Нелли стояла на светофоре с пакетом мандаринов и видела, как в машине мужа смеётся незнакомка. На юбилей свекрови она позвала эту женщину сама. За столом стало тихо, но совсем не по той причине, которую она ждала.
Мандарины оттягивали пакет так, что ручка резала пальцы. Нелли перехватила его другой рукой, подняла глаза на светофор и увидела машину мужа.
Серый кроссовер с вмятиной на заднем крыле она узнала бы из тысячи. Вмятину Глеб посадил сам, в марте, сдавая назад у гаражей, и полгода обещал выправить. Машина стояла в первом ряду, в трёх метрах от бордюра, и в салоне горел маленький плафон над зеркалом.
На пассажирском сиденье сидела женщина.
Светлые волосы, собранные в неаккуратный узел. Бежевый свитер с высоким горлом. Она что-то говорила и смеялась, откидывая голову назад, а Глеб смотрел на неё и улыбался той улыбкой, которую Нелли давно не видела дома. Широкой, с прищуром. Он так улыбался на их первых фотографиях, семнадцать лет назад.
Загорелся зелёный. Кроссовер тронулся, мигнул поворотником и ушёл направо, к мосту. Нелли осталась стоять, и кто-то толкнул её плечом, проходя мимо.
— Женщина, вы идёте или нет?
Она пошла. Перешла дорогу, дошла до остановки, села в автобус. Пакет поставила на колени и держала его двумя руками, хотя он никуда не падал.
Что это было? Коллега? Клиентка? Глеб работал инженером в сервисной компании, ездил по объектам, чинил промышленные холодильники. Коллеги у него были в основном мужики с тяжёлыми руками и запахом солярки. Никаких бежевых свитеров.
В автобусе пахло мокрыми куртками и чьими-то сладкими духами. Семь остановок Нелли смотрела в запотевшее стекло и перебирала, что знала. Он сказал утром, что задержится. Объект за городом, компрессор сдох, раньше девяти не жди. Сейчас было половина седьмого. Мост вёл в центр, а вовсе не за город.
Но ведь можно было и поехать через центр. Можно было подвезти кого-то. Можно было что угодно.
Она вышла на своей остановке и пошла мимо аптеки, через двор, где на детской площадке раскачивалась пустая качеля. Ветер двигал её сам.
Дома Ксюша сидела на кухне в наушниках и ела сухой хлопьевый завтрак прямо из коробки.
— Мам, мы опять без хлеба, — сказала она, не снимая наушник, а только сдвинув его на ухо.
— Купила мандарины.
— Мандарины это не хлеб.
— Знаю.
Нелли выгрузила пакет на стол. Мандарины раскатились, один упал и закатился под холодильник. Ксюша посмотрела на мать, потом на пол, потом снова на мать.
— Ты чего?
— Ничего. Устала. Достань, пожалуйста.
Дочь полезла под холодильник, достала мандарин вместе с клоком пыли и серой резинкой для волос. Шестнадцать лет, рост уже выше материнского, длинные ноги в полосатых носках. Нелли вдруг подумала: а она знает? Дети всегда знают раньше. Нутром чуют.
— Папа звонил? — спросила она как можно обычнее.
— Мне? Нет. Он мне последний раз звонил, когда я ключи в школе забыла.
Нелли кивнула и включила чайник. Встала у окна, пока он шумел. Во дворе зажигались фонари, и под каждым моросило отдельно, будто кто-то развесил в темноте мелкие сита.
Глеб пришёл без двадцати десять. Разулся в прихожей, поставил ботинки ровно, носками к стене, как делал всегда, сколько она его знала. Прошёл на кухню, сунул руки под кран.
— Поесть есть?
— Котлеты. В сковородке.
— Отлично. Я как собака голодный.
Он ел стоя, прямо из сковородки, вилкой. Нелли сидела за столом и смотрела на его спину. Серая толстовка, потемневшая на лопатках. Проседь у висков, которая появилась за последние два года. Сорок четыре, а спина всё такая же, как у двадцатилетнего, прямая, с узким разворотом плеч.
— Как объект? — спросила она.
— Да замучились. Там не компрессор, там плата погорела. Завтра опять ехать.
— За город?
— Ну а куда. В Сосновку.
Он сказал это легко, не оборачиваясь. Вилка звякнула о край сковородки. Нелли взяла со стола мандарин и начала чистить. Кожура отходила плохо, мякоть брызнула на пальцы, и запах поплыл по кухне, праздничный, новогодний, совершенно неуместный.
Он врёт. Он стоит и врёт с котлетой во рту. Или не врёт? Может, заехал в город за деталью?
— Глеб.
— М?
— Ты сегодня в центре был?
Он обернулся. Жевал, смотрел на неё поверх сковородки. Секунду, может две. Потом проглотил.
