— А у тебя, я смотрю, опять в холодильнике шаром покати? Или это новая диета для папы, чтобы он побыстрее переписал на меня всё имущество? — Катя брезгливо приподняла крышку эмалированной кастрюли двумя пальцами, словно там лежала не тушеная говядина с черносливом, а протухшие радиоактивные отходы.
Ольга, сидевшая за кухонным столом с ноутбуком, медленно перевела взгляд поверх очков. Падчерица стояла посреди её кухни в грязных зимних ботинках на толстой подошве. Снежная каша, смешанная с реагентами и уличной грязью, уже начинала таять, образуя мутные лужицы на светлом ламинате, который Ольга мыла буквально час назад. Катя даже не подумала разуться в прихожей, пройдя к холодильнику так, будто это был привокзальный буфет, а не чужая квартира.
— Катя, выйди в коридор и сними обувь, — ровным тоном произнесла Ольга, не закрывая крышку ноутбука. — Ты не на вокзале, и здесь живут люди, которые ценят чистоту.
— Ой, да ладно тебе, не развалишься, протрешь потом, у тебя всё равно времени вагон, ты же не работаешь нормально, а так, по клавишам тыкаешь, — отмахнулась девушка, запуская руку прямо в кастрюлю. Она выудила кусок мяса, с которого капал жирный коричневый соус, и отправила его в рот, громко чавкая. — М-да, суховато. Папа такое не любит, он привык к нормальной еде, а не к этой подошве. Неудивительно, что он вечно такой нервный.
Ольге было сорок два, Кате — двадцать пять. Но иногда казалось, что перед ней стоит трудный подросток в пубертате, а не взрослая женщина, работающая администратором в салоне красоты. Наглость, с которой Катя вторгалась в их пространство, уже давно перестала быть просто раздражающим фактором. Это была спланированная акция по захвату территории.
— Папа в душе, — сказала Ольга, наблюдая, как падчерица вытирает жирные пальцы о свое же бедро, обтянутое джинсами. — Если ты к нему, то придется подождать. Но ждать ты будешь в коридоре, пока не снимешь ботинки.
Катя проигнорировала замечание. Она выдвинула стул ногой, обутой в грязный ботинок, и плюхнулась на него, закинув ногу на ногу так, что подошва оказалась в опасной близости от скатерти.
— Слушай, Оль, давай без этих твоих учительских замашек, — Катя скривилась, глядя на мачеху как на пустое место. — Я не к тебе пришла чаи гонять. У меня к папе серьезный разговор, деловой. Нам нужно обсудить финансы, он обещал мне добавить на машину. Тема щепетильная, семейная. Так что давай сделаем так: ты сейчас берешь свой компьютер и топаешь в спальню. Посидишь там тихонько часик, сериал посмотришь или носки повяжешь, чем вы там, тетки, занимаетесь. А мы с папочкой поговорим без лишних ушей.
В кухне повисла пауза. Гудел компрессор холодильника, за стеной шумела вода в ванной — Андрей всё ещё мылся, не подозревая, что на его кухне разворачивается действие пьесы абсурда. Ольга смотрела на молодую, пышущую здоровьем и наглостью женщину, и внутри у неё что-то щелкнуло. Не было ни ярости, ни желания кричать. Было только холодное, кристаллическое понимание: хватит.
— Ты, кажется, перепутала адреса, Катя, — Ольга медленно встала, аккуратно закрыв ноутбук. — Это мой дом. И я не буду прятаться по углам в собственной квартире, потому что тебе приспичило выпросить денег.
— Твой дом? — Катя рассмеялась, запрокинув голову. Смех был неприятным, лающим. — Очнись, тетя. Это квартира моего отца. Ты здесь просто приложение к жилплощади. Временная опция. А я — его дочь. Я здесь хозяйка по праву крови. Так что давай, не беси меня, вали в комнату, пока я добрая.
Катя потянулась к вазе с фруктами, намереваясь взять яблоко, но Ольга перехватила её запястье. Хватка у неё оказалась неожиданно железной. Мачеха не была спортсменкой, но годы ношения сумок с продуктами и уборки за двумя взрослыми людьми дали о себе знать.
— Э, ты чего? Руки убрала! — взвизгнула Катя, пытаясь вырваться, но Ольга не отпустила.
