– Милый, ты же на развод подал, с чего это я должна помогать твоей маме? – с усмешкой спросила я и переложила телефон к другому уху.
Резак в цеху щёлкнул, и стопка визиток легла срезом ровно, как колода карт. Я печатаю бланки и визитки уже двенадцатый год, и руки у меня работают отдельно от головы. Голова в этот момент считала. Четырнадцать лет брака, три месяца после его ухода, один звонок.
– Кать, ну ты чего, – заторопился Руслан. – Мама руку сломала. Лучевую. Гипс на пять недель.
– Сочувствую.
– Её возить надо. Три раза в неделю к травматологу. Поликлиника от неё в сорока минутах, сама она на автобусе не доедет.
Я смотрела на приладочный лист, где буква «в» ушла в сторону на полмиллиметра. Всё утро я гонялась за этим полумиллиметром.
– Возить надо, – согласилась я. – Вози.
– У меня работа.
– У меня тоже работа, Руслан. Смена с восьми.
Он задышал в трубку часто, как всегда, когда собирался объяснять. Объяснять он любил больше, чем делать. Четырнадцать лет я слушала его объяснения и знала их наизусть – он начинает издалека, а заканчивает тем, что удобно ему.
– Ну ты же понимаешь, я не могу каждый день срываться, – начал он. – У меня объекты, у меня снабжение стоит. И потом… Влада не может.
– А Влада тут при чём?
– Ну она бы съездила. Она нормальная, она бы поехала. Но у неё аллергия на кошачью шерсть. Сильная. У мамы же Ревизор.
Ревизору девять лет, он рыжий, наглый и линяет по всей квартире.
– То есть твоя женщина не может зайти к твоей матери из-за кота, – сказала я. – А я могу.
– Ну у тебя же нет аллергии.
Вот это «же» меня и достало. Оно у него всегда стояло там, где разговор должен был закончиться в его пользу. У тебя же нет аллергии. У тебя выходной. Ты же нормальный человек.
Я положила лист на стол и придавила его линейкой.
– Руслан, давай посчитаем. Три раза в неделю к врачу, плюс продукты, плюс дача, где ты хочешь снять воду с бочек до морозов. Это пять недель. Дорога в оба конца, да очередь в регистратуре. Это часов сорок моего времени, если считать по-честному.
– Ты прямо как в кассе.
– Я прямо у резака, – ответила я. – Мне через час сдавать тираж.
Он замолчал. Потом зашёл с другой стороны, и я уже знала, с какой.
– Мама тебя всегда защищала, – сказал он тихо. – Всегда. Помнишь, когда мы на дачу ездили, она за тебя горой стояла. Ты же нормальный человек, Кать.
И вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло. Не громко. Так щёлкает резак, когда нож наконец проходит сквозь пачку.
Нормальный человек. Он ушёл в декабре, забрав из прихожей свой автомобильный компрессор с гравировкой – коллеги дарили на сорокалетие, инициалы витой вязью. Дочь тогда стояла в дверях своей комнаты и смотрела, как отец выносит его к лифту. В январе он подал заявление в суд, потому что Асе тринадцать и по-другому не разводят. Он не спросил, как она спит. Он даже не спросил, могу ли я отпроситься со смены.
А теперь я – нормальный человек.
– Знаешь, что интересно, – сказала я. – Ты сейчас говоришь про свою маму. Но просишь не за неё. Ты просишь за себя. Чтобы тебе было удобно.
– Кать.
– Ты подал на развод в январе. Заявление я читала, там всё написано твоей рукой. Так почему твоя мама теперь моя забота?
– Потому что ты человек! – он почти крикнул.
– Я человек, – согласилась я. – Поэтому с тобой я больше ничего не обсуждаю.
И положила трубку.
Руки у меня были холодные, хотя в цеху всегда душно от машин. Я постояла минуту у резака, ни о чём не думая, и слушала, как гудит вытяжка. Потом взяла телефон и тут же набрала другой номер.
– Римма Павловна, здравствуйте. Это Катя.
– Здравствуй, – сказала свекровь своим учительским голосом, ровным, как разлинованная страница. – Он тебе позвонил.
– Позвонил.
– Я его не просила.
– Я знаю, – сказала я. – Поэтому и звоню. Римма Павловна, я буду вас возить. К врачу, в магазин, куда надо. Но договариваемся мы с вами напрямую. Вы звоните мне, я приезжаю. Через сына – ничего. Он в этом не участвует, ни одной минутой.
