Галина тридцать лет строила дачу своими руками. Когда муж решил переписать её на сына от первого брака, она не стала кричать. Она позвонила нотариусу.
Ключи лежали на столе между солонкой и хлебницей. Два ключа на кольце с брелоком в виде божьей коровки. Галина купила этот брелок в девяносто восьмом, на рынке у станции, за пятнадцать рублей.
Она помнила сумму. Помнила продавщицу с обветренными губами и короб, полный таких же пластиковых насекомых. Божья коровка за эти годы потеряла три точки из семи, облезла по бокам, но держалась на кольце крепко.
Крепче, чем некоторые люди.
Аркадий пришёл с работы в половине седьмого. Ботинки поставил ровно, носками к двери, как делал всегда. Куртку повесил на третий крючок. Первые два занимала Галина.
— Суп будешь?
— Буду.
Он сел за стол, подвинул к себе тарелку и стал есть. Ложка стучала о край, и этот звук Галина знала наизусть. Тридцать один год одного и того же стука.
Она села напротив. Свою тарелку не налила.
— Аркадий.
— М?
— Посмотри на меня.
Он поднял глаза. Серые, чуть выцветшие, с красными прожилками на белках. Раньше она думала, что эти глаза видят её. Теперь понимала: они смотрели сквозь, как через оконное стекло, на котором давно не замечаешь пятен.
— Я знаю про Виталика.
Ложка остановилась.
— Про что именно?
— Про дачу. Про то, что ты хочешь переписать дачу на Виталика.
Аркадий положил ложку на край тарелки. Аккуратно, чтобы не звякнуло. Это его выдало сильнее любых слов: он готовился к этому разговору.
— Кто тебе сказал?
— Не важно.
— Галя, кто сказал?
— Лариса.
Он потёр переносицу двумя пальцами. Привычка, которая появлялась, когда он злился, но не хотел показывать.
— Лариса не лезла бы, если бы ты не рассказал ей первой. Значит, ты уже решил. Без меня.
Виталик. Сын Аркадия от первого брака. Ему тридцать четыре, живёт в Туле, работает на заводе, двое детей. Галина видела его раз в год, иногда реже. Он приезжал на Новый год, сидел за столом, ел оливье и молчал. Говорил мало, смотрел в телефон. Дети его бегали по квартире и трогали всё подряд.
Галина не имела ничего против Виталика. Он не был ей ни врагом, ни другом. Просто чужой взрослый мужчина, который называл её по имени-отчеству и ни разу за тридцать лет не спросил, как она себя чувствует.
А дача. Дача была другое.
Шесть соток на краю посёлка Берёзки, сорок минут от электрички. Участок Галина получила от своей матери в девяносто втором. Земля была как камень, вся в корнях и строительном мусоре. Мать сказала тогда: «Бери, Галка. Больше дать нечего».
Галина взяла.
Первый год она ездила туда одна, по субботам, с рюкзаком и лопатой. Аркадий говорил, что дача это глупость и деньги на ветер. Она не спорила. Копала молча. Выкорчёвывала пни, таскала тачку с землёй, спала на раскладушке в строительном вагончике, который одолжил сосед.
Второй год поставила забор. Наняла двух мужиков из деревни, заплатила из своих отпускных. Аркадий не дал ни рубля, но приехал посмотреть. Прошёлся по участку, покачал головой и сказал:
— Фундамент надо.
— Знаю.
— Денег нет.
— Найду.
И нашла. Работала вторую смену на фабрике, шила на заказ по вечерам, откладывала по чуть-чуть в жестяную банку из-под чая. Банка стояла на верхней полке в кладовке, за крупами.
Фундамент залили в девяносто пятом. Стены поставили к девяносто седьмому. Крышу накрыли в девяносто девятом, и Галина впервые ночевала в доме, а не в вагончике. Она лежала на матрасе, брошенном прямо на пол, слушала, как дождь стучит по новому шиферу, и плакала. Не от горя. От того, что потолок был её. Стены были её. Каждый гвоздь знал её руки.