— Встала, — тихо приказала Ольга. В её голосе зазвенела сталь, от которой даже Катя на секунду опешила. — Встала и пошла вон.
Ольга дернула руку на себя, заставляя падчерицу подняться со стула. Катя, потеряв равновесие, неуклюже переступила грязными ботинками, оставляя новые жирные следы.
— Ты больная?! Я сейчас отцу скажу, он тебя уроет! — заорала Катя, но Ольга уже толкала её к выходу из кухни. Без ударов, без истерик, просто жестко выдавливала её своим телом, как пробку из бутылки.
— Скажешь. Обязательно скажешь. Но по телефону, — отчеканила Ольга.
Они преодолели коридор за несколько секунд. Катя упиралась, цеплялась руками за косяки, пытаясь остановиться, но скользкая подошва и внезапный напор мачехи сыграли против неё. Ольга распахнула входную дверь, впуская в квартиру холодный воздух подъезда.
— Пошла вон, — повторила она и с силой вытолкнула Катю на лестничную площадку.
Девушка вылетела из квартиры, едва удержавшись на ногах, и врезалась плечом в противоположную стену. Её лицо пошло красными пятнами от бешенства и унижения.
— Твоя дочь от первого брака оскорбила меня в моем же доме и потребовала, чтобы я ушла в спальню, пока она говорит с тобой! Естественно, я выставила эту мерзавку из нашего дома!
— Ты труп! Ты поняла?! Ты просто труп! — завизжала Катя, брызгая слюной. — Отец выйдет, он тебя уничтожит! Открывай дверь, сука!
Ольга молча захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед её носом. Щелчок двух замков прозвучал как финальный аккорд. Она прислонилась спиной к холодному металлу и глубоко вдохнула. В квартире всё ещё пахло грязным снегом и дешевыми духами падчерицы, но главный источник раздражения был удален. Теперь оставалось самое сложное — встреча с Андреем, вода в ванной которого только что перестала шуметь.
Ольга взяла тряпку и нагнулась, чтобы стереть грязные, расплывающиеся лужи, оставленные ботинками падчерицы. Ей хотелось не просто вымыть пол, а содрать верхний слой ламината, чтобы уничтожить саму память о том, что здесь только что происходило. Внутри неё всё вибрировало от адреналина, но руки двигались четко, механически. Она с остервенением терла светлое покрытие, наблюдая, как белая тряпка превращается в серую, пропитанную уличной слякотью ветошь. Это было идеальной метафорой того, во что Катя пыталась превратить её жизнь.
Дверь ванной распахнулась, и клубы теплого влажного пара вырвались в прохладный коридор, смешиваясь с запахом грязной воды. Андрей вышел, раскрасневшийся, довольный, с полотенцем на бедрах, насвистывая какой-то незатейливый мотивчик. Он ещё не знал, что его уютный, выстроенный на эгоизме мирок, где все должны плясать под дудку его дочери, только что дал серьезную трещину.
— Оль, а где Катюха? — спросил он, оглядываясь по сторонам и продолжая энергично вытирать редеющие волосы вторым полотенцем. — Я слышал, как входная дверь хлопнула. Она что, в магазин побежала? Сигареты забыла или чего к чаю захотела? Я ей там рыбки красной обещал, ты достала?
Ольга выпрямилась, бросив грязную тряпку в ведро. Вода в нем мгновенно стала черной, как и её настроение. Она посмотрела на мужа — расслабленного, пахнущего гелем для душа и ментолом. Этот запах чистоты сейчас казался неуместным, почти кощунственным на фоне той грязи, которую оставила его дочь.
— Она ушла, Андрей. Совсем ушла. Я её выставила.
Андрей замер. Полотенце в его руках повисло безвольной тряпкой. Улыбка медленно, словно воск под огнем, сползла с его лица, уступая место искреннему недоумению, которое быстро сменялось чем-то темным и тяжелым.
— В смысле «выставила»? — переспросил он, делая шаг вперед. Его голос упал на октаву. — Ты шутишь, что ли? Куда ты её выставила? На улицу? В такой холод?
