Я открыла дверь своим ключом, мокрая по плечам, и хотела только забрать с полки зонт. Из-за закрытой двери детской ровный женский голос сказал моему сыну:
– Пойми ты уже наконец, ты у них лишний.
Я так и осталась стоять у полки для обуви, разутая, с ключами в руке. С рукава на пол упала капля, потом ещё одна.
Голос я узнала не сразу. За дверью сидела Анжела Вадимовна Крохина, учительница математики из его же школы. Она вела у Мирона алгебру, а с сентября по вторникам и четвергам занималась с ним ещё и у нас дома, за полторы тысячи за урок. Мирон в девятом классе, весной экзамен, и мы с Борисом решили, что лучше заплатить сейчас, чем потом бегать с пересдачами.
Я настройщица фортепиано. До трёх работаю в музыкальной школе, слежу за классными инструментами, а по вечерам хожу по квартирам к чужим пианино. Пока у Мирона шла алгебра, я успевала взять один вызов неподалёку, на автобусе в сторону рынка. Анжела Вадимовна сама просила родителей во время урока не заглядывать: мальчик, говорила, отвлекается. Борис был на смене до вечера, он у меня мастер на ТЭЦ. Так что в эти часы квартира оставалась ученику и учительнице.
Уходя, я положила на полку для обуви у двери белый конверт с деньгами. Так у нас было заведено: Анжела Вадимовна забирала его сама, когда собиралась домой. Рядом пристроила зонт. Это был большой чёрный складной зонт Бориса, под ним помещается и голова, и сумка с инструментом. Я застёгивала сапоги, и тут из детской позвали:
– Лидия Фёдоровна, дверку закройте поплотнее, пожалуйста!
Я пошла закрывать и заодно заглянула сказать Мирону, что ухожу. Он сидел за столом спиной к двери. За лето он вытянулся в отца, и из рукавов школьного джемпера запястья торчали на целую ладонь. На спинке его стула висела короткая чёрная кожаная куртка учительницы. Она всегда вешала её туда, а не в прихожую: у вас, говорила, она мнётся. А телефон Мирона лежал на столе экраном вниз. Так он его никогда не клал. Я ещё подумала, что сын прячет от учительницы переписку, и тут же про это забыла.
Дверь я закрыла плотно, как просили. А зонт остался на полке.
На остановке начался ливень. Я постояла под козырьком, посмотрела на сумку и поняла, что так ехать нельзя. С меня потечёт прямо на чужую крышку, а там полированное дерево, хозяйка мне этого не простит. До дома пешком пять минут. Я пошла обратно.
Входила я тихо. Не потому, что хотела что-то услышать. Просто Анжела Вадимовна однажды уже сделала мне замечание, что я хлопаю дверью посреди урока. Я разулась у порога, чтобы не стучать каблуками по линолеуму. Я и так хожу без звука, на внешних краях стоп: в музыкальной школе иначе нельзя, когда идёшь через зал во время репетиции. На кухне дождь колотил по подоконнику. Из прихожей до двери Мирона три шага.
Вот там меня и остановила эта фраза. Конверт лежал на полке на прежнем месте, белый, нетронутый. Значит, урок ещё шёл, и до конца оставалось больше получаса.
Я наклонила голову к правому плечу, левым ухом к двери. Так я слушаю струну, когда ищу, где она врёт. Голос за дверью был плоский, ровный, без единой верхней ноты. С нами, с родителями, Анжела Вадимовна говорила совсем по-другому: сладко, певуче, «Лидия Фёдоровна, золотая вы моя». Если бы я не знала, что в квартире больше никого нет, я бы решила, что это чужая женщина.
Первым желанием было распахнуть дверь сразу. Но я стояла. Мне надо было понять, не ослышалась ли я, не пересказывает ли она чужие слова из какой-нибудь книжки для внеклассного чтения. Она не пересказывала.
– Мать тебя родила в сорок три, по ошибке, – говорила она. – Им бы пожить для себя, на пенсию собирались, а тут ты. И денег она на тебя жалеет, я сама слышала. Сидишь тут, ногами болтаешь, а за тебя платят.
– Неправда, – сказал Мирон.
На этом слове голос у него сорвался с низкого на высокий. Он теперь всё время так срывается, когда волнуется.