Аркадий подключился позже. Когда дом уже стоял, когда появилась веранда, когда соседи стали заходить на чай. Он приезжал на выходные, жарил шашлыки, сидел в кресле на террасе и говорил гостям:
— Строили сами, своими руками.
Галина молчала. «Своими руками» означало её руки. Но она не поправляла. Зачем?
Он привёз туда старый диван, повесил полку, починил калитку. Сделал немного, но присвоил много. Дача в его разговорах стала «наша», потом «моя», потом просто «дача», без чьих-либо притяжательных.
А в документах земля была записана на Галину. Дом тоже. Всё было оформлено на неё, потому что это она получала участок, она строила, она платила. Аркадий не вкладывал ни копейки до две тысячи третьего, когда вдруг решил поставить баню.
Баню он построил. Галина не спорила: баня это хорошо. Но баня стояла на её земле, и юридически это было строение на её участке.
Тридцать лет.
Тридцать лет она возила туда рассаду, белила деревья, красила наличники, меняла проводку, вызывала сантехника, латала крышу после каждой зимы. Аркадий приезжал отдыхать.
Лариса, сестра Аркадия, позвонила в среду. Галина стояла у окна и смотрела, как голуби дерутся за корку на подоконнике соседнего дома. Телефон зазвонил, она ответила не глядя.
— Галь, ты знаешь, что Аркаша хочет дачу на Виталика переписать?
Рука, державшая телефон, стала влажной. Галина переложила трубку в другую руку и вытерла ладонь о фартук.
— Нет. Не знаю.
— Он с Виталиком две недели обсуждает. Виталик хочет там жить, с семьёй. Аркаша сказал, что поговорит с тобой. Не поговорил?
— Нет.
— Вот гад.
Галина не ответила. За окном голуби разлетелись. Корка осталась на карнизе.
— Лариса, спасибо.
— Галь, ты смотри, не молчи. Знаю я вас обоих.
Она положила трубку и стояла ещё минут пять. Не двигаясь. Потом сняла фартук, сложила его вчетверо и убрала в ящик.
И вот теперь они сидели за кухонным столом. Суп остывал. Галина смотрела на мужа и видела то, что не хотела видеть двадцать лет: человека, который считал её вещи своими.
— Виталику негде жить, Галя. Квартира в Туле маленькая, двое детей, теснота. А дача стоит пустая полгода.
— Она не стоит пустая. Я езжу каждые выходные с апреля по октябрь.
— Ну езди. Никто не запрещает.
— Как я буду ездить на чужую дачу, Аркадий?
— Она не чужая. Она семейная.
Семейная. Это слово повисло между ними, как запах подгоревшего масла, который не выветривается.
— Когда я копала фундамент, ты сказал, что это глупость. Когда я красила стены, ты смотрел телевизор. Когда мне нужны были деньги на крышу, я шила занавески на заказ до двух ночи. Ты ни разу не спросил, зачем я не сплю.
Он открыл рот, закрыл. Снова потёр переносицу.
— Это было давно.
— Дача тоже давно. С девяносто второго. И все тридцать лет она моя. По документам, по труду, по каждой доске, которую я прибивала сама.
— Я тебя не прошу отдавать. Я прошу переписать на Виталика. Он мой сын.
— Он твой сын. Не мой.
Галина встала. Колени щёлкнули, как всегда, когда она сидела долго. Артроз, пятый год. Она взяла со стола ключи с божьей коровкой и положила перед Аркадием.
— Вот. Бери.
Он уставился на ключи.
— Что это значит?
— Это значит: бери ключи. Езжай. Покажи Виталику дом, баню, грядки, яблони. Пусть посмотрит.
— Галь…
— Бери.
Он взял. Осторожно, как будто ключи были горячие. Положил в карман рубашки, застегнул пуговицу.
