— Да они мирные, Лен, ты главное руками не маши, — заявил Вадим, с кряхтением выгружая из прицепа третий улей. — И детям скажи, чтобы возле забора не бегали. Пчела суеты не любит.
Я стояла на крыльце с миской замаринованного мяса, которое мы собирались пожарить в этот теплый субботний вечер, и чувствовала, как внутри всё закипает от возмущения и растерянности.
— Вадим, какие пчелы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце уже колотилось. — У нас десять соток. У нас дети. У нас соседи со всех сторон.
— Нормальные карпатские пчелы, — отмахнулся деверь, поправляя на объемном животе выцветшую футболку. — Пашка, берись за тот край, аккуратнее, не тряси.
Мой муж, Паша, отвел взгляд, густо покраснел, но послушно взялся за ручки тяжелого деревянного ящика. Они понесли его в дальний угол участка, туда, где наша территория граничила с идеальным газоном Антонины Васильевны через обычную сетку-рабицу.
Я поставила миску на столик и пошла за ними.
— Паш, мы можем поговорить? — окликнула я мужа.
Он виновато оглянулся, поставил улей в траву и подошел ко мне, вытирая пот со лба.
— Лен, ну потерпи, а? — заговорил он быстро и тихо, пока Вадим деловито открывал какие-то задвижки на ящиках. — Ему эти ульи ставить некуда. Он же с женой разводится, дачу она отсудила, а пчел он только весной купил. Куда ему их, на балкон на девятом этаже?
— А почему на наш участок? — я скрестила руки на груди. — Почему ты мне ничего не сказал?
— Да он сам только утром позвонил. Сказал, на пару месяцев, пока землю в аренду не найдет. Ну не мог я его послать, Лен. Ты же знаешь.
Я знала. Вадим был старше Паши на восемь лет. Когда их отца не стало, Вадим, по сути, тянул младшего брата, оплачивал ему репетиторов, потом помогал с университетом. У Паши перед ним был железобетонный, непробиваемый комплекс младшего брата и вечного должника. К тому же четыре года назад, когда мы строили этот дом, у нас внезапно кончились деньги на крышу. Цены на металлочерепицу взлетели за неделю. Вадим молча перевел Паше двести тысяч. Мы вернули сто пятьдесят, а потом Вадим махнул рукой: «Бросьте, свои люди, потом сочтемся».
И вот это «потом» наступило. Оно приехало на старом прицепе и жужжало в деревянных ящиках.
— Паша, у нас двое детей, — попыталась достучаться я. — Поле восемь, Матвею пять. Как они будут гулять во дворе?
— Да нормально будут, — влез Вадим, который, оказывается, подошел ближе и всё слышал. — Мои пчелы не кусаются, если их не злить. Пусть малые не лезут к ульям, и всё. Зато осенью будете свой мед есть, экологически чистый!
В тот вечер мясо мы так и не пожарили. Вадим до ночи возился в углу участка, дымил какой-то вонючей штукой, от которой пахло гнилушками, и громко командовал Пашей. Я увела детей в дом и закрыла все окна, потому count над участком стоял низкий, угрожающий гул.
Утром Вадим уехал в город, оставив нас наедине со своим новым хобби.
Первая неделя прошла в напряжении, но без катастроф. Пчелы действительно летали в основном высоко, отправляясь куда-то за пределы поселка. Но сам факт их присутствия изменил нашу жизнь. Я поймала себя на том, что постоянно одергиваю детей: «Матвей, не беги туда!», «Поля, не ешь мороженое на улице, на сладкое слетятся!». Наш собственный двор, который мы планировали, засевали газоном и обустраивали для отдыха, превратился в зону отчуждения.
В следующие выходные Вадим приехал снова. Он привез с собой белый костюм с сеткой, специальный инструмент и хозяйский настрой.
— Так, Ленусик, ставь чайник, — скомандовал он, вваливаясь в нашу летнюю кухню в грязных ботинках. — И дай какую-нибудь кастрюлю, мне сироп надо сварить, подкормить их.
