— Четыре миллиона, Ир. И я ухожу тихо. Без судов, без нервотрёпки, по-хорошему.
Ирина как раз убирала в холодильник контейнер с котлетами. Дверцу закрыла, ладонь на ручке подержала секунду. Потом повернулась.
За столом сидели трое. Костя посередине, мать справа, сестра Лариса слева, у Ларисы на коленях телефон экраном вниз. Нина Павловна выложила блокнот в клетку, щёлкнула ручкой и вывела сверху: «Раздел». Подчеркнула два раза.
Пришли в семь, все вместе, в один звонок. Значит, договаривались заранее.
— Четыре миллиона чего? — спросила Ирина.
— Рублей. Не тугриков же.
Лариса хмыкнула.
— Костик, ну ты формулируй нормально. Ирина Викторовна человек цифр. Чисто технически: квартира стоит восемь с половиной, делится пополам, брат выходит из доли, ты выплачиваешь компенсацию. Четыре — это мы ещё округлили вниз, по-родственному.
— По-родственному, — повторила Ирина.
— Я тебе как мать скажу, — вступила Нина Павловна и положила ручку поперёк блокнота. — Ты меня, конечно, извини, но так у людей принято. Развод — пополам. Костя и так тебе уступает. Другой бы вцепился.
Ирина села на табурет напротив. Не на своё место, на Тёмкино, у стены.
— А кто сказал, что у нас развод?
— Ну а как ещё, — Костя развёл руками. — Жить так дальше нельзя, ты сама знаешь. Ты меня годами пилишь. Я мужик, мне надо, чтоб дома нормально было, а не отчёт по расходам каждый вечер.
— Я тебя пилю.
— Пилишь. Про деньги, про деньги, про деньги. У тебя одна тема.
Ирина посмотрела на блокнот. Под словом «Раздел» шло: «квартира — 8 500», «доля К. — 4 250», «уступка — 250», «итого 4 000». Почерк Нины Павловны, крупный, с наклоном влево.
— Валерий Палыч документы посмотрел, — добавила Лариса. — Юрист, он у нас в клинике договоры вёл, серьёзный дядька. Говорит, дело железное. Совместно нажитое. Хоть ты там что.
— Он видел договор купли-продажи?
— Он видел свидетельство. Что квартира куплена в браке.
Квартиру они купили в две тысячи тринадцатом. Трёшка на Первомайском, шестьдесят восемь метров, четвёртый этаж, дом девяносто седьмого года. Три миллиона четыреста пятьдесят.
Из них миллион шестьсот — деньги за мамину однушку в Дашках. Мама умерла в феврале двенадцатого, квартиру Ирина продала через год, всё это время не могла заставить себя вынести оттуда даже посуду. Продала и в тот же месяц отнесла в банк первоначальный взнос.
Остальное — ипотека. Миллион восемьсот пятьдесят на пятнадцать лет, двадцать две тысячи восемьсот в месяц. Списывалось третьего числа с её карты, той самой, зарплатной, куда приходило из «Ремтранссервиса», где она сидела главбухом с две тысячи восьмого. Догасила досрочно прошлой весной, вынула отложенное и закрыла остаток одним платежом.
Костя за двенадцать лет вносил три раза. Пятьдесят тысяч, когда продал старую «Гранту». Двадцать — перед Новым годом. И семь тысяч в шестнадцатом, потому что она попросила при его матери.
— Костя, — сказала Ирина. — Ты знаешь, сколько ты перевёл мне за прошлый год?
— Начинается.
— Двести четырнадцать тысяч. Я не по памяти, я выписку смотрела в марте, когда декларацию делала. Двести четырнадцать за двенадцать месяцев. Восемнадцать тысяч в месяц, Кость.
— Я вкладывал в дело!
— В дело — да. А ел ты дома.
Нина Павловна подняла руку, как в школе.
— Ир, ну ты опять. У мужчины дело. Дело — это не зарплата в конвертике, это риск. Люди-то не слепые, все видят, кто из вас двоих хребет.
— Люди — это кто?
— А хотя бы двор наш. Хотя бы Валентина с пятого. Я ей всё как есть рассказываю: сын тянет, невестка на всём готовом сидит.
Ирина кивнула.