Галина вышла в коридор. Взяла телефон, набрала номер.
— Здравствуйте, это Галина Петровна Сомова. Мне нужен нотариус. На завтра, если можно.
Аркадий услышал. Он не мог не услышать: кухня и коридор в их хрущёвке разделены только аркой, где раньше висела штора. Штору Галина сняла лет десять назад, постирала и больше не вешала.
— Какой нотариус? Зачем?
Она не ответила. Записала время, адрес, положила трубку.
— Галя, какой нотариус?
— Сядь.
Он сел. Не за стол, а на табуретку у стены, где обычно стояли пакеты с картошкой.
— Ты сказал: дача семейная. Я подумала: ты прав. Семейная. И я хочу, чтобы всё было по закону. Оформлю дарственную.
Аркадий вздохнул. Плечи опустились.
— Ну вот. Видишь. Не надо было устраивать сцену.
— На Настю.
Настя. Их общая дочь. Тридцать лет, живёт в Москве, работает бухгалтером, замужем, ребёнку четыре года. Настя приезжала на дачу каждое лето с детства. Она знала каждый куст, каждую яблоню, каждую скрипучую половицу. В пять лет она помогала Галине белить потолок, стоя на табуретке. В двенадцать сама покрасила забор, кривовато, но от души. В восемнадцать привезла туда первого парня и показала ему малину у дальнего края участка.
Настя любила эту дачу. Не как имущество. Как место, где пахнет укропом, сохнет бельё на верёвке и бабочки садятся на тёплые перила.
— Какую Настю? При чём тут Настя?
Аркадий встал с табуретки. Пакет с картошкой покачнулся.
— При том, что дача моя. Земля моя, дом мой. Я могу подарить её кому захочу. Я хочу подарить Насте.
— Нет. Мы договорились.
— Мы не договаривались, Аркадий. Ты договорился с Виталиком. Без меня.
Он стоял посреди кухни, и лицо его менялось. Сначала удивление, потом злость, потом что-то похожее на растерянность. Как у человека, который шёл по знакомой дороге и наткнулся на стену.
— Ты не можешь так.
— Могу. Документы на моё имя. Завтра еду к нотариусу. Дарственная на Анастасию Аркадьевну Сомову.
— Я тебе не позволю.
Галина посмотрела на него. Долго. Спокойно. Как смотрят на стену, которой не было вчера.
— А тебя никто не спрашивает.
Ночь была длинной. Аркадий ушёл в комнату, включил телевизор. Звук доносился через стену: какой-то фильм, стрельба, музыка. Галина лежала в спальне, смотрела в потолок и считала трещины. Их было семь. Одна новая, от батареи до люстры, появилась этой зимой.
Она не жалела. Вот что удивляло. Она думала, что будет больно, страшно, трудно. А внутри было тихо. Как на даче в октябре, когда все уехали и только ветер шевелит сухую ботву на грядках.
Тридцать лет она уступала. Не потому что была слабой. Потому что считала: так правильно. Семья, компромисс, уступка. Аркадий не плохой человек. Он не бил, не пил, не гулял. Просто привык, что всё, до чего он дотрагивается, становится его. Квартира, в которую они вселились в девяносто первом, была от Галининых родителей. Машину купила Галина на свои деньги в две тысячи десятом. Дачу построила Галина.
А Аркадий привычно говорил «наше». И «наше» постепенно становилось «моё».
Она повернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком, тем самым, в синей пачке. Она покупала его двадцать лет, потому что Аркадий другие не любил.
Завтра она купит другой.
Утром Аркадий сидел на кухне с кружкой. Чай, два пакетика, без сахара. Его кружка стояла на обычном месте, у левого края стола, ближе к розетке, куда он втыкал зарядку для телефона.
Галина вошла, достала из шкафа свою кружку, налила воду из чайника. Чайник был горячий. Аркадий вскипятил его для себя, но воды оставил ровно на одну кружку. Он всегда так делал. Ровно на одну.