– Ну так спроси у неё, – ответила учительница тем же ровным тоном. – Только она тебе правду не скажет. Матери такое детям не говорят, они улыбаются и терпят. А я тебе говорю, потому что мне за тебя не всё равно.
– Я сегодня ей скажу, – буркнул Мирон. – Что не буду больше.
– Скажи, скажи. Значит, так. Бросать ты собрался, я это ещё в начале урока поняла. Скажешь матери, что бросаешь, она только рада будет, меньше трат. А у тебя в четверти будет два. И экзамен ты без меня весной завалишь, понятно? Решай дальше. Номер шестой.
За дверью стало тихо, только ручка зашуршала по бумаге.
А ведь в среду он меня просил. Стоял вот здесь, в прихожей, смотрел на свои носки и говорил, что не хочет больше заниматься с Анжелой Вадимовной. А я застёгивала куртку, торопилась на вызов и ответила: «Деньги уплачены, до весны потерпишь». Даже не спросила почему. В воскресенье он отказался от новых ботинок. Сказал, что старые ещё нормальные, хотя у них сбоку отошла подошва. Я тогда решила, что это подростковое упрямство, и не стала спорить.
Сколько же он это слушал? И почему ничего не сказал?
Я стояла в одних колготках на холодном полу, а внутри у меня всё стало тихим и твёрдым. Так бывает, когда я слышу в инструменте трещину и знаю, что дальше подтягивать струну нельзя. Ждать конца урока я не стала.
Я подошла к детской, положила ладонь на ручку двери и нажала.
***
Зонт, оказывается, был у меня в руке. Я схватила его с полки, сама того не заметив, и так и вошла в детскую, с мокрыми плечами и сухим зонтом.
Анжела Вадимовна сидела на втором стуле сбоку от стола, с красной ручкой над тетрадью. Увидев меня, она переменилась за секунду. Голос поднялся, стал мягким, тёплым, будто она говорила с маленьким ребёнком.
– Лидия Фёдоровна! Вы уже вернулись? А мы тут как раз шестой номер разбираем, Мирон у нас молодец сегодня.
Брови у неё были нарисованы коричневым карандашом ровной дугой, примерно на полсантиметра выше своих, светлых. Лицо от этого всегда выглядело чуть удивлённым. Сейчас губы улыбались, голос пел, а брови не шевельнулись ни на волосок.
Мирон сидел спиной ко мне и не оборачивался. Я видела только его шею и эти запястья, торчащие из рукавов.
– Я всё слышала, – сказала я.
Сказала тихо. Когда я злюсь, я говорю не громче, а ниже и реже. Борис это знает и в такие минуты со мной не спорит.
Анжела Вадимовна положила ручку.
– Лидия Фёдоровна, вы не так поняли. Вы же только кусочек застали.
– Я застала достаточно, Анжела Вадимовна. Про возраст. Про двойку в четверти.
Она быстро посмотрела на Мирона, потом опять на меня. Наверное, прикидывала, сколько я стояла под дверью и что успела услышать.
– Ну хорошо, хорошо. – Она сложила руки на тетради. – Давайте без эмоций. Это педагогический приём. Мальчика надо встряхнуть, вы его разбаловали. Он у вас ничего не боится, ничего не хочет, сидит и ждёт, что ему всё принесут. Я четверть века в школе, я таких видела сотни. Пока не скажешь ему правду в лицо, он не шевельнётся.
– Какую правду?
– Жизненную. – Она чуть пожала плечами. – Меня мать одна растила и каждый день говорила, что я ей жизнь сломала. Каждый день, Лидия Фёдоровна. И ничего, человеком выросла.
– Вижу, кем, – сказала я.
Она моргнула. Улыбка у неё сползла, а брови так и остались на месте.
И тогда она нашла, куда ударить побольнее.
– А вы-то сами? Да вы же мне в сентябре, на первой встрече, сказали, что он у вас поздний, что вы его за сорок родили! И мужу по телефону в прихожей жаловались, я своими ушами слышала: полторы тысячи за час, с ума сойти. Я что, это выдумала?
Я не ответила сразу.
Было такое. Обе фразы были мои, слово в слово. Про позднего я сказала сама, в первый же день, когда она спросила, почему я так за него трясусь. А про деньги правда жаловалась Борису по телефону, стоя в прихожей, когда она снимала сапоги. Мне тогда и в голову не пришло, что она слушает.
Мирон развернулся на стуле и посмотрел на меня.
