Николай приехал за ней в ноябре, когда в городе шёл первый снег — мокрый, серый, оседающий на асфальт грязной кашей.
Он позвонил в дверь три раза. Потом открыл своим ключом.
В квартире было холодно. На кухне горел свет, из приоткрытой дверцы холодильника сочился тусклый луч. Тамара сидела на полу у батареи, поджав ноги, в старом халате. Перед ней стояла початая бутылка.
— Тома, — сказал он. — Собирайся.
Она подняла голову. Посмотрела сквозь него.
— Зачем? Куда?
— Домой. В деревню.
— Я дома, — ответила она и кивнула на грязный линолеум, на пустые стены, на горы немытой посуды.
Николай обвёл взглядом квартиру. Здесь, в этом бетонном гнезде, когда-то жила их надежда — город, работа, другая жизнь. А теперь жила только тоска.
— Это не дом, — сказал он. — Это яма. Поехали.
Тамара не спорила. Ей было всё равно.
Они уехали из города двенадцать лет назад — вернее, уехал он, а она осталась.
Всё начиналось иначе. В две тысячи десятом они продали дом, корову, всё, что было нажито, и подались в центр республики — за хорошей работой, за деньгами, за «человеческой жизнью». Николай устроился на стройку, Тамара — продавцом в сетевой магазин. Снимали однокомнатную. Поначалу было даже хорошо.
А потом что-то сломалось.
Николай уезжал на вахты — сначала на месяц, потом на два, на три. Тамара оставалась одна в четырёх стенах. Работа — дом — работа. Подруг не завела, с соседями не сошлась. Дети не сложились — так уж вышло. И постепенно, незаметно, в её жизнь вошла бутылка.
Сначала — по чуть-чуть, для сна. Потом — по вечерам, от скуки. Потом — уже без всякого повода. К тому времени, когда Николай спохватился, было поздно: Тамара пила каждый день.
Он бился с ней, возил к врачам, кодировал. Помогало на месяц, на два. Потом всё повторялось. Они ругались, мирились, снова ругались. А потом он просто уехал — обратно в деревню, к матери, к земле.
Тамара осталась в городе. Одна.
И вот теперь он вернулся за ней.
Дорога заняла полдня. Сначала автобус, потом пересадка в райцентре, потом два часа тряски по разбитой грунтовке. Тамара всю дорогу молчала, отвернувшись к окну. В сумке у неё позвякивало.
Николай знал, что она взяла с собой бутылку. Знал — и не отобрал. Понимал: если отнять сейчас, она сорвётся в первый же вечер. Пусть уж будет — на первое время. А там видно будет.
Деревня встретила их тишиной и снегом. Дом стоял на отшибе, у самого леса, — старый, бревенчатый, с покосившимся крыльцом. Печь не топлена с осени. В комнатах холодно, как на улице.
Николай первым делом затопил. Тамара села на табурет у печки, закуталась в его телогрейку, смотрела в огонь. Он принёс ей чай с малиной, поставил на колени.
— Пей.
Она взяла кружку дрожащими руками. Сделала глоток.
— Я здесь не выживу, Коль, — сказала она тихо.
— Выживешь, — ответил он. — Я рядом.
Начались тяжёлые месяцы.
Тамару ломало. Первую неделю она пила — то, что привезла. Потом Николай спрятал остатки, и началось самое страшное: бессонница, трясущиеся руки, сердце выпрыгивало из груди, по ночам она кричала, звала кого-то, плакала. Он держал её за плечи, поился водой, шептал:
— Терпи, Тома. Терпи. Это проходит. Я знаю, что проходит.
Он знал. Его отец так же пил когда-то, и мать так же его выхаживала.
Днём Николай загружал её работой — насколько мог. Вдвоём носили дрова, чистили снег, топили печь. Он заставлял её есть — с ложки, как ребёнка, когда сама не могла. Выводил гулять — до леса и обратно, по хрустящему снегу, пока не начинала кружиться голова.
Прошёл месяц. Второй.