— Галь.
— Да.
— Не надо к нотариусу.
— Надо.
— Виталику плохо. Тесно. Дети растут. Ему негде.
— Аркадий, у Виталика есть квартира. Маленькая, но есть. У многих людей нет и этого. А дача, это мой дом. Мои руки. Моя жизнь. И я решила.
— Ты назло.
— Нет. Не назло. Просто впервые для себя.
Он поднял на неё глаза. Те же серые, с прожилками. Но что-то в них сдвинулось. Может, он впервые её увидел. А может, ей просто хотелось так думать.
— А если я не отдам ключи?
Галина достала из кармана халата вторую связку. Запасные ключи, без брелока, на простом проволочном кольце.
— У меня есть вторые.
К нотариусу она поехала на маршрутке. Девятка, от остановки у почты до центра, двадцать минут. Стояла у окна, держалась за поручень. Рука подрагивала, но не от страха. От того, что внутри что-то перестраивалось. Как мебель в комнате, которую двигают после ремонта: привычные стены, а пространство другое.
Нотариальная контора находилась на втором этаже жилого дома, между стоматологией и ателье. Лестница пахла сыростью и чужими обедами. Галина поднялась, толкнула дверь с табличкой «Нотариус Е.В. Зимина» и вошла.
Елена Вадимовна оказалась женщиной лет сорока пяти, с гладкими тёмными волосами, собранными в низкий хвост, и маленькой родинкой над верхней губой. Руки у неё были сухие, длинные, с коротко стрижеными ногтями без лака.
— Присаживайтесь. Слушаю вас.
— Хочу оформить дарственную на дочь. Земельный участок и жилой дом.
— Документы при себе?
Галина открыла сумку. Папка, синяя, на резинке. Она собрала документы ещё неделю назад. Ещё до разговора с Аркадием, до звонка Ларисы. Собрала, потому что чувствовала: что-то назревает. Нутром чуяла.
В папке лежали: свидетельство о праве собственности на землю, технический паспорт дома, выписка из ЕГРН, паспорт. Всё аккуратно, по порядку, каждый документ в отдельном файле.
Елена Вадимовна взяла папку, раскрыла, пробежала глазами.
— Всё ваше?
— Всё моё. Земля от матери, оформлена на меня с девяносто второго. Дом строила сама, зарегистрирован в две тысячи первом.
— Супруг?
— Супруг есть. Но он не собственник. Участок получен до брака, дом построен на мои средства. Совместно нажитым не является.
Нотариус посмотрела на неё поверх очков. Очки были тонкие, в серебристой оправе.
— Вы консультировались с юристом?
— Нет. Но я тридцать лет веду домовую книгу, плачу налоги и знаю, что написано в каждой бумаге.
Елена Вадимовна чуть улыбнулась. Едва заметно, одним уголком рта.
— Хорошо. Давайте работать.
Пока нотариус готовила документы, Галина сидела в приёмной на стуле с потёртой обивкой и смотрела в окно. За окном был двор: качели, песочница без песка, чья-то машина с треснувшим зеркалом. Обычный двор обычного города.
Она достала телефон и набрала Настю.
— Мам, привет. Что случилось?
— Ничего не случилось. Я у нотариуса. Оформляю дарственную на дачу. На тебя.
Тишина. Потом шорох, как будто Настя пересела или переложила телефон.
— Мам. Подожди. Какую дарственную? Зачем?
— Потому что дача моя и я хочу, чтобы она была твоей.
— А папа знает?
— Знает.
— И что сказал?
— Сказал, что я делаю это назло. Но я делаю это для тебя.
Снова тишина. Галина слышала, как Настя дышит. Быстро, неровно.
— Мам, я не хочу, чтобы вы из-за меня ссорились.