Я ответила не ей, а ему:
– Говорила. Про деньги. Не про тебя.
Он ничего не сказал. Только сглотнул, и кадык у него дёрнулся вверх и вниз.
Мне стало стыдно, по-настоящему, до жара в щеках. Я ни разу не подумала, что мои слова кто-то соберёт, сложит одно к другому и отнесёт моему сыну.
Анжела Вадимовна поднялась. Встала она так, чтобы оказаться между мной и столом.
– Подумайте хорошенько, Лидия Фёдоровна, – сказала она уже другим голосом, своим, плоским. – Алгебру у него в классе веду я. И экзамен весной никто не отменял. Вы сейчас дверью хлопнете, а ему потом с этим жить до конца года.
– Поэтому вы и уходите, – сказала я. – Урок окончен.
Краем глаза я заметила, что Мирон протянул руку к своему телефону, лежавшему экраном вниз. Пальцы остановились над ним и так и не коснулись.
Учительница посмотрела на меня ещё секунду. Наверное, ждала, что я передумаю, начну извиняться, скажу, что погорячилась. Матери ведь обычно так и делают, когда им напоминают про оценки. Потом она сгребла со стола свои тетради, сунула их в сумку и вышла мимо меня в прихожую. Сапоги она схватила с собой и натягивала их уже на площадке, рывками, придерживаясь за стену.
Куртку она не взяла. Та так и висела на спинке Миронова стула.
Я поставила зонт в угол прихожей. Вернулась в детскую, сняла куртку со стула и вынесла на площадку. Анжела Вадимовна стояла у лифта, одна нога ещё не в сапоге. Сумку с тетрадями она поставила прямо на бетонный пол. Куртка была тёплая, нагретая от батареи под окном детской, и пахла её духами, сладкими и тяжёлыми. Я отдала её прямо в руки. Анжела Вадимовна взяла, но надевать не стала, так и стояла, прижимая кожу к груди.
– А за урок? – спросила она.
Я думала, у неё хватит совести хотя бы промолчать. А она спросила, и глаза у неё при этом были совершенно спокойные.
Я отступила в прихожую, взяла с полки белый конверт и положила его в карман своей куртки, которую так и не сняла.
– Урок вы не довели, – сказала я.
– Да вы понимаете, с кем вы так разговариваете? – Она шагнула к порогу. – Я вашего сына до самого выпуска учить буду, если он в десятый у нас пойдёт. Вы о нём подумали?
– Только о нём и думаю, – ответила я.
И закрыла дверь. Потом накинула цепочку. Цепочку мы с Борисом не трогали, наверное, с тех пор, как Мирон пошёл в первый класс и стал сам открывать.
В глазок я видела, что учительница ещё постояла, глядя на нашу дверь, потом нажала кнопку лифта. Перед тем как войти, она обернулась и сказала на весь подъезд:
– Вы ещё сами ко мне прибежите, когда он экзамен завалит!
Двери закрылись, и кабина поехала вниз.
Я прислонилась спиной к двери. Руки меня слушались, а колени почему-то стали чужими, и я постояла так, пока они не вернулись.
Я обернулась. Мирон стоял в дверях своей комнаты и держал в руке телефон.
***
Он молча протянул его мне экраном вверх.
На экране шла запись. Красная точка мигала, и бежали минуты, их было уже за сорок. Я не сразу поняла, что вижу. Тогда Мирон остановил запись, отмотал её назад, и из динамика раздался мой собственный голос, негромкий, низкий: «Я всё слышала». Записанный каких-то десять минут назад.
– Я её с начала октября пишу, – сказал Мирон. – Пять уроков. Сегодняшний тоже.
Я опустилась на край его кровати. Сумку с инструментом я так и держала на плече, а теперь поставила рядом с собой.
Мирон сел на свой стул, развернув его ко мне, и показал папку в телефоне. Там лежали файлы, подписанные датами, и ещё отдельные, короткие.
– Это целиком, – объяснил он, не глядя на меня. – А это я вырезал. Где она про вас. Ну и про меня. Там по две минуты, по три. Чтобы можно было переслать, а то целиком тяжёлые.
Я ткнула в самый первый короткий файл. Из динамика опять пошёл тот ровный голос, только тише, сквозь шорох тетрадных страниц.
«Ботинки он новые хочет. А ты знаешь, сколько сейчас ботинки стоят? Мать вон в прихожей за каждую копейку причитает. Поносишь старые, не развалишься».