К весне Тамара перестала трястись по утрам. Стала спать. Стала есть. Потом — впервые за долгое время — засмеялась, когда соседская кошка свалилась с забора в сугроб.
Николай смотрел на неё и не верил. Перед ним снова была его Тома — та самая, с которой он тридцать лет назад танцевал на сельских гуляньях. Та, что смеялась так, что все оборачивались.
Летом Тамара совсем ожила.
Она взялась за огород — сама, без принуждения. Разбила грядки, посадила огурцы, помидоры, зелень. Завела кур. Научилась снова доить соседскую козу. Дом засиял — вымытый, выскобленный, с белыми занавесками на окнах.
Она больше не вспоминала про город. И Николай радовался. Думал — отлегло. Вылечилась. Вернулась.
А оказалось — не совсем.
Осенью Тамара стала задумчивой.
Сидела у окна, смотрела на дорогу. Иногда — на телефон, который лежал на подоконнике, молчаливый. Она почти никому не звонила, и ей никто.
— Чего грустишь? — спрашивал Николай.
— Так, — отвечала она. — Вспоминаю.
— Чего вспоминать-то? Что было — то прошло.
— Не всё проходит, Коль.
Он не придал значения. А зря.
В ноябре, ровно через год после того, как он её привёз, Тамара сказала:
— Я хочу вернуться.
Николай сидел за столом, чинил сапог. Руки замерли.
— Куда?
— В город.
— Зачем?
— Не знаю, — она пожала плечами. — Но хочу. Тянет. Там жизнь. Там люди. А здесь… Здесь тишина, от которой у меня внутри всё звенит.
— Тишина тебя вылечила, — сказал он ровно. — А город тебя убил. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— И всё равно хочешь?
— Всё равно.
Он отложил сапог. Посмотрел на неё.
— Тома. Ты год назад сидела на полу в холодной квартире, с бутылкой. Я тебя вытащил. Я тебя с того света вытащил. А теперь ты опять туда?
— Я не опять, Коль. Я… я не знаю, как объяснить. Мне кажется, я теперь другая. Я сильная. Я справлюсь.
— Ты так уже говорила. И не справилась.
Она замолчала. А потом тихо:
— Тогда держи меня. Запри. Привяжи. Только тогда, может, и не уеду.
Николай не запер.
Он знал — силой не удержишь. Запрёшь — возненавидит. Привяжешь — всё равно уйдёт, но уже с ненавистью. А отпустить… Отпустить — значит, через полгода снова ехать за ней в этот город, и неизвестно, найдёшь ли живой.
Он не спал всю ночь. А утром сказал:
— Поедешь — так поедешь. Но не одна. Я с тобой.
Тамара удивлённо подняла глаза.
— Ты же деревню любишь. Ты же город ненавидишь.
— Люблю, — согласился он. — Но тебя больше люблю.
Она заплакала. Беззвучно, уткнувшись в его плечо.
Сборы были недолгие.
Дом решили не продавать — «на всякий случай». Курей отдали соседке, козу — тоже. Огород оставили как есть — весной, может, вернутся. А может, и нет.
Накануне отъезда Николай долго сидел на крыльце. Смотрел на лес, на снег, на своё хозяйство. Всё это он поднимал с нуля, когда вернулся из города один. Всё это было его. А теперь бросал — ради неё.
Второй раз в жизни.
— Жалеешь? — спросила Тамара, выйдя на крыльцо.
— Нет.
— Врёшь.
— Не жалею, — повторил он. — Я за тобой поеду куда угодно. Хоть в город, хоть на край света. Только не пей больше, Тома. Умоляю. Не пей.
— Не буду, — сказала она. — Обещаю.
И он поверил. Потому что верить — это всё, что ему оставалось.
Они уехали в декабре.
Автобус тронулся, деревня поплыла за окном — покосившиеся заборы, дым из труб, тёмный лес. Николай смотрел на всё это и молчал. Тамара держала его за руку.
— Мы справимся, — сказала она.
— Справимся, — ответил он. — Вместе.
И впервые за долгое время она не спорила