В трубке стало тихо. Слышно было только, как у неё там тикают кухонные часы.
– Ты понимаешь, что ты сейчас сказала? – спросила она.
– Понимаю. Я сказала, что помогаю вам, а не ему.
– Хорошо, – ответила она. – Во вторник в девять сорок. И, Катерина… спасибо за прямоту. Я тридцать восемь лет в школе проработала. Я уже давно не слышала, чтобы человек говорил ровно то, что думает.
Смену я доработала уже на автомате. Тираж ушёл в срок, приладка сошлась, полумиллиметр я всё-таки поймала. А в раздевалке села на скамейку и просидела минут пять, глядя в шкафчик.
Свекровь ведь и правда ни в чём не виновата. Она не уводила мужа, не подавала заявлений, не заводила молодых женщин с аллергией на кота. Ей семьдесят один, и у неё сломана рука. Как ни крути, её судьба и его поведение – разные вещи.
Но между «помочь человеку» и «быть удобной для того, кто тебя бросил» есть граница. Я её просто провела вслух.
Дома Ася грела макароны и читала что-то с телефона.
– Бабушка руку сломала, – сказала я. – Буду её возить.
– Ага, – кивнула дочь. – А папа не будет?
– У папы работа.
Ася хмыкнула так, как умеют только тринадцатилетние – коротко и беспощадно.
– У него на зеркале до сих пор мой ёжик висит, – сказала она вдруг. – Я в пятом классе шила. Не снял даже.
Мы поели. Смеялись над какой-то ерундой в её телефоне. Хорошо было, тихо. Но я знала, что это ненадолго – Руслан не тот человек, который отступает после одного разговора.
Через две недели позвонила Римма Павловна и сказала странное:
– Приезжайте в субботу с Асей. Пирогов напеку. И, Катерина, сыну не говори, что вы будете.
***
Пахло ванилью и мокрым асфальтом с балкона. Римма Павловна пекла ватрушки с изюмом одной рукой, вторая, в гипсе, лежала на кухонном столе, как чужая.
– Тесто я вчера поставила, – сказала она. – Одной рукой месить неудобно, но характер у теста тоже есть. С ним надо строго.
Ася разложила на столе тетрадь. Бабушка правила ей сочинения красной ручкой – настоящей, учительской, с тонким стержнем, которая жила у неё в стакане рядом с ножницами.
– «Нравственный выбор героя», – прочитала свекровь вслух и поморщилась. – Ася, у тебя тут три раза «который». Русский язык терпеливый, но не настолько.
Я мыла посуду и слушала. Кот сидел на подоконнике и следил за голубями с выражением полного презрения. В общем, это был хороший день. Первый такой за три месяца.
А потом в замке повернулся ключ.
– Мам! – крикнул Руслан из прихожей. – Я на полчаса, у меня машина во дворе.
Свекровь посмотрела на меня. Я посмотрела на Асю. Ася тут же закрыла тетрадь, и мы втроём, не сговариваясь, остались на кухне.
– Сиди, – сказала мне свекровь одними губами. – Я хочу, чтобы ты слышала.
Вот тогда я и поняла, зачем нас позвали.
Он прошёл в комнату, не заглянув на кухню. Дверь осталась приоткрытой – он всегда так делал, ему в закрытых комнатах не хватало воздуха.
– Мам, надо поговорить серьёзно, – начал он с ходу. – Дело такое. У меня развод, раздел имущества, всё вот это. И тут получается неприятная история с твоей квартирой.
Свекровь отставила противень и вышла к нему в коридор.
– Какая история? – спросила она.
– Ну ты же понимаешь. Если с тобой, не дай бог, что случится, квартира пойдёт по наследству. А я женат… то есть пока женат. И Катька может на неё претендовать. Надо переоформить на меня сейчас. Дарственную. Чтобы ей ничего не отошло.
Я стояла у кухонной двери с полотенцем в руках и считала удары собственного сердца.
Наследство между супругами не делится. Это знает любой, кто хоть раз читал про раздел имущества. Он либо не знал, либо знал и говорил для убедительности – его обычный приём.
– Ты предлагаешь мне подарить тебе квартиру, – сказала свекровь ровно.
– Я предлагаю обезопасить семейное имущество.
– Чьё?
– Наше, мам. Наше.
– Нашего у нас с тобой нет, – ответила она. – Есть моё. И оно уже завещано.
Пауза была секунды на три, не больше.
– В смысле завещано? – переспросил Руслан. – Кому?