— Заезжал на склад. А что?
— Ничего. Мне показалось, я твою машину видела.
— Может, и видела. Я там крутился.
И отвернулся обратно к плите. Выключил конфорку, хотя она и так была выключена. Нелли заметила это. Он щёлкнул ручкой туда и обратно, просто чтобы что-то сделать руками.
Не спросил, где именно она его видела. Не спросил, почему не позвонила. Не спросил ничего.
Ночью она лежала и слушала, как он дышит. Ровно, с лёгким присвистом на выдохе. Будильник на тумбочке показывал 3:12, потом 3:40, потом она перестала смотреть.
Заснуть не получалось, и мысли шли по кругу, как вагончики детской железной дороги. Бежевый свитер. Запрокинутая голова. Улыбка с прищуром. Склад. Сосновка. Плата.
Она вспомнила, что в прошлом месяце он два раза уезжал в субботу. Говорил, подработка, частник попросил посмотреть холодильную камеру в магазине. Деньги принёс оба раза, наличными, положил в конверт в серванте. Она ещё обрадовалась: на юбилей свекрови как раз надо было скинуться.
А если никакого частника не было?
В половине пятого Нелли встала, накинула халат и вышла в прихожую. Ключи от машины висели на крючке, связка с брелоком в виде маленького гаечного ключа. Она сняла их, подержала на ладони. Металл был холодный.
Что она собиралась сделать? Спуститься во двор в халате и обыскать машину, как в кино?
Она повесила ключи обратно. Пошла на кухню, налила воды в стакан. Вода подступала к краю, и она держала стакан двумя руками, хотя пить не хотелось.
Утром он уехал в семь. Нелли дождалась, пока хлопнет подъездная дверь, и подошла к окну. Кроссовер вырулил со двора, свернул налево. К Сосновке надо было направо.
Она постояла ещё минуту. Потом взяла телефон и написала на работу, что задержится до обеда, сын сестры в больнице, надо отвезти вещи. Сестры у неё не было. Начальница ответила сердечком.
Самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, как легко это получилось.
Свекровь позвонила в одиннадцать, когда Нелли сидела на лавке во дворе и смотрела на пустое парковочное место.
— Нелличка, ты про субботу помнишь?
Голос у Фаины Петровны был высокий, с учительскими интонациями, хотя учительницей она не проработала ни дня. Всю жизнь была заведующей складом на хлебозаводе и командовала так, что грузчики ходили на цыпочках.
— Помню, Фаина Петровна.
— Семьдесят лет, Нелличка. Семьдесят. Римма зал заказала, человек на двадцать. Ты салат свой сделаешь? С языком?
— Сделаю.
— И Глебу скажи, чтобы пиджак надел. А то придёт опять в этой своей кофте, как слесарь.
— Он и есть инженер, Фаина Петровна.
— Инженер в кофте не ходит. Его отец, царство небесное, всегда в пиджаке ходил. Даже в гараж.
Нелли прикрыла глаза. Отца Глеба, Виктора Степановича, она застала всего три года, до его инфаркта. Высокий, сутулый, пахнущий одеколоном «Шипр» и табаком, он говорил мало и всегда стоял у окна, когда в квартире собиралась родня. Будто ждал кого-то снаружи.
— Скажу, — пообещала она.
— Ты какая-то вялая. Заболела?
— Нет. Просто не выспалась.
— Ну смотри. К субботе чтоб была как огурец.
Свекровь отключилась, не попрощавшись. Она всегда так делала, будто разговор был не закончен, а просто поставлен на паузу до следующего раза.
Вечером Глеб снова пришёл поздно. Сказал: Сосновка, плата, заказали новую. Нелли кивнула, разогрела ему суп и ушла в ванную. Включила воду и сидела на краю ванны, глядя, как она бежит. Кольцо на пальце немного ёрзало, похудела за осень. Она покрутила его, сняла и положила на край раковины. Потом надела снова.
Когда он уснул, она спустилась во двор.
В куртке поверх пижамы, в кроссовках на босу ногу. Под фонарём моросило. Кроссовер стоял у третьего подъезда, мокрый, в жёлтых листьях, прилипших к лобовому стеклу. Брелок пискнул так громко, что она вздрогнула и оглянулась на окна.
Внутри пахло его сигаретами, которые он клялся бросить, и чем-то ещё. Нелли не сразу поняла. Сладкое, аптечное. Как в детской поликлинике.
На пассажирском сиденье ничего не было. А её шарф, зелёный, шерстяной, который она забыла в машине ещё в сентябре и который всё лето валялся на этом сиденье, лежал на заднем. Аккуратно сложенный вчетверо.
Глеб никогда ничего не складывал. Его вещи валялись там, куда он их бросил, годами.