— Мы не из-за тебя. Мы из-за того, что папа решил отдать мою дачу Виталику. Без моего ведома.
— Он… что?
— Ты не знала?
— Нет.
Галина прижала телефон к уху плотнее. Ухо стало горячим.
— Настенька. Дача, это не грядки и не баня. Это тридцать лет моей жизни. Каждый гвоздь. Каждое утро. Каждый рубль, который я откладывала, пока другие ездили на море. Я не отдам это чужому человеку. Виталик хороший парень, но он чужой. А ты моя дочь. И ты любишь это место так же, как я.
Настя молчала. Галина слышала, как где-то на заднем фоне играет музыка, детская, наверное, мультфильм.
— Мам. Спасибо.
— Не за что. Подъедешь подписать, когда скажу.
— Подъеду.
Галина положила телефон на колено. Экран погас. Она смотрела на своё отражение в чёрном стекле: расплывчатое пятно с короткой стрижкой. Лицо без выражения. А внутри всё звенело, как струна, которую дёрнули и отпустили.
Домой она вернулась к обеду. Аркадий сидел в кресле, телевизор выключен. Это было необычно. Он никогда не сидел в кресле без телевизора.
— Ну?
— Документы в работе. Через неделю Настя подъедет, подпишем.
— Я против.
— Я знаю.
Она прошла мимо него на кухню, поставила чайник. Новый чайник, электрический, который они купили в прошлом году. Старый, со свистком, до сих пор стоял на верхней полке: она не могла его выбросить.
— Ты даже не спросила, что я думаю.
— Аркадий. Ты не спросил меня, когда решил отдать мою дачу своему сыну. Мы квиты.
— Это другое.
— Чем?
— Виталик мой сын. Мне за него отвечать.
— Настя тоже твоя дочь. Но ты о ней не подумал.
Чайник закипел. Она налила воду в кружку. Пар поднялся вверх и растворился.
— Ты хочешь знать, что я думаю? Пожалуйста. Я думаю, что ты тридцать лет считал мои вещи своими. Квартиру, машину, дачу. Ты ни разу не вложил в дачу столько, сколько вложила я. Ни денег, ни времени, ни сил. Но решать ты хочешь за двоих.
— Я муж.
— Ты муж. Не хозяин.
Он встал из кресла. Подошёл к ней. Стоял рядом, пахло одеколоном и чем-то кисловатым, то ли потом, то ли старостью.
— Галя, я не хотел тебя обидеть.
— Я знаю. Ты не хотел. Ты просто не подумал. Как обычно.
Она отпила из кружки. Вода была слишком горячей, обожгла нёбо. Она не поморщилась.
Вечером позвонил Виталик. Галина не удивилась: Аркадий наверняка ему позвонил первым.
— Галина Петровна, здравствуйте.
— Здравствуй, Виталик.
— Отец сказал, вы дачу на Настю переписываете.
— Да.
— Он мне обещал.
— Он обещал то, чего не имел. Дача моя. Он не собственник.
Пауза. Галина слышала, как на заднем плане ребёнок что-то просит, тонким голосом, неразборчиво.
— Галина Петровна, нам тесно. Двое детей, однушка. Я думал, дача…
— Виталик. Я тебя понимаю. Тесно, это тяжело. Но дачу строила я, и передать её я хочу своей дочери. У тебя есть отец, он может помочь тебе иначе. Деньгами, советом. Но моё имущество решать без меня он не вправе.
Виталик молчал. Ребёнок на фоне замолчал тоже, как будто почувствовал что-то.
— Я понял, Галина Петровна.
— Не обижайся.
— Не обижаюсь.
Он положил трубку. Галина стояла в коридоре, прислонившись к стене. Обои под лопатками были чуть влажные, как бывает летом в старых домах. Она простояла так минуту, может две. Потом выпрямилась и пошла готовить ужин.