Мирон потянулся и остановил запись.
– Дальше там то же самое, – сказал он. – Только по-разному.
– Ты поэтому в воскресенье от ботинок отказался?
Он кивнул, не поднимая глаз.
Я вспомнила, как в воскресенье стояла с ним у обувной полки, держала в руке его старый ботинок и злилась, что он упрямится. А он стоял рядом и молчал. Эти слова ему положила в голову чужая женщина, за мои же деньги, по вторникам и четвергам.
Он всё это сделал сам. Нарезал, подписал, сложил в отдельную папку. Аккуратный он у нас с детства, тетрадки в обложках, ручки по цвету. Я смотрела на эти ровные строчки с датами, и мне было стыдно так, что хотелось уйти на кухню и закрыть за собой дверь.
– А она не замечала? – спросила я.
– Не-а. – Он хмыкнул, совсем коротко. – Она думала, я переписку прячу. Даже хвалила. Говорила: правильно, Кочетов, экраном вниз, чтобы не отвлекаться. Я его в начале урока включал и клал. Он тихо пишет, экран гаснет.
– А с чего ты вообще начал?
– В сентябре ещё. Она одну вещь сказала, а я после урока долго сидел один. Думал, может, мне показалось. А в следующий раз взял и включил.
– Почему ты мне не сказал? – спросила я.
Он пожал плечами. Потом ещё раз.
– Хотел папе дать послушать. Чтоб не думали, что я выдумываю. Она же с вами по-другому разговаривает, вы бы не поверили. А потом. Ну. – Он потёр ладонью колено. – А вдруг бы вы сказали, что это правда.
– Что правда?
– Ну, что она говорит. Про меня.
И он сразу отвернулся, будто сам на себя рассердился.
– Я просил же, – сказал он в сторону. – В среду. Ты сказала: потерпишь.
Я положила ладонь на свою сумку. Сквозь кожу нащупала связку настроечных ключей, тяжёлую, привычную. Руке надо было за что-то держаться.
– Я тогда не спросила почему, – сказала я. – Надо было спросить. Это я виновата, Мироша. Не ты.
Он кивнул, но не повернулся.
Мы помолчали. За окном шумел дождь.
– Мам, – сказал он наконец. – А правда, что я по ошибке?
Вот он, главный вопрос. Он целый месяц носил его в себе, по два раза в неделю слушал одно и то же и молчал.
Я ответила не сразу. Не потому, что не знала, что сказать. Я боялась, что голос меня подведёт, а сын сейчас слушал не слова, а то, как я их скажу.
Мы с Борисом хотели ребёнка сразу после свадьбы. Не получилось в первый год, потом во второй, а потом мы перестали считать. Ходили по врачам, по очередям, по анализам, ездили в областную больницу, потом к частным. А потом бросили. Борис как-то сказал: «Значит, нам вдвоём». Я согласилась и больше эту тему дома не поднимала. И когда врач в женской консультации посмотрела на меня поверх очков и сказала, что я беременна, я сначала спросила, не перепутала ли она карточку.
Борис ждал меня внизу, у крыльца. Я вышла и сказала ему. Он сел прямо на мокрые ступеньки, в рабочих брюках, и долго не мог встать. Сидел и смеялся, а люди обходили его стороной. Имя потом тоже выбирал он, в честь своего деда, и неделю пробовал его на разные лады.
– Мы тебя двенадцать лет ждали, – сказала я Мирону. – Слышишь? Ты не ошибка. Ты у нас самое дорогое, что есть.
Он повернулся. Глаза у него были мокрые, но он не плакал, только часто моргал.
– А почему тогда.
– Что?
– Ну. Вы старше всех. У Вовки мама на вид как старшая сестра. Меня в садике спрашивали, бабушка ты мне или кто.
– Я знаю, – сказала я. – Я это слышала. Я в раздевалке стояла, когда тебя спросили. И ты тогда сказал: «Это моя мама, она настройщица». Так гордо сказал, что воспитательница засмеялась.
Он чуть улыбнулся, совсем краешком.
– Поздний – это не лишний, – сказала я. – Поздний значит, что тебя очень долго ждали. И поэтому я и тряслась, и строжила тебя, чтобы ты не вырос избалованным. Видно, перестаралась.
