина Петровна молчала.
— Мама, — Николай подошёл к ней и взял за руки. — Прости меня.
Ирина вздрогнула. Свекровь подняла голову с надеждой.
— За что, сынок?
— За то, что посмел полюбить женщину, — голос Николая был ровным, но в нём звенела боль. — За то, что женился. За то, что больше не принадлежу только тебе. Прости, что вырос. Прости, что хочу свою семью.
Это было так абсурдно, так неправильно — извиняться за любовь. Но Ирина понимала: муж пытается сохранить мост. Мост, который уже трещал по швам.
— Ты издеваешься? — прошептала Галина Петровна.
— Нет. Я говорю то, что ты хочешь услышать. Потому что другого ты не услышишь. Не сможешь. Не захочешь.
*
Свекровь выдернула руки.
— Значит, эту… эту…
— Не надо, мама, — предупредил Николай. — Одно слово — и я никогда не прощу.
Галина Петровна замолчала. Злость ещё кипела в ней, Ирина это видела. Но страх был сильнее — страх потерять сына навсегда.
— Я снял квартиру, — сказал Николай. — Хотел сегодня объявить. Хотел позвать тебя посмотреть, помочь с переездом. Думал, ты обрадуешься, что у нас будет свой угол, настоящий дом.
— Ты… уходишь? — голос свекрови дрогнул.
— Я не ухожу от тебя, мама. Я буду жить свою жизнь.
*
Ирина подошла к мужу и молча взяла его за руку. Николай сжал её пальцы — крепко, благодарно.
— Поехали, — сказал он. — Вещи заберём завтра.
— Подожди! — Галина Петровна шагнула к ним. — Николай, подожди! Ты не можешь вот так уйти! Ты мой сын!
— Могу. И ухожу. Но не потому что ты плохая. А потому что мне больно. Больно видеть, как человек, которого я люблю, ненавидит другого человека, которого я тоже люблю.
— Я не ненавижу! — крикнула свекровь.
— «Уродина», «шалава», «захомутала», «охмурила», «приворот», — перечислил Николай. — Это что, мама — любовь?
Галина Петровна опустилась на диван. Силы словно разом покинули её.
*
Ирина посмотрела на свекровь — и неожиданно для себя почувствовала не злость, а жалость. Перед ней сидела одинокая женщина, которая тридцать лет жила ради сына. И теперь этот сын уходил.
— Галина Петровна, — тихо сказала Ирина. — Я не хочу войны.
Свекровь подняла голову.
— Ты выиграла, — сказала она глухо. — Что тебе ещё?
— Я не выиграла. Никто не выиграл. Мы все проиграли сегодня. Все трое.
Николай потянул жену к выходу, но Ирина задержалась.
— Когда будете готовы — позвоните. Не Николаю. Мне. Мой номер у Вас есть.
*
Они вышли в холодный вечер. Николай молчал, пока они не дошли до машины.
— Зачем ты ей это сказала? — спросил он наконец. — После всего, что она наговорила…
— Потому что она — твоя мать, — Ирина пожала плечами. — И потому что я знаю, каково это — быть изгоем. Меня называли уродиной десять лет. Я научилась защищаться, но не научилась ненавидеть.
Николай обнял её — крепко, отчаянно.
— Я так испугался, — прошептал он. — Когда услышал, что она говорит… Думал, ты расплачешься, убежишь. А ты…
— А я — Уродина Ирка, — Ирина усмехнулась. — Меня словами не убьёшь. Я закалённая.
*
Через неделю Галина Петровна позвонила. Не Николаю — Ирине.
Разговор был коротким. Она не извинялась — не могла. Но сказала: «Приезжайте в воскресенье. Пирог испеку».
Это было не примирение. Скорее — перемирие. Хрупкое, как первый лёд на осенней реке.
Отношения были испорчены — возможно, навсегда. Трещина осталась. Но катастрофы удалось избежать.
Ирина положила телефон и посмотрела на мужа.
— Твоя мама зовёт нас на пирог.
Николай улыбнулся.
— Значит, есть шанс?
— Есть, — согласилась Ирина. — Маленький, кривой, хромой на обе ноги. Но есть.
И это было больше, чем ничего.