Неделя прошла странно. Аркадий не разговаривал. Не молчал демонстративно, не хлопал дверьми. Просто стал тише. Ел молча, смотрел телевизор, ложился спать в десять. Как будто вытащили из него какой-то стержень, и он не знал, на чём теперь держаться.
Галина наблюдала. Не с жалостью и не с торжеством. С чем-то новым, незнакомым. Как будто она впервые смотрела на этого человека со стороны и видела не мужа, а просто мужчину. Шестидесятилетнего, с покатыми плечами, привычкой тереть переносицу и абсолютной уверенностью, что мир устроен так, как он решил.
Эта уверенность дала трещину. Как потолок в спальне. И Галина не собиралась её замазывать.
В четверг она ездила на дачу. Одна. Автобус до станции, электричка, потом пешком через поле. Трава уже поднялась по колено, пахло клевером и тёплой землёй. Калитка скрипнула, как всегда. Этот скрип она узнала бы из тысячи звуков.
Дом стоял. Тихий, тёплый от солнца. Краска на наличниках облупилась за зиму, это нормально, она красила каждый май. Яблони зацвели: три антоновки и одна белый налив, которую посадила мать в девяносто третьем. Мать умерла в две тысячи восьмом. Яблоня осталась.
Галина обошла участок. Грядки перезимовали нормально, земляника дала усы, смородина набирала цвет. Баня, которую строил Аркадий, стояла у дальнего забора: сруб потемнел, крыша просела с одного края. Она зашла внутрь. Пахло сыростью и старым деревом. На полке лежал его ковш, алюминиевый, с чёрной ручкой.
Она взяла ковш. Повертела в руках. Поставила обратно.
Баня тоже была на её земле. Юридически это неотделимое улучшение. Аркадий этого не знал. Или знал, но не думал, что это имеет значение.
Настя приехала в субботу. С мужем Лёшей и четырёхлетним Егором. Егор вбежал в калитку первым, споткнулся о порог, упал, не заплакал, встал и побежал дальше.
Настя обняла мать. Руки у неё были холодные, хотя на улице стояла жара.
— Мам, ты уверена?
— Уверена.
— Папа не звонил.
— Ему тяжело.
— Я знаю. Но он должен понять.
— Поймёт. Или нет. Это его выбор.
Лёша стоял у машины и делал вид, что проверяет колёса. Он всегда так делал, когда разговор касался семьи жены: находил себе занятие и не вмешивался.
Они зашли в дом. Галина накрыла на стол: окрошка, хлеб, зелень с грядки. Егор сидел на старом высоком стуле, который Галина когда-то покупала для маленькой Насти. Стул скрипел, одна ножка была чуть короче, и Галина подкладывала под неё сложенную газету.
— Мам, помнишь, как я в этом стуле сидела?
— Помню. Ты плевалась кашей.
— Неправда.
— Правда. И попадала в кота.
Настя засмеялась. Егор посмотрел на неё и тоже засмеялся, не понимая, над чем.
После обеда они сидели на веранде. Солнце уходило за берёзы у забора, тени ложились на перила длинными полосами. Галина пила чай из кружки с трещиной. Кружка была старая, с рисунком: синий домик, забор, дым из трубы. Такие продавали на каждом углу в двухтысячных. Она купила две. Вторая разбилась в две тысячи двенадцатом.
— Настя.
— Да?
— Документы готовы. Завтра едем к нотариусу. Подпишем, и дача твоя.
— Мам, ты точно не пожалеешь?
— Я тридцать лет не жалела о каждом гвозде, который забила. Не пожалею и об этом.
Егор подбежал, залез к Насте на колени. Пах потом и землёй, как все дети летом. Галина смотрела на них и думала: вот ради чего.
Воскресенье. Нотариальная контора. Елена Вадимовна разложила документы на столе. Бумаги пахли свежей печатью и пластиковыми файлами.
Галина сидела слева, Настя справа. Между ними стоял стаканчик с ручками.