— Твоя дочь зашла в дом в грязной обуви, начала есть руками из кастрюли, хамить мне, а потом заявила, чтобы я убралась в спальню и сидела там, пока она будет решать с тобой свои финансовые вопросы, — твердо, чеканя каждое слово, произнесла Ольга, глядя мужу прямо в глаза. — Я не прислуга, Андрей. И я не собираюсь терпеть, когда меня унижают в моем же доме.
Лицо Андрея налилось дурной кровью. Он швырнул полотенце на пол, прямо на то место, которое Ольга только что с таким трудом оттерла. Мокрая ткань шлепнулась на ламинат с неприятным звуком.
— В твоем доме?! — взревел он так, что в серванте за спиной Ольги жалобно звякнула посуда. — Ты ничего не перепутала, дорогая? Этот дом — мой! Я его купил, я здесь делаю ремонт, я плачу за коммуналку! А ты здесь живешь, потому что я тебе разрешил! И Катя — моя дочь! Она имеет право находиться здесь столько, сколько захочет, и в том виде, в каком захочет!
Он подскочил к ней вплотную, нависая своей мокрой, горячей массой. От него исходила волна агрессии, но Ольга не отступила ни на шаг.
— Даже если она плюет мне в лицо? — тихо, но с ледяным спокойствием спросила она. — Даже если она считает меня пустым местом? Ты считаешь нормальным, что двадцатипятилетняя баба ходит в уличных говнодавах по кухне?
— Да мне плевать, в чем она ходит! — Андрей схватил её за плечи и встряхнул. Не больно, но унизительно, как провинившегося нашкодившего щенка. — Пусть хоть в сапогах на стол залезет! Это моя дочь! Она — моя кровь! А ты кто? Ты сегодня жена, а завтра — никто! Жен может быть хоть десять, а ребенок у меня один!
Ольга резким движением сбросила его руки со своих плеч. Это движение было наполнено таким презрением, что Андрей на секунду опешил.
— Руки убери, — прошипела она. — То есть, по-твоему, я должна была молча уйти в спальню и сидеть там, как мышь, пока вы решаете, сколько денег ты ей дашь?
— Да! — рявкнул Андрей, и слюна брызнула изо рта. — Именно так ты и должна была сделать! Если Катя хотела поговорить с отцом наедине, ты должна была проявить уважение и исчезнуть! Это называется тактичность, которой у тебя, видимо, нет. Она пришла ко мне! Не к тебе! Ты здесь вообще сбоку припеку, когда речь идет о моей семье!
— Я — твоя семья, Андрей, — Ольга горько усмехнулась. — По крайней мере, я так думала до этой минуты.
— Не путай штамп в паспорте с семьей! — Андрей ткнул пальцем ей в грудь. — Семья — это те, ради кого ты готов глотку перегрызть. И если ты трогаешь моего ребенка, ты становишься врагом. Ты выгнала её… Как собаку… Мою девочку…
Он схватился за голову, начав нервно расхаживать по коридору, наступая босыми ногами в грязные разводы, оставшиеся от ботинок дочери.
— Она, может, голодная была! Может, у неё проблемы! А ты… «Ботинки грязные»… Да я бы этот ламинат зубами выгрыз и новый положил, лишь бы она улыбалась! Ты мелочная, злобная баба, которая просто завидует её молодости!
— Я завидую её воспитанию, которого у неё нет, потому что ты её не воспитывал, а откупался, — парировала Ольга. — И теперь это чудовище считает, что мир вращается вокруг неё.
Андрей резко остановился и посмотрел на Ольгу с такой ненавистью, будто видел её впервые. В его глазах не было ни капли любви, ни грамма привязанности. Только холодный расчет и уязвленное самолюбие самца, чье потомство обидели.
— Заткнись, — тихо и страшно сказал он. — Заткни свой рот. Ты сейчас говоришь о человеке, который для меня дороже всего на свете. И если ты думаешь, что я позволю тебе устанавливать здесь свои казарменные порядки, ты глубоко ошибаешься. Ты здесь никто, Оля. Ты просто удобная функция. Приготовила, убрала, ноги раздвинула. Всё. Не строй из себя хозяйку положения.
Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Словно последняя ниточка, удерживающая этот брак, лопнула со звоном стальной струны. Она смотрела на мужчину, с которым прожила пять лет, и видела перед собой чужака.