Мирон отвернулся к столу, к своим тетрадям. Подвинул учебник, будто собрался решать дальше. Запястья опять вылезли из рукавов.
– Вечером папе дадим послушать, – сказала я. – Вместе. А ты спроси у него, как он на ступеньках сидел. Он тебе сам расскажет, у него лучше получается.
– Ладно, – сказал Мирон в тетрадь.
Через его плечо я видела страницу. Поперёк примера красной ручкой было выведено одно слово: «Небрежно!» А пример был решён правильно, это я видела даже со своей тройкой по алгебре.
Я достала свой телефон. Звук у меня с работы был выключен, и там висели два пропущенных от Анжелы Вадимовны. Я их стёрла, не открывая. Потом позвонила клиентке, которая ждала меня уже полчаса, извинилась и перенесла её пианино на четверг. Она не спорила, у неё тоже лило за окном.
А потом я встала с кровати, вышла в прихожую и наконец сняла куртку. Повесила её на крючок, а конверт так и оставила в кармане. Сапоги мои стояли у порога в тёмной луже, и я подвинула их на тряпку.
– Найди мне почту школы, – сказала я. – Ту, что на сайте.
Мирон поднял голову.
– Зачем?
– Потому что завтра у тебя алгебра первым уроком. И я не хочу, чтобы ты туда шёл, пока там об этом никто не знает.
Он смотрел на меня секунду, потом схватил телефон и быстро застучал пальцами по экрану.
***
На кухне уже стемнело, и я включила свет. Достала из ящика с квитанциями лист бумаги и ручку, села за стол. Мирон сел напротив, положив телефон рядом с локтем.
Писать заявления я не умею. Последний раз писала, наверное, когда устраивалась в музыкальную школу. Но тут слова шли сами, коротко, как я и говорю. Одно слово я всё-таки зачеркнула: сначала написала «говорила», а потом исправила на «внушала». Она ведь не просто говорила, она внушала, урок за уроком.
«Директору школы. От Кочетовой Лидии Фёдоровны, матери ученика девятого класса Кочетова Мирона. Учитель алгебры Крохина Анжела Вадимовна с сентября занимается с моим сыном за плату у нас дома. На этих занятиях она внушала ему, что он лишний в семье и что если он прекратит занятия, у него в четверти будет двойка. Записи уроков прилагаю. Прошу провести проверку».
Я прочитала вслух. Мирон слушал, наклонив голову, совсем по-моему, и я впервые заметила, что он перенял у меня этот жест.
– Ещё напиши, – сказал он. – Ей вообще своих учеников за деньги учить нельзя. Я читал. Если она у тебя в классе и сама тебе оценки ставит, то нельзя. И за такое с детьми увольняют, даже за один раз.
– Где читал?
– В интернете. Когда начал записывать. Хотел узнать, можно ли вообще так записывать.
– И можно?
– Если я сам там сижу и сам разговариваю, то можно.
Я посмотрела на него. Длинный, худой, нос в веснушках ещё с лета. И пока я ходила по вызовам, он сидел вечерами и читал законы, чтобы защитить себя от взрослой женщины.
Я дописала одну строку: что она занимается платно со своим же учеником, которому сама ставит оценки.
Мирон тем временем нашёл на сайте школы раздел с контактами и показал мне адрес почты. Рядом висела фотография директора, мужчины в сером костюме, которого я видела только на линейке в первый класс.
– Он нормальный, – сказал Мирон. – Строгий, но нормальный. У нас его все боятся, но он никогда не орёт.
– Вот и хорошо, – сказала я. – Нам не надо, чтобы орали. Нам надо, чтобы разобрались.
Я написала Борису короткое сообщение: «Как будешь ехать, сразу домой. Ничего страшного, все целы. Дома расскажу». Он ответил почти сразу: «Понял». Борис всегда отвечает одним словом, когда на смене.
– Мам, – сказал Мирон. – А она правда может мне два поставить? В четверти?
– Может попробовать, – ответила я. – Только теперь каждую её оценку будут смотреть. И не она одна. Ты решай, как решал, и ничего не бойся.
Он подумал и кивнул. Потом подвинул к себе лист и сам проверил, правильно ли я написала его фамилию.
И тут в дверь позвонили.
Мы оба вздрогнули. Мирон посмотрел на меня, я на часы над плитой. С тех пор, как я стояла у двери детской, прошёл ровно час.