— Итак. Договор дарения земельного участка площадью шесть соток и жилого дома, расположенного по адресу: Московская область, Раменский район, посёлок Берёзки, участок семнадцать. Даритель: Сомова Галина Петровна. Одаряемая: Кравцова Анастасия Аркадьевна.
Настя взяла ручку. Пальцы подрагивали.
— Подписывайте здесь. И здесь.
Галина подписала первой. Почерк ровный, буквы крупные. Как будто всю жизнь тренировалась подписывать важные бумаги.
Настя подписала второй. Тише, мельче, с лёгким наклоном влево.
Елена Вадимовна поставила печать. Звук был глухой, как удар ладони по столу.
— Поздравляю.
Галина кивнула. Настя прижала к себе свою копию договора, как прижимают письмо от кого-то важного.
Они вышли на улицу. Июльское солнце било в глаза. Асфальт размяк от жары, каблуки чуть проваливались.
— Мам.
— Да.
— Спасибо.
Настя обняла её. Крепко, как обнимала в детстве, когда боялась грозы. Галина стояла и чувствовала, как дочкины руки сжимают ей рёбра, как пахнет от Насти шампунем и чем-то цветочным, и как бьётся у неё пульс. Быстро. Часто.
— Я буду за ней ухаживать, мам. Я обещаю.
— Знаю.
Вечером Галина сидела на кухне. Одна. Аркадий ушёл к другу, сказал: «Вернусь поздно». Не посмотрел в глаза.
На столе стояла кружка с синим домиком. Чай остыл. Галина не стала подогревать.
За окном гудел город. Машины, голоса, чей-то смех внизу. Обычный вечер обычного воскресенья.
Она достала из кармана халата брелок. Божью коровку. Сняла с кольца, которое отдала Аркадию, ещё тогда, в тот первый вечер. Оставила себе только брелок.
Божья коровка лежала на ладони. Четыре точки из семи. Облезлая, лёгкая, тёплая от кармана.
Галина положила её на подоконник, рядом с горшком алоэ. Встала, помыла кружку, вытерла стол. Выключила свет на кухне.
В коридоре было темно. Она не стала включать свет.
Шла на ощупь, по стене, как ходила тысячу раз. Мимо вешалки, мимо зеркала, мимо Аркадиевых ботинок, которые стояли ровно, носками к двери.
Она легла. Потолок в темноте был невидим, но она знала, что трещины на месте. Семь штук. Одна новая.
Глаза закрылись сами. Перед сном она подумала: завтра надо купить краску для наличников. Настя не знает, какую. Надо объяснить: только масляную, только терракот, номер 42. В строительном у станции.
И ещё порошок. Другой. Не в синей пачке.
Аркадий вернулся за полночь. Тихо разулся, тихо прошёл в комнату. Лёг на край кровати, подальше от Галины.
Она не спала. Слышала, как он дышит. Тяжело, с присвистом, как дышат люди, которые долго несли что-то и наконец поставили.
— Галь.
— М.
— Ты правда не назло?
Она открыла глаза в темноте.
— Правда.
Он помолчал. Потом повернулся на бок, спиной к ней.
— Ладно.
Одно слово. Как будто этого достаточно. Может, для него и достаточно. Может, это его способ сказать: я услышал.
Галина лежала и слушала, как он засыпает. Дыхание выравнивалось, присвист исчез. За стеной тикали часы, те самые, с кукушкой, которую мать повесила в девяносто первом. Кукушка давно не куковала, механизм сломался. Но часы шли.
Она протянула руку в темноте. Не к мужу. К тумбочке. Нашла телефон, посмотрела время. Два пятнадцать.
Утром надо встать в шесть. Автобус до станции, электричка, пешком через поле. Трава уже по колено, пахнет клевером.
Калитка скрипнет.
Дом будет стоять.
А божья коровка останется на подоконнике. Четыре точки из семи. Облезлая, лёгкая. Но держится.