— Твоя дочь от первого брака оскорбила меня в моем же доме и потребовала, чтобы я ушла в спальню, пока она говорит с тобой! Естественно, я выставила эту мерзавку из нашего дома! А ты бежишь за ней и угрожаешь мне?! Говоришь, что она — твоя семья, а я — просто приложение к квартире?! Отлично, тогда оставайся со своей доченькой, я ухожу навсегда!
— Именно так! — выплюнул Андрей. — Ты просто приложение к моей комфортной жизни. И если это приложение начинает сбоить и портить жизнь мне и моей дочери, я его удалю. Без сожалений.
Он метнулся в спальню, где на тумбочке лежал его телефон.
— Я сейчас ей позвоню, — крикнул он уже из комнаты. — И если она плачет, если она где-то мерзнет… Оля, я тебе клянусь, ты пожалеешь, что вообще на свет родилась. Ты будешь на коленях ползать, чтобы вымолить прощение.
Ольга осталась стоять в коридоре. Тишина квартиры, нарушенная его криками, снова сгущалась, но теперь она была тяжелой, свинцовой. Она смотрела на грязное ведро, на брошенное мокрое полотенце мужа, на следы его босых ног, смешанные с грязью. Пазл сложился. Больше не было никаких иллюзий. Была только голая, уродливая правда, которую Андрей только что швырнул ей в лицо вместе с этим полотенцем.
Андрей вернулся в коридор через пять минут. Он уже не кричал, но его тихий, звенящий от напряжения голос был страшнее любого крика. В руке он сжимал смартфон так, что побелели костяшки пальцев. Казалось, он готов раздавить гаджет, лишь бы выплеснуть скопившуюся ярость.
— Ну что, довольна? — процедил он, останавливаясь в паре метров от Ольги. Он смотрел на неё сверху вниз, как судья смотрит на особо опасного преступника, не заслуживающего снисхождения. — Добилась своего? Девочка сидит в машине, трясется, плачет, говорить не может. У неё истерика. Ты сломала ребенку психику, ты это понимаешь?
Ольга молчала. Она смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Куда делся тот обаятельный мужчина, с которым они гуляли по паркам, обсуждали планы на лето, выбирали обои для этой самой прихожей? Его лицо исказилось, черты заострились, превратившись в маску брезгливости.
— Молчишь? Правильно, молчи. Тебе сейчас лучше рот не открывать, — Андрей сделал шаг вперед, загоняя её в угол, к вешалке с верхней одеждой. — Значит так. Слушай меня внимательно, повторять не буду. У тебя есть ровно час.
— Час на что? — голос Ольги прозвучал хрипло, будто она долго кричала, хотя она не повышала голоса ни разу за этот вечер.
— Час на то, чтобы всё исправить, если ты вообще хочешь остаться в этом доме, — Андрей начал загибать пальцы, демонстративно медленно. — Первое: ты звонишь Кате. Сейчас же. И извиняешься. Не просто «прости», а нормально, по-человечески. Умоляешь её вернуться. Второе: ты готовишь нормальный ужин, накрываешь на стол и ждешь её. И когда она вернется, ты будешь вести себя так, как подобает мудрой женщине, а не базарной торговке. Ты оближешь её с ног до головы, понятно?
— А третье? — спросила Ольга, чувствуя, как внутри разливается ледяное спокойствие. Страх исчез. Осталась только звенящая пустота.
— А третье — ты запоминаешь раз и навсегда: ты здесь не хозяйка. Ты — моя женщина, моя партнерша, пока я это позволяю. Но Катя — это константа. И если тебе придется каждый день мыть за ней пол или уступать ей место — ты будешь это делать. Или мы прощаемся.
В коридоре повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник на кухне да тикают настенные часы — подарок Ольгиной мамы на новоселье. Андрей стоял, скрестив руки на груди, уверенный в своей правоте, уверенный в том, что ей некуда идти, что она испугается, прогнется, сломается. Ведь так было всегда — Ольга сглаживала углы, Ольга шла на компромиссы.
Она медленно перевела взгляд с его лица на стены, которые она красила прошлым летом. На тумбочку, которую она выбирала три недели. На коврик у двери, который она вытряхивала каждое утро. Всё это вдруг стало чужим, картонным, декорацией в плохом спектакле.