Я молча достала старую кастрюлю. Вадим хозяйничал на моей кухне два часа. Когда он ушел к ульям, я зашла и ахнула: плита была залита липким сахаром, на столе лежали какие-то куски темного воска, а на полу чернели липкие следы. Я оттирала это безобразие сорок минут, сдерживая злые слезы. Паша в это время косил траву на переднем дворе, старательно делая вид, что всё в порядке.
На третьей неделе погода испортилась. Собиралась гроза, было душно и влажно. Пчелы, видимо, тоже чувствовали давление. Они стали раздражительными, летали низко, бились в окна.
В среду вечером, когда я вернулась с работы, у калитки меня ждала Антонина Васильевна. Наша соседка была женщиной строгой, бывшим завучем, и к своему участку относилась как к музейной экспозиции.
— Елена, добрый вечер, — сухо сказала она. Глаз у нее заплыл, щека покраснела и вздулась.
— Боже мой, Антонина Васильевна, что с вами?
— Ваша живность, Елена, — процедила она. — Я сегодня полола розы возле забора. Меня ужалили дважды. В лицо и в шею. Я аллергик, еле успела выпить таблетки.
— Мне так жаль, простите ради бога…
— Извинения к делу не пришьешь, — отрезала соседка. — Я проконсультировалась. По приказу Минсельхоза ульи должны стоять на расстоянии не менее трех метров от границы участка, с направлением летков к центру. Либо вы обязаны поставить глухой забор высотой два метра. Ваша рабица не подходит. Если до понедельника ульев не будет или не появится забор, я иду в администрацию и пишу заявление. Штрафы и суды вам обеспечены.
Она развернулась и ушла. Я пошла следом, извинилась еще раз и едва уговорила дать нам одну неделю на решение вопроса с ульями. Антонина Васильевна неохотно согласилась, но предупредила, что это последняя отсрочка.
Я зашла в дом, чувствуя, как дрожат руки. Паша сидел на диване и смотрел новости.
— Паш, соседка грозит судом. Ее покусали, — я пересказала разговор, глядя, как лицо мужа становится растерянным. — Нам нужен глухой забор. Тридцать метров профлиста, столбы, работа. Это тысяч семьдесят минимум. У нас нет этих денег сейчас. Значит, Вадим должен увезти ульи.
Паша тяжело вздохнул, взял телефон и вышел на крыльцо. Я слышала обрывки разговора. Муж говорил виновато, оправдывался, потом долго слушал. Вернулся он красный и злой.
— Вадик говорит, соседка всё придумывает. Оса ее укусила, а она на пчел валит.
— Паша! Какая оса? Я видела ее лицо. Вадим не живет здесь, ему плевать, с кем мы будем судиться! Звони ему и скажи, чтобы забирал.
— Лен, ну как я ему скажу? — Паша сорвался на крик. — Он мне на крышу деньги дал! Он мне задницу спасал, когда мы в долгах сидели! Я ему полтинник до сих пор должен, ты забыла?!
— Ах, полтинник? — я почувствовала, как внутри всё заледенело. — Хорошо.
Я достала телефон, зашла в банковское приложение. У меня на накопительном счету лежало восемьдесят тысяч — моя премия за квартал, которую я откладывала на осеннюю поездку к морю на каникулах. Я вбила номер Вадима и перевела пятьдесят тысяч. В сообщении написала: «Возврат долга за крышу. Спасибо».
— Всё, — я показала мужу экран. — Мы ему ничего не должны. Твоя совесть чиста. Звони.
Паша смотрел на меня так, будто я его ударила.
— Ты зачем так делаешь? Зачем ты из меня дурака делаешь перед братом? — он бросил телефон на стол и ушел в спальню, хлопнув дверью.
Через минуту пришло сообщение от Вадима: «Ленусик, ты чего психуешь? Деньги мне сейчас не лишние, конечно, но мы же семья. В субботу приеду, посмотрю, что там с соседкой».
Он приехал в субботу. Но не для того, чтобы разбираться с соседкой. Он привез еще два улья.
Я смотрела в окно кухни, как они с Пашей выгружают ящики, и не могла поверить своим глазам. Вадим ходил по нашему участку по-хозяйски, показывал мужу, куда ставить новые домики. Паша избегал моего взгляда. Он так и не смог сказать брату «нет».
Вечером, когда Вадим пил чай на веранде, я вышла к ним.