Она открыла бардачок. Документы, фонарик, пачка влажных салфеток, зарядка. И квитанция из аптеки, свёрнутая трубочкой. Нелли развернула её под светом плафона. Тест-полоски, две упаковки. Иглы для шприц-ручки. Сумма такая, что она перечитала её дважды.
Глеб не болел ничем. У Ксюши тоже ничего такого не было.
Под квитанцией лежал брелок. Маленький пластиковый динозавр, зелёный, с отломанным хвостом. Детский.
Нелли сидела в машине минут двадцать. Стекло запотело изнутри от её дыхания. Потом положила всё обратно, ровно так, как было, закрыла машину и поднялась домой. Лифт не работал, и на пятом этаже она остановилась и стояла, держась за перила, пока не перестало стучать в висках.
Ребёнок. У него там ребёнок.
На следующий день она поехала за ним.
Взяла такси, попросила водителя, пожилого мужика с чётками на зеркале, встать в соседнем дворе. Глеб вышел в семь ноль пять. Сел в машину, прогрел, выехал налево.
— За серым, — сказала Нелли. — Только не близко.
Водитель посмотрел на неё в зеркало. Долго, внимательно.
— Муж?
— Муж.
— Ох, дочка, — вздохнул он и больше не сказал ни слова до самого конца.
Кроссовер доехал до спального района на другом берегу, где девятиэтажки стояли так тесно, что между ними не пролезал солнечный свет. Глеб остановился у подъезда с облупленной синей дверью. Постоял. Вышел.
Из подъезда вышла та самая женщина. В бежевом свитере, в расстёгнутой куртке. А рядом с ней мальчик лет девяти, в огромном рюкзаке, с шапкой, съехавшей на одно ухо.
Глеб присел перед мальчиком на корточки. Поправил ему шапку. Мальчик что-то сказал, и Глеб рассмеялся, тем самым смехом, с прищуром. Потом женщина с мальчиком сели назад, и машина уехала.
— Дальше едем? — спросил таксист.
Нелли смотрела на синюю дверь.
— Нет. Назад.
Всю дорогу обратно она держала телефон в руке, экраном вниз. Большой палец лежал на кнопке блокировки и нажимал её, отпускал, нажимал.
Ему девять. Девять лет. Значит… нет, она не станет считать. Не станет.
Но она уже посчитала. Ксюше тогда было семь. Она тогда лежала в больнице с пневмонией, и Глеб ночевал дома один почти месяц.
Два дня Нелли прожила так, будто всё было как раньше. Варила, стирала, проверяла у Ксюши алгебру, которую сама не понимала. Глеб приходил, ел, смотрел телевизор, засыпал. В четверг он поцеловал её в висок, проходя мимо, и она не отшатнулась. Только чашка в руке дрогнула, и чай плеснул на блюдце.
— Ты чего такая? — спросил он.
— Какая?
— Тихая.
— Юбилей же. Думаю, что готовить.
— А, — сказал он. — Мама опять тебя нагрузила?
— Салат с языком.
— Святое.
Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Оба улыбались, и оба смотрели мимо.
В пятницу вечером, когда он ушёл в гараж, Нелли взяла из прихожей его старую куртку, которую он давно не носил, и нашла во внутреннем кармане то, что искала. Сама не знала, что искала, пока не нашла. Бумажку с адресом и номером телефона, написанную его квадратным почерком. «Т. Октябрьская 14, кв 52». И номер.
Она переписала номер к себе. Долго смотрела на экран. Нажала вызов.
— Да? — ответил женский голос. Мягкий, с хрипотцой, будто женщина только что проснулась или долго молчала.
— Здравствуйте. Это Таисия?
Нелли угадала имя наобум. По букве. Сердце билось где-то в горле.
— Да. А вы кто?
— Я жена Глеба.
Тишина. Долгая. В трубке было слышно, как где-то в той квартире работает телевизор и детский голос спрашивает: «Мам, кто там?»
— Понятно, — сказала наконец Таисия. — Я знала, что вы позвоните. Рано или поздно.
— Вот как.
— Я ему говорила, что так нельзя. Что надо сказать.
— А он?
— А он говорил, подожди. Всё время подожди.
Нелли сидела на табуретке в прихожей, в его куртке на коленях. Пальцы сами вцепились в воротник, в старую замшу, вытертую на сгибах.
— Я хочу вас видеть, — сказала она.
— Зачем?
— В субботу у его матери юбилей. Семьдесят лет. Кафе на Садовой, в шесть. Приходите. С сыном.
— Вы с ума сошли?
— Может быть.
— Я не приду. Это… это нельзя так.
— А как можно? — спросила Нелли и сама удивилась, какой ровный у неё голос. — Девять лет втихаря, это можно?