— На всём готовом.
— А как это назвать? — Костя откинулся на спинку. — Тебе от матери квартира упала, ты её продала, вложилась разок и теперь всю жизнь этим тычешь. Мать тебе готовенькое оставила, а хозяин в доме я. Она умерла, а я живой. Я с тобой двадцать три года, я ремонт делал, гардины вешал.
— Гардины в две тысячи девятнадцатом вешал Серёжа с четвёртого этажа. За полторы тысячи. Я ему на карту переводила.
Лариса переглянулась с матерью.
— Всё-то у тебя записано.
— Всё, — согласилась Ирина. — Я бухгалтер, Лар. У меня не записано только то, чего не было.
Они ушли в половине девятого. Нина Павловна забрала блокнот, а ручку оставила на столе, и Ирина эту ручку потом три дня обходила взглядом, пока не убрала в стакан к остальным.
Ночью она достала из шкафа папку.
Папка была синяя, картонная, на резинках, купленная ещё при маме. Внутри — свидетельство о смерти, договор купли-продажи квартиры в Дашках, договор на Первомайский, справка о закрытии ипотеки, копии платёжек за двенадцать лет пачкой, перехваченной канцелярской резинкой.
И отдельный файл. В нём — половина листа, вырванного из Тёмкиной тетради в клетку.
«Я, Лапин Константин Николаевич, паспорт такой-то, получил от Лапиной Ирины Викторовны в долг девятьсот тысяч рублей на развитие шиномонтажной мастерской. Обязуюсь вернуть по первому требованию. Дата, подпись».
Апрель две тысячи шестнадцатого. Тогда он сидел на этой самой кухне и говорил: Ир, я всё верну, вот те крест, дай только встать на ноги, второй пост поставим, зимой одна переобувка отобьёт. Она сказала: пиши. Он засмеялся: ты серьёзно, как с чужим? Она сказала: пиши, Кость, или не дам.
Он написал. Хохотал, когда писал, и в конце пририсовал рожицу, но рожицу зачеркнул.
Деньги были мамины. После неё остался вклад — тридцать один год на приборном, откладывала с каждой премии, с каждой тринадцатой. Девятьсот с небольшим. Ирина не трогала их четыре года.
Она держала лист двумя пальцами за угол. Потом убрала обратно в файл, файл в папку, папку в шкаф, под простыни.
Утром позвонил Артём из Москвы.
— Мам, чего у вас там? Мне бабушка звонила, сказала, вы разводитесь.
— Бабушка быстрая.
— А по факту?
— По факту твой отец хочет четыре миллиона.
Артём помолчал.
— Ну, мам, но квартира-то общая.
— Общая, — сказала Ирина. — Тём, ты завтракал?
Через восемь дней Костя приехал за инструментом. Половину гаражных ключей он держал дома, в кладовке, и теперь складывал их в сумку, гремел, ронял.
Телефон он положил на тумбочку в коридоре, экраном вверх, и нажал вызов на громкую — руки заняты.
— Ну? — сказала Лариса из динамика.
— Да ключи ищу. Тут бардак, ничего не найдёшь.
— Ты с ней говорил?
— Сказал: четыре. Она молчит.
— Костик, слушай сюда. Валера сказал, надо в суд первыми. Пока она не очухалась. Подаёшь на раздел, требуешь продажи. Она такую сумму разом не вытянет, у неё зарплата, ну сколько там, сто? Значит, квартиру на торги, и делите деньгами.
— А если она кредит возьмёт?
— В пятьдесят один год под восемь с половиной миллионов? Кто ей даст. Она эту трёшку не удержит.
Ирина стояла в комнате, у дверного проёма. Слушала.
— Ей и не надо трёшку, — продолжала Лариса. — Мы ж не звери. Пусть себе однушку берёт в Дашках, там же её родина, там мамочка её лежит рядом. Полтора миллиона хватит, ещё и на ремонтик останется. Ты только не размякни. Она тебя как начнёт: «я платила, я платила». Кость, а ты работал! Она бумажки перекладывала в конторе, а ты в яме мёрз.
— Ну да.