– Асе. Я оформила завещание в двадцать четвёртом году у нотариуса. Квартира и дача – внучке. Я тебе тогда не сказала, потому что незачем было. Теперь, вижу, было зачем.
– Ты с ума сошла? – голос у него поднялся. – Ей тринадцать лет!
– Вырастет.
– Мам, это же мои деньги! Это моё наследство!
– Это моя квартира, – сказала Римма Павловна. – Я в ней с восемьдесят четвёртого года живу. И ты в ней вырос, и тетради мои ты в ней видел, стопками, каждый вечер. Дом и школа – больше у меня ничего не было. Распоряжаться этим буду я.
Он выругался и вышел на лестничную клетку. Дверь за собой он не закрыл – створка так и осталась нараспашку. Слышно было, как он спускается на пол-этажа и останавливается у окна.
А потом его телефонный разговор было слышно на всю лестницу, как будто он выступал.
– Да не психуй ты, – говорил он кому-то. – Старуха упёрлась, завещание уже сделано, на Аську. Слушай, ну и ладно, зато с машиной всё в порядке. Я её третьего марта на Эдика переписал. По договору сто тысяч, сам договор у него. Она полтора миллиона стоит, а по бумагам – сто. Так что делить нечего, понимаешь? Катька получит половину от ста тысяч. Пятьдесят штук. Пусть подавится.
Пауза.
– Да езжу, конечно, езжу. Она у меня и стоит. Эдик даже ключи в руках не держал. Нет, Влад, ну какой риск, кто это будет проверять?
Полотенце я скрутила так, что побелели костяшки. Потом разжала пальцы. На крючок попала с третьей попытки.
Третье марта. Сто тысяч. Эдик.
Я не думала ни секунды. Я вышла на площадку и спустилась к нему.
Он стоял у окна, в расстёгнутой куртке, и мгновенно сбросил вызов. Лицо у него сделалось такое, будто его застали не на лестнице, а в чужой квартире.
– Ты чего тут? – спросил он.
– Гости, – сказала я. – Твоя мама нас позвала. И Ася наверху, в квартире. Она всё слышала, ты не стеснялся.
– Что слышала?
– Третье марта, – сказала я. – Договор купли-продажи. Сто тысяч рублей. Эдуард. Продолжать или сам вспомнишь?
Он открыл рот и тут же закрыл. Первый раз за шестнадцать лет знакомства он не нашёл, что объяснить.
– Это бизнес, – выдал он наконец. – Это мои дела, тебя не касается.
– Машина куплена в браке, Руслан. Четыре года назад, на общие деньги. И половина в ней моя.
– Она на Эдике!
– На Эдике бумага, – сказала я. – А ездишь ты.
В дверях появилась Римма Павловна. Она стояла, прижимая гипс к груди, и смотрела на сына так, как смотрят на ученика, которого поймали со шпаргалкой на выпускном.
– Значит, квартиру ты у меня просил не на всякий случай, – сказала она. – Ты уже всё считал. И машину спрятал.
– Мам, ты не лезь.
– Я и не лезла тридцать восемь лет в чужие дела, – ответила она. – Но это, к сожалению, моё.
Он посмотрел на нас двоих, махнул рукой и пошёл вниз. Ботинки стучали по лестнице неровно, через ступеньку.
Потом я долго сидела на кухне. Свекровь поставила передо мной чай, и мы молчали минут десять. Ася гладила кота и тоже молчала.
– Ты плакать будешь? – спросила свекровь.
– Нет.
– И правильно. Слёзы – жанр не отчётный.
Ватрушки мы доели. Они были очень хорошие, с хрустящим краем. И вечером мы с Асей ехали домой в автобусе, и она положила голову мне на плечо, как в детстве. Тепло стало, ненадолго.
Наутро я позвонила не ему. Я позвонила юристу.
***
Марьяна Сергеевна принимала в маленьком офисе над магазином автозапчастей. Она выслушала меня, не перебив ни разу, и задала всего три вопроса.
– Машина куплена в браке?
– В двадцать втором году. Оформлена была на него.
– Он ею сейчас пользуется?
– Пользуется. Сказал это вслух по телефону, я слышала. И дочь слышала.
– А покупатель – его знакомый?
– Друг. Эдуард, они двадцать лет знакомы.
Она сняла очки и потёрла переносицу.