Снова тишина. Потом Таисия выдохнула в трубку, длинно, со всхлипом.
— Вы ничего не знаете.
— Вот и расскажете. При всех.
Она отключилась первой. Как свекровь, не попрощавшись. Руки дрожали так, что телефон выскользнул и упал на коврик экраном вниз.
Зачем она это сделала? Нелли и сама не понимала. Может, устала быть понятливой. Семнадцать лет понятливой. Понятливой, когда свекровь переставляла её кастрюли. Понятливой, когда Римма при всех говорила, что Глеб мог бы найти и получше. Понятливой, когда он забывал про годовщину, про родительское собрание, про то, что она просила купить хлеб.
Хватит.
В субботу с утра она варила язык. Кухня пахла лавровым листом и перцем горошком, бульон булькал, и Нелли стояла над кастрюлей с шумовкой, снимая пену. Движения были точные, выверенные, как у хирурга.
Глеб вышел из спальни в трусах и майке, почесал затылок.
— Во сколько выезжаем?
— В пять. Надень пиджак, мама просила.
— Да ну её.
— Надень.
Он посмотрел на неё. Что-то в голосе его остановило.
— Ладно. Надену. Ты нормально?
— Нормально.
Она вынула язык из кастрюли, опустила в ледяную воду и начала снимать кожицу. Кожица сходила чулком, горячая, скользкая. Пальцы жгло, но она не останавливалась.
Ксюша заглянула на кухню, понюхала воздух.
— Бабушкин салат?
— Бабушкин.
— А ты платье зелёное наденешь? Которое на выпускной к Лизе покупала?
— Надену.
— Ого, — сказала дочь. — Это ты к чему?
— К юбилею.
Ксюша прищурилась, совсем как отец. Постояла в дверях, будто хотела что-то спросить, и не спросила. Ушла к себе, и через минуту из её комнаты заиграла музыка, громче обычного.
Кафе на Садовой было маленькое, с бархатными шторами винного цвета и искусственными лианами на потолке. Зал отгородили раздвижной ширмой. Длинный стол под белой скатертью, салатники, нарезка, графины с морсом. В центре стола стоял букет жёлтых хризантем, огромный, как стог.
Фаина Петровна сидела во главе, в бордовом платье с брошью в виде стрекозы. Седые волосы подняты высоко и залиты лаком так, что держались бы и в ураган. Она принимала поздравления, как министр принимает доклады: кивала, подставляла щёку, говорила «ну-ну, спасибо, садись».
Римма бегала вокруг стола в ярко-розовой блузке, переставляла тарелки, командовала официанткой.
— Не туда! Мясное к маме ближе, она селёдку не ест. Юра, отодвинься, дай пройти. Нелли, ты салат принесла? Давай сюда, ставь вот тут, в центр. Ой, какой красивый, мама, смотри!
Сорок семь лет, полная, громкая, с голосом, который перекрывал любую музыку. Римма была старше Глеба на три года и до сих пор разговаривала с ним, как с младшеклассником.
— Глебушка, ну наконец-то в пиджаке, — сказала она, одёргивая брату лацкан. — Мам, гляди, человеком выглядит.
— Отстань, — буркнул Глеб.
Нелли поставила салат, поцеловала свекровь, села на своё место. Справа от неё было два свободных стула. Она попросила официантку оставить их ещё днём, по телефону.
— А это кому? — спросила Римма, кивнув на стулья.
— Гостям.
— Каким гостям? Я всех посчитала.
— Моим.
Римма подняла брови. Выщипанные в ниточку, подведённые коричневым карандашом.
— Ты кого-то позвала на мамин юбилей? Без спроса?
— Позвала.
— Кого?
— Увидишь.
Глеб сидел напротив и смотрел на жену. Она чувствовала этот взгляд кожей, как сквозняк. Не поднимала глаз. Резала огурец на тарелке на тонкие-тонкие ломтики.
Гости шумели. Двоюродная тётка Глеба рассказывала про рассаду. Кто-то уже налил, кто-то уже сказал первый тост про «семьдесят лет, а выглядишь на пятьдесят». Фаина Петровна благосклонно улыбалась. Ксюша сидела в дальнем конце стола и листала телефон под скатертью.
В шесть двадцать Нелли посмотрела на часы. В шесть тридцать снова. В шесть тридцать пять решила: не придёт. Испугалась. И что-то внутри одновременно и обмякло, и зазвенело от злости.
В шесть сорок ширма раздвинулась.
Таисия стояла на пороге в том же бежевом свитере, в тёмных джинсах, с мальчиком за руку. Мальчик был в голубой рубашке, застёгнутой до самого горла, и прижимал к груди что-то завёрнутое в подарочную бумагу. Светлые волосы Таисии на этот раз были распущены, и видно было, что она их долго и безуспешно пыталась уложить.