— И маме скажи, чтоб не жалела её. Мама вчера опять: «Ирочка всё же хозяйственная». Хозяйственная она. Двадцать лет за твоей спиной просидела, ни дня в жизни не рискнула, а теперь квартиру себе зажать хочет. Иждивенка с калькулятором.
— Лар, тише.
— А что «тише», она в комнате телевизор смотрит. Всё, короче, в среду к Валере, документы я сама соберу. И, Кость. Ты только маме про кредит пока не говори. После суда всё закроешь.
Костя выпрямился так быстро, что ключи в сумке брякнули.
— Лариса.
— Что?
— Всё, — сказал он и схватил телефон.
Ирина вышла в коридор.
— Про какой кредит?
— Не твоё дело.
— Хорошо, — сказала она. — Ключи нашёл?
Анна Германовна Крутикова вела дела у двух ИП, которых Ирина обслуживала по бухгалтерии, и сидела на Есенина, в бывшей квартире на первом этаже. Расписку она читала долго, потом положила на стол и разгладила ладонью.
— Ирина Викторовна, а вы понимаете, что у вас тут?
— Долг, которому десять лет. Срок вышел.
— Не факт, что вышел. Смотрите: срок возврата не указан. «По первому требованию». По статье восемьсот десять заём возвращается в течение тридцати дней со дня, когда займодавец предъявил требование. Требование вы предъявляли?
— Устно тысячу раз.
— Устно не доказать. Значит, исковая давность вообще не начала течь. Она пойдёт через тридцать дней после того, как вы направите письменную претензию. Это не сгорело.
— А деньги чьи были, важно?
— Критически. Заём между супругами общими деньгами суд может развернуть: сам себе одолжил. А у вас наследственный вклад, это ваше личное имущество. Выписку по вкладу поднимете?
— Она у меня в папке. И дата снятия за три дня до расписки.
Анна Германовна кивнула.
— Тогда работаем. Проценты — по статье восемьсот девять. Если в расписке не написано «беспроцентный», он процентный, по ключевой ставке за весь период. Ставка гуляла от четырёх с половиной до двадцати одного, посчитаю по периодам, но навскидку около девятисот сверху. Итого около миллиона восьмисот. Предупреждаю сразу: он будет просить снизить, и по процентам суд может частично согласиться. Рассчитывайте на полтора.
— Понятно. Теперь квартира.
— По квартире так. — Юрист пододвинула договоры. — Миллион шестьсот вы внесли деньгами от продажи наследственной квартиры. Между продажей и покупкой двадцать один день, прослеживается идеально, у вас даже платёжка есть. Эта часть — ваше личное, разделу не подлежит. Ипотечные платежи — сложнее: платили в браке, зарплата в браке общая, тут он вправе претендовать. Реально его доля примерно четверть. Два миллиона сто, может, два двести.
— Он просит четыре.
— Он просит половину, потому что ему сказали слово «пополам». Пополам делится нажитое, а не всё, что стоит в квартире.
Ирина открыла в телефоне заметки.
— Мне нужны две бумаги. Претензия по расписке и иск о разделе, где его доля — четверть.
— И третья. Отдельный иск о взыскании долга, их нельзя мешать в одно требование. Попросим объединить в одно производство, они связаны. Если оба удовлетворят — зачтём.
— Я двенадцать лет свожу оборотку. Мне только даты нужны правильные.
Костя приехал в субботу, в первой половине дня, злой и деловой одновременно.
— Ир, давай кончать. Валера сказал, суд назначат осенью, тебе оно надо? Отдаёшь три восемьсот, и всё.
— Уже три восемьсот.
— Я иду навстречу.
Ирина поставила перед ним телефон. Экраном к нему. Развернула так, чтобы ему было удобно читать.
— Что это?
— Расчёт. Первая строка: квартира, восемь пятьсот. Вторая: моё личное вложение из наследства, миллион шестьсот, это сорок шесть процентов. Оно не делится. Третья: остаток, пятьдесят четыре процента. Половина от него твоя. Два миллиона двести тридцать. Округлим вверх, пусть два триста.
— Какие сорок шесть процентов, ты чего выдумала.
— Прокрути ниже.
Он прокрутил. Там был скан договора по маминой квартире, скан платёжки, дата, сумма.
— Теперь скажи мне, Кость. Ты просишь три восемьсот. По документам твоих здесь два триста. Где остальные полтора миллиона?