— Вадим, мы договаривались, что ты уберешь пчел. Соседка будет жаловаться, — сказала я прямо.
— Да пусть жалуется, — Вадим откусил сушку. — Пока там проверки приедут, пока предписания выпишут, лето кончится. А эти два улья мужик за копейки отдавал, грех было не взять. Пашка вон не против. Земля-то общая, ваша, семейная.
Я посмотрела на мужа. Паша молчал, уставившись в свою кружку.
Я поняла, что спорить бесполезно. Мой муж выбрал удобную позицию: не конфликтовать со старшим братом, а меня оставить в роли вечно недовольной истерички.
Ночью, когда Паша уснул, я открыла ноутбук. Зашла на Авито. Нашла раздел грузоперевозок и услуг для пасек. Мне нужен был человек, который понимает, как перевозить пчел. В нашем районе таких объявлений было немного, но я нашла одно подходящее. Человека звали Сергей, у него был прицеп, опыт работы с ульями и своя земля в деревне за тридцать километров от нас, где он сдавал места под кочевые пасеки. Я написала ему, узнала стоимость перевозки и аренды места под ульи, но заказ оформлять пока не стала. Просто сохранила номер на всякий случай.
Через неделю, в середине июля, ударила жара.
Было воскресенье. Вадим уехал накануне, оставив после себя привычный бардак: забытый на скамейке дымарь, миску с липкими остатками сиропа, куски воска и какой-то мусор. Дети играли на террасе. Я резала арбуз на кухне.
Внезапно с улицы раздался пронзительный, полный ужаса крик Матвея.
Я выронила нож и выскочила на террасу. Сын сидел на полу, зажимая лицо руками, и кричал так, что срывался голос. Поля стояла рядом, бледная, прижимаясь к стене. Вокруг них кружили три крупные пчелы.
Я схватила Матвея на руки, отмахнулась от насекомых и втащила детей в дом. Захлопнула дверь.
— Убери руки, сынок, покажи, — умоляла я, пытаясь оторвать его ладошки от лица.
Когда он отнял руки, я похолодела. Пчела ужалила его прямо в верхнюю губу. На моих глазах губа начала стремительно раздуваться, выворачиваясь наружу. Отек полз на щеку, под глаз. Матвей плакал, захлебываясь. Дышал он тяжело, со свистом.
Паши дома не было — он уехал в строительный магазин.
Я схватила сумку, ключи от машины, подхватила рыдающего сына на руки.
— Поля, обувайся, быстро в машину!
Мы долетели до приемного покоя детской больницы за двенадцать минут. Я нарушила правила дважды, сигналя на перекрестках. Матвей уже не кричал, только как-то вяло хныкал, а половина его лица превратилась в багровый, надутый шар.
Врач в приемном сработал мгновенно. Укол адреналина, кислород через маску, затем поставили систему и ввели дополнительные препараты. Нас оставили в палате под наблюдением врачей.
— Началась выраженная системная реакция с нарушением дыхания, — строго сказал врач, заполняя карту. — До отека гортани не дошло, успели вовремя, но тенденция плохая. Если ужалят еще раз, реакция может быть молниеносной. У вас дома есть шприц-ручка с адреналином?
— Нет, — прошептала я, чувствуя, как трясутся колени.
— Купите. И держите подальше от аллергена. Где он пчелу нашел?
— У нас на участке… ульи.
Врач посмотрел на меня как на сумасшедшую.
Паша примчался в больницу через час. Увидев лицо сына, он побледнел и осел на стул.
— Как он? — хрипло спросил муж.
— Живой. Спит, — я смотрела на Пашу и не чувствовала ничего, кроме ледяной ясности. — Мы пробудем здесь до вечера, врач хочет понаблюдать. Чтобы завтра утром ни одной пчелы на участке не было.
— Лен, я… я всё уберу. Я сейчас же позвоню Вадику.
Паша выскочил в коридор. Я сидела у кровати сына и слушала его сбивчивую речь по телефону. Потом Паша вернулся.
— Ну что? — спросила я.