– Тогда так, – сказала она. – Есть два пути. Первый: просто требовать с мужа компенсацию половины рыночной стоимости. Второй: заявлять, что договор мнимый. Мнимая сделка – это когда бумага есть, а сделки нет. Никто никому ничего не передавал, деньги не платились, имущество как было у продавца, так и осталось. Такая сделка ничтожна.
– А доказывать чем?
– Тем, что он на ней ездит, – ответила юрист. – Не словами, а фактами. Где машина стоит, кто платит за парковку, кто заправляет, кто проходит техосмотр. Плюс независимая оценка, чтобы суд видел разницу между реальной ценой машины и той сотней тысяч из договора. И свидетели. Свидетели решают.
– Свидетель есть, – сказала я. – Его мать.
Марьяна Сергеевна посмотрела на меня долго.
– Вы понимаете, как это выглядит?
– Понимаю, – ответила я. – Она сама предложила.
Оценку я заказала уже на следующей неделе. Шесть тысяч рублей, перевела по номеру телефона, чек сохранила. В отчёте стояло: рыночная стоимость – один миллион шестьсот сорок тысяч. Я перечитала эту строчку дважды. Сто тысяч по договору и один миллион шестьсот сорок по отчёту – между этими числами помещалась вся его любовь к семье.
Историю регистраций я проверила сама, на сайте Госавтоинспекции. Вин-номер у меня остался в старом полисе, я была вписана в страховку. Третье марта, как он и говорил: с этого дня машина числится за другим человеком. Имени там не показывают, персональные данные. Имя я и так знала.
Дальше была парковка.
Фирма Руслана сидит в бизнес-центре на выезде из города, шесть этажей, синее стекло. Я туда ездила по работе раза три в год – мы печатали им пропуска и таблички. В общем, повод у меня был законный: я привезла заказчику на первый этаж макет на согласование.
Машина стояла во втором ряду, серебристая, номер я знала наизусть. Под лобовым стеклом лежал парковочный абонемент – бумажка с фамилией и инициалами. Его фамилия. Его инициалы.
А на зеркале висел фетровый ёжик, кривовато сшитый, с одним глазом-пуговицей.
Я сфотографировала машину с четырёх сторон. Крупно – абонемент. Крупно – зеркало с ёжиком. Дата у снимков подставляется сама, это я знала по работе.
– Женщина, вы чего тут снимаете? – окликнули меня сзади.
Охранник, лет шестидесяти, в куртке с логотипом центра.
– Своё снимаю, – сказала я. – Машина совместно нажитая, а муж говорит, что продал.
Он посмотрел на серебристый бок, потом на меня.
– Это Руслана Игоревича машина, – сказал он. – Он её тут четвёртый год ставит. Каждое утро в полдевятого. Мы уж знаем.
– А если в суде спросят – скажете то же самое?
Он помолчал.
– Сан Саныч я, – сказал он. – Скажу. Мне-то что.
Дома я разложила всё на кухонном столе: фотографии, распечатку с сайта Госавтоинспекции, отчёт оценщика, снимок абонемента. Печатала я сама, после смены, – бумага и краска ведь всё-таки моя работа. Листы выходили тёплыми.
Ася пришла с секции, посмотрела на стол.
– Это на папу? – спросила она прямо.
Я могла соврать. Могла сказать, что это документы по работе, и она бы, наверное, сделала вид, что поверила.
– Это иск, – сказала я. – Папа переписал нашу машину на дядю Эдика, чтобы не делить её со мной. Я буду доказывать в суде, что продажа была ненастоящая. Ты вправе злиться на меня за это.
Ася подумала.
– Он мой ёжик даже не снял, – сказала она. – Пусть отдаёт половину.
Ночью я не спала и думала про Римму Павловну. Ведь одно дело – возить человека к врачу. И совсем другое – привести семидесятилетнюю женщину в зал, где её единственный сын будет сидеть напротив.
Я позвонила ей утром и спросила прямо.
– Катерина, – сказала она. – Я всю жизнь ставила отметки чужим детям. Я не могу своему поставить «отлично» за то, за что любому другому поставила бы «неуд». Не звони мне больше по этому вопросу.
Иск я подала в мае. В графе «адрес ответчика» я указала не квартиру матери, где он был прописан, а тот адрес, где он на самом деле жил. Владин адрес я знала наизусть: он оттуда забирал Асю по субботам и привозил обратно. Повестку ему вручили там.
Он позвонил в тот вечер, поздно.
– Ты вообще нормальная?! – орал он. – Ты мне сюда повестку прислала! Влада в шоке!