— Я не буду ей звонить, — тихо, но твердо сказала Ольга.
Брови Андрея поползли вверх. Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой и злобной.
— Что ты сказала? Я не расслышал. Гордость взыграла? Оля, включи мозг. Ты живешь в моей квартире, ездишь на машине, которую я обслуживаю. Ты хоть понимаешь, чем рискуешь? Ты хочешь вылететь отсюда с голой жопой на мороз?
— Я сказала, что не буду извиняться перед человеком, который меня не уважает. И перед тобой тоже не буду, — Ольга оттолкнулась от стены и прошла мимо него в спальню.
Андрей двинулся следом. Он явно не ожидал такого поворота и теперь кипел от негодования, смешанного с недоумением.
— Ты куда пошла? Я с тобой разговариваю! — он встал в дверном проеме, наблюдая, как Ольга достает с антресоли чемодан. — О, спектакль продолжается? Решила попугать меня уходом? Ну давай, давай. Собери трусы и носки, посиди на вокзале пару часиков, остынь. Может, тогда до тебя дойдет, что ты теряешь.
Ольга молча открыла шкаф. Она доставала свои вещи, не сортируя их, просто сгребая в охапку: джинсы, свитеры, блузки. Руки немного дрожали, но движения были точными. Она не собиралась устраивать сцен. Она просто изымала себя из этого пространства.
— Ты думаешь, я буду тебя останавливать? — Андрей расхохотался, но смех был нервным. Он прислонился плечом к косяку, пытаясь сохранить позу хозяина положения. — Думаешь, я упаду в ноги и буду просить остаться? Не переоценивай себя, дорогая. Таких, как ты — вагон и маленькая тележка. Очередь выстроится, стоит мне только пальцем щелкнуть. А вот кому ты нужна в свои сорок два? Разведенка, без жилья, с гонором выше крыши.
Каждое его слово падало тяжелым камнем, но Ольга словно обросла броней. Ей было даже интересно слушать его сейчас. Это было похоже на вскрытие нарыва: гной выходил наружу, очищая рану. Всё то, что он, возможно, думал годами, но скрывал за маской приличия, теперь лилось потоком.
— Я, может, и никому не нужна, Андрей, — сказала она, застегивая молнию на чемодане. Замок заело, и ей пришлось дернуть его с силой. — Но я нужна себе. И я больше не хочу быть приложением. Ни к квартире, ни к твоей жизни, ни к твоим капризным родственникам.
Она выпрямилась и посмотрела на него. В спальне было уютно — мягкий свет бра, красивое покрывало, фотографии на стене. На одной из них они были в отпуске, счастливые, обгоревшие на солнце. Ольга сняла рамку со стены и бросила её на кровать, лицом вниз.
— Ты оставляешь всё? — Андрей кивнул на ноутбук, который остался на кухне, на шкатулку с украшениями. В его голосе промелькнула нотка тревоги. Он вдруг понял, что это не игра. Она действительно собиралась.
— Ноутбук мой, я его заберу. А золото, которое ты дарил… Оставь себе. Подаришь следующей «функции», когда она пройдет кастинг, — Ольга взялась за ручку чемодана.
— Ну и вали! — заорал он вдруг, теряя самообладание. Маска безразличия слетела окончательно. — Вали отсюда! Чтобы духу твоего здесь через пять минут не было! Посмотрим, как ты приползешь через неделю, когда деньги кончатся! Я тебя на порог не пущу, поняла? Сдохнешь под забором — я даже не плюну в твою сторону!
Ольга покатила чемодан по коридору. Колесики глухо стучали по ламинату. В прихожей она быстро надела пальто, сунула ноги в ботинки. Те самые, которые она снимала, приходя домой, чтобы не нести грязь. Теперь это было неважно.
— Ключи, — потребовал Андрей, протягивая руку. — Ключи на стол. Это моя квартира.
Ольга достала связку из сумки. Брелок в виде домика, который они купили вместе, звякнул, ударившись о тумбочку.
— Забирай, — сказала она. — И квартиру, и дочь, и свою правоту. Живите долго и счастливо.