Разговоры за столом сами собой стали тише. Кто-то обернулся.
Глеб поднялся. Стул скрежетнул по кафелю так, что вздрогнула тётка с рассадой.
— Тая? — сказал он. — Ты… ты что тут…
— Меня пригласили, — ответила Таисия и посмотрела на Нелли.
Нелли встала. Взяла бокал с морсом. Она репетировала эту минуту три ночи, и сейчас все слова куда-то делись, остались только ладони, мокрые, и стекло, скользящее в пальцах.
— Проходите, — сказала она. — Садитесь. Вот ваши места.
Таисия не двинулась. Мальчик смотрел на стол, на хризантемы, на торт на отдельном столике.
— Нелли, это кто? — спросила Римма. Громко, на весь зал.
— Это Таисия, — сказала Нелли. — И её сын. Я думаю, Глеб хотел бы сам всех познакомить. Но он почему-то девять лет не решался.
Стало так тихо, что было слышно, как за ширмой официантка ставит на поднос стаканы.
— Нель, — сказал Глеб. — Не надо.
— Почему не надо? Семейный праздник. Вся семья в сборе. Мне кажется, самое время.
Фаина Петровна медленно опустила вилку на тарелку. Брошь-стрекоза поблёскивала у неё на груди, и Нелли смотрела на эту стрекозу, чтобы не смотреть ни на кого другого.
— Я видела вас в машине, — сказала она Таисии, не отрывая глаз от броши. — На светофоре. У моста. Он смеялся. Он дома так не смеётся уже лет пять. Я видела квитанцию из аптеки. Видела динозаврика в бардачке. Я ехала за вами на такси, как дура. И я подумала… Я подумала, что лучше один раз при всех, чем ещё год делать вид.
Кто-то из дальнего конца стола хмыкнул. Римма открыла рот и так и осталась, с вилкой на полпути. Двоюродная тётка прижала ладонь к щеке.
— Глеб, — сказала Римма. — Это что, правда? У тебя ребёнок на стороне?
— Нет, — сказал Глеб.
— А кто тогда?
Он молчал. Стоял, опершись руками о стол, и смотрел не на жену и не на Таисию. Он смотрел на мать.
И Фаина Петровна смотрела на него. Долго. У неё дрогнул подбородок, первый раз за вечер, первый раз за все годы, что Нелли её знала.
— Садитесь, — сказала свекровь, и голос у неё был совсем не учительский. Низкий, севший. — Таисия, садись. И мальчика посади. Что вы стоите в дверях, как неродные.
Нелли потом не могла вспомнить, как все расселись. Кажется, официантка принесла ещё один стул. Кажется, Ксюша пересела ближе. Мальчик положил свой свёрток на край стола и сел рядом с матерью, прямо, сложив руки на коленях, как в школе.
— Мама, — сказал Глеб. — Я хотел тебе сказать. Честно. Я просто не знал как.
— Знаю, — сказала Фаина Петровна.
— Что ты знаешь?
Свекровь взяла салфетку, развернула её, сложила обратно. Пальцы у неё были крупные, с толстыми суставами, и на безымянном пальце сидело обручальное кольцо, вросшее в кожу за полвека.
— Витя, — сказала она. — Твой отец. Он в восемьдесят девятом году ездил в командировку на Урал. На полгода. Помнишь, Римма? Тебе двенадцать было.
— Помню, — сказала Римма растерянно. — Он нам ещё камни привозил. Малахит.
— Камни, — повторила Фаина Петровна. — И не только камни. Там у него была женщина. Галя. Молоденькая, из заводской столовой. Потом она сюда переехала. Родила девочку в девяностом.
Она посмотрела на Таисию.
— Вот эту девочку.
За столом кто-то уронил вилку. Звон прокатился по кафелю и затих под стулом.
Нелли стояла, всё ещё держа в руке бокал. Морс нагрелся в ладони. Она перевела взгляд на мужа. Глеб сел, тяжело, будто из него вынули стержень, и закрыл лицо ладонью.
— Ты знала, — сказал он сквозь пальцы. — Мам. Ты всё это время знала.
— Знала. Тридцать с лишним лет знала.
— И молчала?
— А что мне было, орать? — Фаина Петровна вдруг повысила голос, и это был уже прежний тон, складской. — У меня двое детей было, мне сорок лет, куда я пойду? Он приходил домой, ел мой суп, спал в моей кровати. А по субботам ездил туда. Я знала, в какой он там квартире. Знала, как её зовут. Я один раз даже к подъезду приехала. Постояла и уехала.
Римма смотрела на мать так, будто видела её впервые.
— Мама…
— Молчи, Римма. Семьдесят лет мне сегодня. Могу я хоть раз сказать?