– Ты же там живёшь, – сказала я. – Суд должен знать, где человек находится. Я написала правду.
– Ты мстишь!
– Я делю имущество, – ответила я. – Мстить – это когда без бумаг.
Заседание назначили на сентябрь.
***
В коридоре суда пахло пылью и мастикой. Эдик уже сидел на скамейке, когда я пришла. В пиджаке, который ему был мал в плечах, и с папкой, которую он держал обеими руками, как школьник дневник.
Руслан пришёл ровно к началу и сел от меня через проход. На мать он даже не посмотрел, хотя она сидела в двух метрах, прямая, в тёмном костюме; гипс ей сняли ещё весной, но левую руку она по привычке держала бережнее.
Судья читала документы долго. Потом начались вопросы.
– Эдуард Валентинович, вы приобретали у Руслана Игоревича автомобиль?
– Приобретал, – сказал Эдик и посмотрел на Руслана.
– Сумма договора – сто тысяч рублей. Как вы передавали деньги?
– Наличными.
– Где?
Пауза. Секунд пять.
– Не помню точно. У него дома, кажется.
– У него дома – это по какому адресу?
Эдик молчал. Он не знал, по какому адресу «дома»: своего жилья у Руслана в марте не было вовсе, он жил у Влады.
– Где сейчас находится автомобиль? – спросила судья.
– Ну… у меня.
– Где именно?
– Во дворе стоит.
– В каком дворе?
Эдик посмотрел на свою папку, потом на потолок.
Марьяна Сергеевна поднялась.
– Уточняющий вопрос. Что находится в багажнике автомобиля?
– В багажнике? – Эдик заморгал. – Не знаю. Запаска. Ключ баллонный.
– Истец утверждает, что ответчик возит в багажнике автомобильный компрессор с гравировкой своих инициалов – подарок коллег. Вы такую вещь у себя в машине видели?
– Я в багажник не лазил, – сказал Эдик тихо.
– Вы купили машину полгода назад и ни разу не открывали багажник?
Он опустил плечи и тут же стал будто меньше ростом. А потом сказал то, ради чего всё и затевалось.
– Да не покупал я ничего, – выговорил он. – Я бумаги подписал, и всё. Он попросил, сказал, надо на время, по дружбе. Денег я не платил. Машина как у него была, так и есть. Я её последний раз видел, когда мы договор подписывали.
Руслан дёрнулся, будто хотел встать, но остался на месте.
Потом говорил Сан Саныч. Он пришёл в той же форменной куртке, в какой дежурит, и отвечал так, будто заполнял журнал: машина такая-то, ставится с двадцать третьего года, водитель один и тот же, Руслан Игоревич, приезжает к полдевятого, абонемент оформлен на него, продлевал в апреле.
А потом судья вызвала Римму Павловну.
Она встала, подошла к трибуне и назвала себя полностью – фамилию, имя, отчество, год рождения, место работы: средняя школа номер восемь, учитель русского языка и литературы, на пенсии.
– Вы приходитесь ответчику матерью?
– Да.
– Вам разъяснено право не свидетельствовать против близкого родственника?
– Разъяснено, – сказала она. – Я им не воспользуюсь.
В зале стало очень тихо. Даже секретарь перестала стучать по клавишам.
– Четырнадцатого марта мой сын приехал ко мне и попросил переоформить на него мою квартиру, – сказала свекровь. – Он объяснил это тем, что при разделе имущества квартира может отойти его жене. Я отказалась. После этого он вышел на лестничную площадку и разговаривал по телефону. Дверь была открыта. Он сказал, что переписал машину на своего друга третьего марта, что по договору сто тысяч, а реальная цена больше полутора миллионов, и что машиной он продолжает пользоваться сам. Эти слова слышала я, слышала Катерина, слышала внучка.
– Вы подтверждаете сказанное?
– Подтверждаю.
Подписку свидетеля она хотела подписать своей красной ручкой – достала её из сумки по привычке. Секретарь молча протянула синюю. Красную свекровь убрала обратно, будто поставила точку в конце строки.
Руслан смотрел в стол.
Решение огласили через две недели, на втором заседании, и зал уже был почти пустой. Договор купли-продажи признали недействительным, машину включили в состав совместно нажитого имущества, оставили её ему – и взыскали с него в мою пользу денежную компенсацию. Восемьсот двадцать тысяч рублей. Ровно половина от рыночной цены.