Я вышла в прихожую и включила свет. В глазок была видна площадка под лампой и Анжела Вадимовна. Свою машину она всегда ставила прямо под нашими окнами, и пока добежала от неё до подъезда, волосы у неё прилипли ко лбу. Куртка теперь была надета и застёгнута до самого горла.
Дверь я открывать не стала.
– Лидия Фёдоровна, – сказала она в дверь. Голос был сладкий, но уже без прежней песни. – Я в машине сидела, думала. Давайте по-человечески. Без эмоций. Мы обе погорячились.
Я молчала. Мирон подошёл и встал у меня за плечом. В панельном доме на площадке слышно каждое слово, и я знала, что соседка напротив сейчас наверняка тоже прильнула к своему глазку. Пусть слушает.
– Ну что вы молчите? – Голос пошёл ниже. – Я же понимаю, что вы сейчас напишете куда-нибудь. Только вы ничего не докажете, имейте в виду. Ваше слово против моего. А у меня стаж, грамоты и хорошая репутация. А у Мирона в четверти будет ровно то, что я поставлю.
Я не отвечала. Теперь я различала в её словах всё: и злость, и расчёт, и что-то новое, мелкое и дрожащее, что она старалась задавить.
– Не моё слово, – сказала я через дверь, негромко, не торопясь. – У Мирона на телефоне пять ваших уроков. С начала октября.
– И сегодняшний тоже, – сказал Мирон.
Голос у него не сорвался. Ни на одном слове.
За дверью стало тихо. Я слышала, что она переступила с ноги на ногу, и куртка у неё скрипнула. Она, видно, вспоминала, где у мальчика каждый урок лежал телефон: у её же локтя.
– Вы что, – сказала она наконец. И замолчала.
Потом заговорила совсем другим голосом, третьим, которого я у неё ещё не слышала. Он сел, охрип и стал маленьким.
– Лидия Фёдоровна. Не губите. Меня же уволят.
– Уволят, – сказала я.
– Я вам всё верну. За все занятия, до копейки. Хотите, прямо сейчас переведу.
– Не надо.
– Вы же сами мать, вы должны понять. У меня тоже дочь, она в институте, я одна её тяну.
– Я понимаю, – сказала я. – Я мать. Поэтому и не открываю.
– Я ему пятёрку поставлю в четверти. Слышите? Я больше пальцем его не трону.
– Вы его и так не тронете, – ответила я. – Дома вы к нему больше не подойдёте, а в школе пусть решает директор.
Она ещё постояла. Через дверь доносилось её дыхание, частое, сбитое. Потом каблуки застучали вниз по лестнице. Не к лифту, а пешком, пролёт за пролётом, и звук этот уходил всё дальше и тише. Я стояла и слушала его, наклонив голову, пока он не затих где-то на первом этаже. Хлопнула дверь подъезда.
Мирон выдохнул у меня за спиной. Я сняла цепочку, подумала и накинула её снова. Пусть повисит сегодня до Бориса.
– Хорошо, что ты зонт забыла, – сказал он.
Я посмотрела в угол. Большой чёрный зонт Бориса стоял там, где я его поставила, сухой, так ни разу сегодня и не раскрытый.
Я сунула руку в карман своей куртки на крючке и нащупала конверт. Он отсырел вместе с курткой и немного помялся. Я достала его и протянула Мирону.
– На ботинки, – сказала я. – Остальное добавлю.
Он посмотрел на конверт, потом на меня. Я подумала, что он сейчас опять начнёт: не надо, старые нормальные. Но он взял его и сжал в кулаке.
– Спасибо, мам. – Он помолчал. – А можно чёрные? Без этих белых полосок.
– Можно хоть зелёные, – сказала я. – Только чтобы не жали. Ты у нас растёшь быстрее, чем я успеваю покупать.
Он засмеялся, первый раз за весь вечер, и голос у него опять сорвался, но теперь уже от смеха.
Мы вернулись на кухню. Я ещё раз перечитала заявление, не торопясь, и Мирон кивал на каждой строчке.
Внизу листа я поставила число и подписалась полностью, с расшифровкой, как в квитанциях. Мирон сфотографировал лист, открыл новое письмо на адрес школы и прикрепил к нему короткие записи, одну за другой, сверяя даты. Потом пододвинул телефон ко мне. Палец у меня не дрожал. Письмо в школу я отправила сама.