Она повернулась к Таисии.
— Галя твоя жива?
— Умерла, — тихо сказала Таисия. — Весной. Инсульт.
— Понятно.
Свекровь помолчала. Взяла стакан с морсом, отпила. Поставила.
— А ты как его нашла? Глеба?
Таисия посмотрела на Глеба, потом на Нелли. Облизнула пересохшие губы.
— Мама перед смертью рассказала. Я не знала раньше. Она говорила, отец погиб, в аварии. А потом, в больнице… достала фотографию. Он там в пиджаке, у какого-то гаража. И сказала, что у меня брат есть. И сестра. Фамилию сказала.
— И ты пришла к Глебу на работу, — сказала Нелли. Это был не вопрос.
— В июне. Я сначала неделю стояла у проходной. Потом подошла.
— Она мне фото показала, — глухо сказал Глеб из-под ладони. — Я этот гараж узнал. И пиджак этот. Там пуговица на рукаве другая, отец её сам пришивал, от маминого пальто.
Фаина Петровна кивнула. Медленно.
— Серая пуговица. Я помню.
Нелли наконец поставила бокал. Села. Стул оказался почему-то слишком низким, и колени упёрлись в перекладину стола.
Всё, что она репетировала три ночи, рассыпалось. Не было никакого ребёнка на стороне. Не было никакой любовницы. Была женщина, которая потеряла мать и искала хоть кого-то. И был мальчик в голубой рубашке, который сейчас смотрел на торт.
И было ещё что-то. Что-то, что не рассыпалось.
— Аптека, — сказала она. — Тест-полоски. Это для кого?
— Для Тимы, — сказала Таисия и положила руку сыну на плечо. — У него диабет первого типа. С пяти лет. Полоски дают по льготе, но их всегда не хватает, а покупать дорого. Я одна. Работаю в садике помощником воспитателя.
— И Глеб покупал.
— Он предложил. Я не просила.
Мальчик посмотрел на Нелли. Серьёзные серые глаза, светлые ресницы. И крошечная ямка на подбородке. Точно такая же, как у Глеба. Как у Ксюши. Как на фотографии Виктора Степановича, которая висела у свекрови над телевизором.
Нелли знала эту ямку наизусть. Сама трогала её пальцем у спящей дочери, когда та была маленькой.
— Тимофей, — сказал мальчик вдруг громко. — Меня Тимофей зовут. А это вам.
Он взял со стола свой свёрток и протянул через стол Фаине Петровне. Руки у него немного тряслись, и бумага шуршала.
— Мама сказала, у вас день рождения.
Свекровь взяла свёрток. Развернула. Внутри была кружка, обычная белая кружка с нарисованной от руки жёлтой хризантемой. Кривоватой, толстыми мазками гуаши.
— Я сам рисовал, — сказал Тимофей. — Мама сказала, вы любите такие цветы. Потому что дедушка…
Он замолчал и посмотрел на мать.
— Потому что твой дедушка такие дарил, — тихо закончила Таисия. — Мама рассказывала. Он всегда хризантемы приносил, жёлтые. Говорил, у жены на юбилей всегда такие, и ему хотелось, чтобы и у нас.
Фаина Петровна держала кружку в обеих руках. Смотрела на хризантему. Потом подняла глаза на огромный букет посреди стола.
Римма заказала его, как каждый год. Жёлтые хризантемы. Мамины любимые.
Подбородок у свекрови снова дрогнул. Она поставила кружку, встала, опираясь на край стола, и вышла из-за ширмы. Каблуки простучали по коридору, хлопнула дверь туалета.
За столом никто не разговаривал. Официантка заглянула из-за ширмы, увидела лица и исчезла. Юра, муж Риммы, налил себе, выпил и налил снова.
— Ну вы даёте, — сказала двоюродная тётка с рассадой. — Ну Фая даёт.
Римма сидела, приоткрыв рот. Потом закрыла его. Потом повернулась к брату.
— Ты полгода знал? С июня?
— Знал.
— И мне не сказал?
— А что бы ты сделала?
— Не знаю! Но я бы… я бы хоть знала! Это мой отец тоже!
— Римм, ты бы через полчаса всей родне раззвонила.
Римма набрала воздуха, чтобы ответить. И выпустила его обратно, не сказав ни слова. Потому что это была правда, и все за столом это знали.
Нелли сидела и смотрела на свои руки. На кольцо, которое ёрзало на пальце. Внутри у неё не было никакого облегчения. Там было пусто и холодно, как в подъезде, где выбили лампочку.
Почему он не сказал ей? Ладно матери. Ладно сестре. Но ей? Ей почему?
— Нель, — позвал Глеб.
Она не ответила.
— Нель, я…
— Не здесь, — сказала она. — Потом.