— Ты совершаешь главную ошибку в своей жизни! — крикнул он ей в спину, когда она уже открывала входную дверь. — Ты будешь жалеть об этом до конца дней!
Ольга не обернулась. Она вышла на лестничную площадку и захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое. В подъезде пахло сыростью и чужим табачным дымом, но для Ольги этот воздух показался самым чистым и свежим за последние пять лет. Она вдохнула полной грудью, чувствуя, как отпускает спазм в груди. Впереди была неизвестность, съемная комната, поиск работы и одиночество. Но это была её жизнь, а не роль второго плана в чужом спектакле.
Тишина, наступившая после ухода Ольги, не была похожа на покой. Она была плотной, ватной, звенящей в ушах, словно после контузии. Андрей ещё минуту стоял у закрытой двери, прислушиваясь к удаляющемуся гулу лифта. Он ждал, что кабина остановится, двери снова откроются, и раздастся неуверенный звонок. Ждал, что она передумает, испугается ночной улицы, своей ненужности, отсутствия денег. Но лифт гудел всё тише, пока механизм не затих где-то на первом этаже.
— Ну и катись, — громко сказал он в пустоту прихожей, чтобы заглушить неприятный холодок под ложечкой. — Посмотрим, на сколько тебя хватит. Гордая какая выискалась.
Он щелкнул замком, проворачивая его на два оборота, словно отрезая путь к отступлению не ей, а себе. В этот момент телефон в кармане вибрировал, напоминая о главной миссии. Катя. Его девочка, его кровь, ради которой он только что разрушил свой пятилетний брак.
Андрей набрал номер дочери. — Катюш, всё. Поднимайся. Путь свободен.
Через пять минут в дверь позвонили. Андрей распахнул её с улыбкой победителя, готовый принять благодарность, увидеть облегчение в глазах дочери. Катя вошла, шмыгая носом, но уже без слез. Она выглядела не столько расстроенной, сколько раздраженной, как человек, которого заставили ждать в очереди за кофе.
— Наконец-то, — буркнула она, проходя мимо отца и даже не глядя на него. — Я там околела в машине. У тебя есть что поесть? Я с обеда ничего не ела, а эта истеричка мне даже чай не налила.
Она скинула куртку прямо на пуфик, где обычно лежала сумка Ольги, и, не разуваясь, прошла на кухню. Андрей дернулся было сделать замечание — ботинки оставляли на ламинате грязные, жирные следы, перечеркивая труд Ольги, — но вовремя прикусил язык. Он ведь сам полчаса назад орал, что в его доме его дочь может ходить хоть по потолку.
— Там… в холодильнике, наверное, суп был, — неуверенно сказал он, идя следом.
На кухне царил идеальный порядок — тот самый стерильный порядок, который навела Ольга перед тем, как всё началось. Но этот порядок теперь казался мертвым. Катя распахнула холодильник, критически осмотрела полки и сморщила нос.
— Суп? Фу, пап, я не хочу суп. Я роллы хочу. Закажи, а? И колу. И карту мне скинь, мне завтра за кредит платить, а у меня по нулям.
Андрей смотрел на неё — на свою взрослую дочь, которая сидела за столом, закинув ногу на ногу, и лениво листала ленту в соцсетях. В её позе не было ни грамма сочувствия, ни вопроса «Как ты, пап?», ни мысли о том, что произошло. Для неё Ольга была просто досадной помехой, функцией, которая сломалась и была удалена.
— Кать, я вообще-то с женой только что развелся из-за тебя, — тихо сказал Андрей, присаживаясь напротив.
Катя оторвала взгляд от экрана, удивленно приподняв нарисованную бровь. — Ну и что? Давно пора было. Она душная была, пап. Вечно учила жизни, смотрела так, будто я ей рубль должна. Найдем тебе нормальную, молодую. Или вообще один поживи, кайф же! Никто мозг не выносит. Заказывай роллы, я реально голодная.
В тот вечер они ели молча. Катя быстро насытилась, повеселела и ушла в гостиную смотреть сериал, громко смеясь над шутками с экрана. Андрей остался на кухне. Он смотрел на гору пластиковых коробок из-под доставки, на грязные следы на полу, которые уже подсохли и стали серыми корками. Ему нужно было встать, взять тряпку и вытереть их. Но сил не было.