— Вадик сказал, что сейчас приехать не может, он на дне рождения друга за городом. Говорит, выпьет. Сможет только в следующие выходные. Сказал, чтобы мы не паниковали, пчелиный яд полезен, иммунитет укрепляет…
Паша замолчал, глядя на опухшее лицо Матвея. Кажется, до него наконец-то дошло, какому идиоту он пытался угодить всё это время.
— Ясно, — спокойно ответила я. Достала телефон и набрала номер Сергея.
— Сергей? Добрый день. Это Елена, мы списывались на прошлой неделе. Да, пять ульев. Сегодня вечером, часов в девять. Сможете? Отлично. Я оплачу двойной тариф за срочность. И да, мне нужна аренда места на вашей пасеке на один месяц.
Я продиктовала адрес. Паша смотрел на меня, открыв рот.
— Лен, ты что делаешь? Куда ты их отправишь? Вадик же меня убьет.
— Твой брат может делать с тобой что угодно, — сказала я, не повышая голоса. — Но он не будет рисковать жизнью моего ребенка на моей земле. Если ты попробуешь остановить машину вечером, собирай вещи и уходи жить к Вадику. Это не просьба, Паша. Это факт.
Вечером нас выписали. Отек спал, но лицо Матвея всё еще выглядело так, будто его избили. Мы приехали домой.
В половине десятого к нашим воротам подъехал УАЗ с прицепом. Из него вышли двое мужчин в плотных костюмах с сетками. Сергей оказался крепким мужиком лет пятидесяти.
— Показывайте хозяйство, — сказал он.
Я провела их к ульям. Паша стоял на крыльце, сунув руки в карманы.
— Хозяин участка не возражает? — спросил Сергей, кивнув на мужа.
Паша помолчал и кивнул:
— Грузите.
Погрузка заняла около часа. Мужчины работали профессионально: закрыли летки, аккуратно стянули ящики ремнями, перенесли в прицеп.
Я перевела Сергею пятнадцать тысяч за работу и перевозку, и еще пятнадцать — за месяц аренды места на его участке. Это были почти последние деньги из моих отпускных, так что счет обнулился полностью.
— Вот договор на оказание услуг, вот квитанция об оплате аренды, — Сергей протянул мне бумаги. — Адрес там указан. Пусть хозяин приезжает, забирает в течение месяца. Дальше пойдет посуточная оплата.
— Спасибо вам огромное, — искренне сказала я.
УАЗ загудел и скрылся в темноте поселковой улицы. Я закрыла ворота. На участке стояла непривычная, звенящая тишина. Никакого гула. Только стрекотали кузнечики.
Я подошла к мужу. Паша стоял у пустого угла. Трава там была примята, валялись какие-то обрезки вощины.
— Завтра Вадик приедет с утра, — глухо сказал Паша. — Он снова позвонил и сказал, что утром всё-таки заедет посмотреть на пчёл. Праздновал где-то в соседнем поселке, вот и заскочит похмелиться.
— Значит, встретишь его. Бумаги на столе на кухне.
Я ушла в дом, приняла душ и легла спать вместе с детьми в их комнате.
Утром меня разбудил звук подъехавшей машины, а затем — громкий хлопок калитки. Я выглянула в окно. Вадим широким шагом шел по участку. Он был помятый, злой и уверенный в себе.
Он дошел до пустого угла, замер. Потом резко развернулся к дому. На крыльцо вышел Паша.
Я приоткрыла окно.
— Пашка, это что за цирк?! — заорал Вадим. — Где ульи?!
— Они переехали, Вадик, — голос мужа звучал непривычно твердо. — В надежное место.
— Ты сдурел?! Как ты мои вещи трогать смеешь?! Я в них двести кусков вложил! Кто вам позволил?! Это моя собственность!
— А это — моя земля, — сказал Паша, спустившись на одну ступеньку. — И на ней чуть не убили моего сына. Пока ты там иммунитет расхваливал, мы под капельницей сидели.
— Да подумаешь, укусили! — отмахнулся Вадим. — Всех в детстве кусали! Ты совсем под каблук залез? Жена истерику закатила, и ты брата родного за порог?!
Паша подошел к нему вплотную. Вадим был крупнее, но сейчас мой муж почему-то казался больше.