— Мам, — позвала из дальнего конца Ксюша, — а он мне кто? Тимофей? Двоюродный брат?
— Не двоюродный, — сказала Таисия, прежде чем кто-то успел ответить. — Я папе твоему сестра по отцу. А Тима тебе… ну, он тебе двоюродный, получается, всё-таки. Я не знаю, как это правильно называется.
Ксюша посмотрела на мальчика. Мальчик посмотрел на Ксюшу.
— У тебя телефон какой? — спросила она.
— Никакой. Мне мама не покупает, я разобью.
— Хочешь, игру покажу?
Тимофей посмотрел на мать. Таисия кивнула. Мальчик слез со стула и пошёл через весь зал к Ксюше, мимо Риммы, мимо тётки, мимо Юры с рюмкой. Сел рядом с ней, и они склонились над экраном, почти касаясь лбами.
Одинаковые светлые макушки. Нелли отвернулась.
Фаина Петровна вернулась через десять минут. С поправленной помадой, с уложенной обратно прядью. Села на своё место, взяла белую кружку с хризантемой и поставила её рядом с тарелкой.
— Налей мне сюда морсу, — сказала она Римме.
— Мам, там бокалы есть…
— Сюда налей.
Римма налила. Свекровь отпила, поставила. Посмотрела на Таисию через стол.
— Ты ешь давай. Худая, как швабра. И мальчику положи. Ему что можно, что нельзя?
— Ему почти всё можно, если посчитать. Сладкое аккуратно.
— Ну посчитаешь, значит. Нелли, передай ей свой салат. Язык ему можно?
— Можно, — сказала Таисия.
Нелли взяла салатник. Хрусталь был тяжёлый, холодный, и пальцы на нём сидели неловко. Она передала салат через стол. Таисия приняла его обеими руками. На секунду их пальцы встретились над скатертью.
— Спасибо, — сказала Таисия.
— Не за что.
— Я правда не хотела так. Я ему говорила.
— Я знаю.
И Нелли вдруг поняла, что знает. Что голос в телефоне с хрипотцой был голосом человека, который месяцами ждал, когда можно будет прийти в дом и сказать, кто ты.
А она его, этот дом, сама открыла. Хотела открыть, чтобы выставить на позор. А открыла, чтобы впустить.
— Фаина Петровна, — сказала Нелли. — Простите меня. Я не так хотела ваш праздник…
— Не так, — согласилась свекровь. — Совсем не так. — Она помолчала, разглядывая кружку. — А может, как раз так и надо было. Тридцать лет я этот гвоздь в себе носила. Сегодня вынули. Больно, да. Зато вынули.
И она подняла кружку с морсом.
— Ну что сидите? Юбилей у меня или поминки? Римма, скажи, чтобы музыку сделали.
Домой ехали молча. Ксюша уснула на заднем сиденье, привалившись головой к стеклу. Глеб вёл аккуратно, медленнее, чем обычно, и на каждом светофоре смотрел на жену. Нелли смотрела в окно.
У моста они встали на красный. На том самом перекрёстке. Нелли увидела бордюр, остановку, фонарь, под которым стояла с мандаринами неделю назад.
— Ты меня здесь видела, да? — спросил он.
— Здесь.
— Нель, я правда хотел сказать.
— Когда?
— Не знаю. Когда пойму, как. Я сначала сам не верил. Думал, аферистка какая-то. Потом тест сделали, на родство. Совпало. Потом я думал, как маме сказать. Думал, её это убьёт.
— А мне? Мне почему не сказал?
Он долго молчал. Зелёный загорелся, машина сзади посигналила. Глеб тронулся.
— Потому что ты бы сказала: надо говорить маме. Сразу. Ты бы права была. А я не мог. Я трус, Нель. Я как отец. Он тоже тридцать лет молчал.
Она повернулась к нему. В свете уличных фонарей его лицо было то жёлтым, то тёмным, то снова жёлтым.
— А смеялся ты чего? Тогда, в машине?
— Когда?
— В среду. Ты смеялся, как… как раньше.
Глеб подумал. Потом усмехнулся, коротко.
— Она рассказывала, как отец у них ёлку ставил. Там же тоже была ёлка, представляешь? Новый год он у нас встречал, а тридцатого ездил к ним. И один раз криво поставил, ёлка упала на Галю, и Галя сидела под ней в иголках и хохотала. А у нас он ёлку всегда ставил идеально. По уровню. Помнишь, Римма рассказывала, он уровень строительный приносил?
— Помню.
— Вот я и смеялся. Что у нас он был с уровнем, а у них без. И я не знаю, где он был настоящий.
Нелли снова отвернулась к окну. Дома за стеклом проплывали, и в окнах горели чужие кухни, чужие люстры, чужие телевизоры.