Я слушала и тут же поймала себя на том, что ничего не чувствую. Ни радости, ни торжества. Только как тикает что-то внутри, как остывающая машина в цеху после смены.
В коридоре он меня догнал.
– Кать, – сказал он. – Подожди. Давай по-человечески.
– Слушаю.
– Давай мировое. Я напишу расписку, я отдам, только не через приставов. Ради Аськи. Она же не виновата, что у нас так вышло. Мне на работе узнают – мне конец.
Я посмотрела на него внимательно, может быть, в первый раз за год.
– Руслан, ты вот сейчас про дочь сказал, – сказала я. – А когда ты машину на Эдика переписывал, ты про неё думал?
– Это другое.
– Это то же самое, только раньше по времени.
Он схватил меня за рукав. Я высвободила локоть.
– Ты понимаешь, что ты мать против сына настроила?! – выдохнул он.
– Я её ни о чём не просила, – сказала я. – Она сама пришла и сама всё сказала. Ей семьдесят один год, и она в своём уме. Может, тебе стоит спросить, почему она это сделала, а не почему я не остановила.
Заявление на исполнительный лист я написала в тот день, прямо там, на третьем этаже, окно номер четыре. Марьяна Сергеевна предупредила, что выдадут его только через месяц, когда решение вступит в силу и пройдёт срок на апелляцию. Я всё равно написала.
Дома мы с Асей заказали пиццу и смотрели какой-то глупый фильм про космос. Она смеялась, а я сидела и думала, что всё-таки хорошо, когда в доме тихо и никто ничего не объясняет.
А через неделю он пришёл с цветами.
***
Три хризантемы в целлофане. На целлофане остался ценник, он его не отодрал.
Октябрь, восьмой час вечера, я только со смены, руки в краске по костяшкам.
– Можно? – спросил он с порога.
– Говори здесь.
Он даже куртку не расстегнул. Стоял в прихожей и говорил быстро, как всегда, когда заранее придумал текст.
– Кать, я всё понял. Правда. Я был дурак. Влада уехала, съехала, в общем, нет её. Я снимаю комнату у Славика. Давай начнём заново, а? Четырнадцать лет же не выкинешь. Ася подросток, ей отец нужен. Я исправлюсь.
Влада ушла от него ещё в сентябре, через четыре дня после суда. Мне об этом сказала Римма Павловна – он сам приехал к ней и всё выложил, а она передала мне двумя фразами, без комментариев.
– Ты не потому пришёл, что понял, – сказала я. – Ты пришёл потому, что она ушла и денег нет. Это разные причины.
– Кать, ну нельзя же так.
– Можно, – ответила я. – Я тебя не выгоняю из жизни Аси. Звони ей, забирай в выходные, я мешать не буду ни разу. Но дверь эта для тебя больше не своя. Она гостевая.
Он постоял, потом положил цветы на тумбу. Я вернула их ему в руки.
Хризантемы он унёс и бросил в подъезде, на подоконнике между этажами. Они простояли там дня три, пока их кто-то не выбросил.
Тридцать первого декабря мы накрывали стол втроём. Римма Павловна приехала с утра, привезла Ревизора в переноске и противень с ватрушками. Ася нарезала салат и спорила с бабушкой про запятые в подписи к открытке. Кот обошёл всю квартиру по периметру и лёг на батарею, как будто он тут всю жизнь живёт.
Руслан пришёл в десять вечера, на час. Так договорились – с Асей, не со мной. Она сама сказала: «Пап, приходи на час, потом я к подружке».
Он поздравил, отдал дочери коробку с наушниками, съел ватрушку, выпил чаю. Матери сказал «здравствуй», она ответила «здравствуй». Больше они не разговаривали. В одиннадцать он посмотрел на телефон, поднялся и ушёл.
Деньги с него приставы удерживают из зарплаты, по частям. Алименты приходят отдельно, день в день, он теперь аккуратный. К матери он иногда заезжает – в ноябре менял ей смеситель на кухне, провозился полдня и уехал, не сняв обуви в коридоре.
Мы ведь так и не помирились. Мы не разговариваем ни о чём, кроме дочери.
А я после полуночи вышла на балкон и смотрела, как над домами бьют чужие фейерверки. За спиной смеялись Ася и бабушка, урчал кот, работал телевизор. Странная у меня получилась семья: бывшая свекровь, дочь-подросток и чужой рыжий кот. И ни одного мужа.
Но родню, как выяснилось, определяет не штамп, а то, кто за тебя встал, когда стало невыгодно.