— Держи, — Паша протянул ему сложенные листы. — Здесь договор, квитанция и адрес. Всё оплачено на месяц вперед. Твои пчелы в безопасности. И долг за крышу Лена тебе отдала. Мы квиты, Вадим. Совсем квиты.
Вадим выхватил бумаги, пробежал глазами. Лицо его пошло красными пятнами.
— Ну ты и гнида, братишка, — выплюнул он. — Спелся с этой своей… Ноги моей здесь больше не будет.
— Как скажешь, — ровно ответил Паша.
Вадим развернулся, зло пнул ногой пустую лейку, валявшуюся на дорожке, и пошел к калитке. Хлопнула дверца машины, взревел мотор.
Я стояла у окна и чувствовала, как расслабляются мышцы спины, которые, кажется, были напряжены целый месяц.
Паша постоял немного во дворе, потом взял грабли и пошел в дальний угол. Он методично сгребал примятую траву, собирал мусор, оставленный братом.
Через час я спустилась на кухню, сварила кофе и сделала горячие бутерброды. Вышла на крыльцо.
— Пойдешь завтракать? — спросила я.
Паша воткнул грабли в землю. Подошел, сел на ступеньку рядом со мной. Он выглядел уставшим, но в глазах больше не было того загнанного выражения, с которым он жил последний месяц.
— Извини меня, Лен, — сказал он тихо. — Я должен был сам это сделать еще в первый день. Я просто… привык, что он всё решает, что он главный.
Я поставила кружку с кофе рядом с ним.
— Забор с Антониной Васильевной всё равно надо будет ставить, — сказала я. — Половина рабицы проржавела.
— Поставим, — кивнул Паша. — Я в следующие выходные сам столбы забетонирую.
Дверь скрипнула, и на крыльцо вышли заспанные Поля и Матвей. Отек стал меньше, но губа и щека Матвея всё еще оставались припухшими. Он потер глаза кулачком и посмотрел на двор.
— Мам, а пчелы улетели? — спросил он.
— Улетели, милый, — ответила я. — Совсем улетели.
Но я не разрешила им сразу бежать на газон. Сначала сама тщательно осмотрела двор, проверила траву.
— Обувайтесь, — сказала я детям. — И пока играйте только на террасе, далеко не отходите.
Только через несколько дней, когда стало ясно, что ни одной отставшей пчелы на участке не осталось, дети снова смогли бегать по траве в пижамах. Двор окончательно принадлежал нам.
Прошло полтора месяца. Вадим не звонил, Паша тоже не делал попыток связаться с братом. Мы успели поставить новый глухой забор со стороны Антонины Васильевны, и жизнь вошла в спокойное русло.
В конце августа, ближе к вечеру субботы, у калитки посигналила машина.
Я выглянула в окно кухни. Из машины вышел Вадим. Он выглядел бодрым, в приподнятом настроении, а в руках держал две большие стеклянные банки.
Паша вышел на крыльцо, я встала в дверях веранды.
Вадим подошел к калитке, неловко переступил с ноги на ногу и протянул банки над новым забором. Золотистый мед густо переливался на солнце.
— Вот, — сказал Вадим, пряча глаза. — Первый урожай с нового места. Вы это… не держите зла, Лен, Паш. Погорячился я тогда. Наговорил лишнего.
Он вздохнул и добавил уже увереннее, в своей обычной, чуть покровительственной манере:
— Да и прав ты был, Пашка. Не место пчелам в тесной ограде. Им простор нужен. На новом месте процесс так пошел, я уже три улья сверху докупил! Теперь каждый год вас медом буду обеспечивать. Свои же люди.
Паша посмотрел на меня. Я чуть заметно кивнула.
Муж подошел к калитке, открыл ее и забрал тяжелые банки.
— Спасибо, Вадик, — сказал Паша, пожимая брату руку. — Мед мы с Ленкой съедим, спасибо. А Матвею пока давать не будем, сначала поговорим с аллергологом. Заходи в дом, чайник поставлю.
Вадим радостно хлопнул брата по плечу и шагнул во двор.
Я смотрела на них и понимала: Вадим остался Вадимом, но правила игры изменились. Он стоял на нашем дворе, но уже не как хозяин, а как гость, который знает, где проходят границы. И это всех устраивало.