Сколько там было таких, как Виктор Степанович? С двумя ёлками. С двумя сортами супа. С одной серой пуговицей на рукаве.
— Я на тебя злюсь, — сказала она.
— Знаю.
— Не за Таисию. За то, что я неделю думала, что ты… что у тебя там семья. Я за тобой на такси ездила, Глеб. Я врала на работе. Я ночью в халате в твою машину лазила.
Он резко повернул голову.
— Ты лазила в машину?
— Лазила.
— Шарф, — сказал он вдруг. — Ты шарф свой видела? Это Тая его сложила. Сказала, нехорошо, чужая вещь, женская, валяется. Она сказала: жена твоя, наверное, ищет. Я говорю: да она про него забыла давно. А она всё равно сложила. И назад положила, чтобы не сесть на него.
Нелли вспомнила шарф. Сложенный вчетверо, ровно, уголок к уголку. Она тогда смотрела на него в темноте, и он казался ей уликой. Чужая рука в её вещах.
А это была просто чужая рука, которая не хотела сесть на её вещь.
Дома Глеб отнёс Ксюшу до кровати, хотя та проснулась ещё в лифте и шла сама, просто висела на отце, как в детстве. Потом он ушёл в душ. Нелли стояла в прихожей и снимала серьги. Застёжка на левой не поддавалась, и пальцы соскальзывали.
Телефон пискнул. Сообщение с незнакомого номера. Нет, уже знакомого.
«Спасибо вам. Я бы сама никогда не решилась. Тима всю дорогу говорил про Ксюшу. Спросил, можно ли он к ней в гости придёт. Я не знаю, что ответить. Т.»
Нелли смотрела на экран. Потом на дверь ванной, за которой шумела вода. Потом на зеркало в прихожей. Женщина в зелёном платье с одной серьгой, с размазанной под левым глазом тушью, смотрела на неё оттуда устало и спокойно.
Вот и устроила.
Она хотела выставить его перед всей роднёй. Хотела, чтобы Римма открыла рот, чтобы свекровь поджала губы, чтобы все увидели, какой он. И они открыли рот. И увидели. Только не его. Совсем другого человека. И другую женщину, которая тридцать лет сидела во главе стола в брошке-стрекозе и молчала.
Нелли вдруг подумала: а я бы молчала? Если бы это был не отец, а он? Если бы всё было так, как она думала всю эту неделю?
Нет. Она бы не молчала. Она доказала это сегодня, при двадцати свидетелях.
И от этого было одновременно страшно и легко.
Глеб вышел из ванной в полотенце, с мокрыми волосами. Остановился в дверях кухни.
— Ты спать будешь?
— Буду.
— Нель. Ты меня простишь?
Она налила воды в стакан. Держала его одной рукой. Не дрожало.
— Не знаю пока. Правда не знаю.
— Ладно, — сказал он.
— Не ладно. Ты полгода мне врал. Про Сосновку. Про плату. Про частника с холодильной камерой. Это деньги Таисии были? Которые ты в конверт положил?
— Нет, — сказал он. — Это правда подработка. Я Тимке полоски на неё покупал. А остальное тебе нёс.
— Честно?
— Честно.
Она поверила. Кажется, поверила. Но что-то в ней, какая-то маленькая перегородка, осталась стоять там, где стояла всю эту неделю. Как ширма в кафе. Её можно было раздвинуть. Но пока она стояла.
— Больше так не делай, — сказала она. — Если что-то есть. Хорошее, плохое, неважно. Говори мне. Сразу.
— Скажу.
— Я не Фаина Петровна, Глеб. Я тридцать лет стоять у подъезда не буду.
Он посмотрел на неё. Долго, прямо, без прищура.
— Я знаю, — сказал он. — Я сегодня это понял.
В воскресенье днём Нелли спустилась во двор выбросить мусор. Было сухо, холодно, небо висело низкое, серое. Кроссовер стоял у третьего подъезда, в жёлтых листьях, с вмятиной на заднем крыле.
Она открыла переднюю дверь. На заднем сиденье лежал зелёный шарф, сложенный вчетверо.
Нелли взяла его, развернула, встряхнула. Шерсть пахла машиной, табаком и чуть-чуть, совсем немного, аптекой. Она намотала шарф на шею. Потом постояла, подумала и открыла бардачок.
Динозавр с отломанным хвостом лежал на месте, поверх документов.
Она достала телефон. Набрала сообщение. Стёрла. Набрала снова.
«Пусть приходит в следующую субботу. Ксюша дома будет. Я пирог испеку. Посчитаю, что ему можно. Н.»
Отправила. Положила телефон в карман. Закрыла бардачок, в котором остался зелёный динозавр, и хлопнула дверью машины.
А шарф так и остался на ней. На сиденье ему больше лежать было незачем.