Прошла неделя.
Квартира, которая раньше дышала уютом и чистотой, медленно превращалась в холостяцкую берлогу, запущенную и неухоженную. Раковина заросла горой немытой посуды — Андрей просто не успевал её мыть, а Катя принципиально игнорировала быт. «Я тебе не нанималась», — заявила она на третий день, когда отец попросил её хотя бы загрузить посудомойку. — «Ты сам сказал, что я здесь принцесса. А у принцесс есть слуги. Найми клининг, пап, ты же не нищий».
Андрей возвращался с работы в темную, душную квартиру. Никто не встречал его запахом ужина. Никто не спрашивал, как прошел день. Катя либо отсутствовала, гуляя с друзьями на его деньги, либо сидела в своей комнате (бывшей спальне Ольги), откуда доносилась музыка или громкие разговоры по телефону.
Он пытался убедить себя, что это и есть свобода. Что никто не пилит, не требует внимания. Но каждый вечер он ловил себя на том, что смотрит на телефон. Ольга не звонила. Она не пришла мириться ни через день, ни через три. Её номер был в сети, но аватарка исчезла, а статус сменился на пустоту.
В пятницу вечером Андрей не выдержал. Он пришел домой и споткнулся в прихожей о кроссовки дочери, валяющиеся посреди прохода. На кухне на столе стояла грязная кружка с засохшим кофе и тарелка с крошками. Мусорное ведро переполнилось, и пакет с отходами стоял рядом, источая кислый запах.
— Катя! — рявкнул он, чувствуя, как закипает та самая ярость, которая неделю назад была направлена на жену.
Дочь вышла из комнаты, недовольная, в наушниках. — Чё ты орешь? Я с парнем разговариваю.
— Почему в доме срач? — Андрей обвел рукой кухню. — Ты целый день дома сидишь! Тебе двадцать пять лет, ты не можешь за собой кружку помыть? Я прихожу с работы, я устал, я хочу прийти в чистый дом!
Катя сняла наушники и посмотрела на отца с тем же холодным, оценивающим выражением, которое он так часто видел у её матери — своей первой жены.
— Пап, не начинай, а? — протянула она. — Ты Ольгу выгнал, теперь мне мозг выносишь? Я тебе сразу сказала: я не домработница. Тебе грязно — ты и мой. Или верни свою поломойку, если без неё жить не можешь. Только мне не указывай. Я дочь, а не жена, я тебе ничего не должна.
Она развернулась и ушла, хлопнув дверью. Андрей остался стоять посреди кухни, оглушенный этой простой и циничной истиной.
Он медленно опустился на стул. Взгляд упал на то место у стены, где неделю назад стояла Ольга с тряпкой в руках. Он вспомнил её спину, напряженную от обиды, её руки, покрасневшие от воды. Вспомнил, как она пыталась сохранить достоинство, когда он смешивал её с грязью. Он назвал её «приложением к квартире». Функцией.
А теперь он сам стал функцией. Банкоматом для дочери, которая презирала его так же, как и мачеху, только пользовалась им более умело, играя на чувстве вины и родственных связях. Он выгнал единственного человека, которому он был нужен просто так, не за деньги, не за квартиру, а потому что они были семьей.
Андрей достал телефон. Палец завис над контактом «Оля». Он хотел нажать вызов, хотел услышать её голос, сказать… Что сказать? «Прости, я был идиотом»? «Вернись, мне плохо, я не справляюсь»? «Помой мне пол»?
Он понял, что не может позвонить. Не потому что гордый. А потому что ему нечего ей предложить, кроме этой грязи, этого эгоизма и этой пустоты, которую он сам создал своими руками. Она ушла не просто из квартиры. Она ушла из его жизни, переросла его, оставив его барахтаться в том болоте, которое он считал своим королевством.
Андрей положил телефон экраном вниз на липкий стол. В соседней комнате громко смеялась Катя, обсуждая с кем-то по видеосвязи новые кроссовки, которые «папик завтра купит». Андрей закрыл глаза и впервые за много лет почувствовал, как по щеке катится тяжелая, горячая слеза. Он был дома. Он был хозяином. И он был абсолютно, безнадежно одинок…