— Ты как с чужим человеком.
— Я как бухгалтер. Прокрути ещё.
Он прокрутил. И перестал тереть лицо.
Фотография тетрадного листа в клетку. Апрель шестнадцатого. Его подпись, его почерк, зачёркнутая рожица в углу.
— Это откуда?
— Из шкафа. Оттуда, где лежит с шестнадцатого года.
— Ир, ты серьёзно? Это ж между нами было! Я тебе тогда сказал: вот те крест.
— Крест ты сказал. А написал — «обязуюсь вернуть по первому требованию».
— Так десять лет прошло! Оно просрочено, любой юрист скажет.
— Мой сказал по-другому. Там нет срока возврата. Значит, ничего не просрочено. Тридцать дней со дня требования — и я иду в суд. Требование ты получишь по почте в понедельник, я уже отправила. Экземпляр могу отдать сейчас, чтоб не ждал.
Костя встал. Сел обратно.
— Девятьсот тысяч.
— Миллион семьсот восемьдесят четыре. С процентами по ключевой ставке. Проценты не мои, они в кодексе.
— Ирина. Ты меня по миру пустить хочешь?
— Я хочу вернуть свои деньги. Мамины, если совсем точно. Она их с премий откладывала, по три тысячи, я эту сберкнижку в детстве в руках держала. Ты десять лет ел за столом, который она купила, и рассказывал своей матери, что я на готовом.
Он молчал долго. Потом произнёс совсем другим голосом, тише:
— Ир, у меня в сервисе третий год минус. Аренду подняли, ребята ушли, я один на подъёмнике. Я не потому не переводил, что жалко.
— Я знаю, Кость.
— А чего ж ты тогда.
— Потому что ты не сказал «Ир, у меня беда». Ты сказал: «четыре миллиона, и я ухожу тихо».
Нина Павловна пришла во вторник, одна, без блокнота. В руке держала конверт с окошком, из тех, что кладут в почтовый ящик.
— Ирочка, ты в этом разбираешься. Почитай, что за жуть.
Ирина взяла. Требование банка. Заёмщик — Лапина Нина Павловна, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения. Кредит наличными, восемьсот тысяч, оформлен в декабре двадцать третьего. Просрочка семь месяцев. С процентами и штрафами — девятьсот шестьдесят.
— Это ошибка, — сказала Нина Павловна. — Я в банк не ходила.
— Ходили. С паспортом, иначе не оформят. Вспоминайте.
Свекровь села на табурет, руки положила на колени.
— Так это Костя. Он сказал: мам, поедем, подпишем, у тебя пенсия белая, тебе одобрят, а мне нет, я ж ИП. Сказал — на полгода, оборудование выкупить. Я и подписала. Он же сын.
— Он платил?
— Говорил, что платит.
Ирина посмотрела в бумагу ещё раз. Потом сходила в комнату и вернулась с распечаткой.
— Нина Павловна. Ещё одно. Вы дачу в девятнадцатом продали?
— Продала. Шестьсот тысяч. Я ж их Косте отдала, на квартиру вашу, чтоб ипотеку закрыть побыстрей. Я всем говорила: я в эту квартиру шестьсот вложила.
— Вот выписка по ипотечному счёту с четырнадцатого по двадцать пятый. Все платежи. Двадцать две восемьсот третьего числа, каждый месяц, с моей карты. Ни одного досрочного взноса, кроме моего, прошлогоднего. Ваших шестисот тут нет. Они сюда не приходили.
Нина Павловна взяла листок, отодвинула от себя подальше, посмотрела. Губы у неё двигались, как будто она читала вслух, но без звука.
— А куда ж они.
— В сервис, наверное. Или в другой кредит. Спросите у него.
— Я же людям про тебя рассказывала, — сказала Нина Павловна. — Ирочка. Я ж Валентине с пятого сколько раз говорила: сын тянет, а невестка сидит. Я в парикмахерской говорила. Я на поминках у Зинаиды говорила, при всём столе.
— Говорили.
— Мне ж теперь что, обратно ходить и всем объяснять?
Ирина забрала у неё требование банка, сложила вдвое.
— Вам теперь в банк надо. Просить реструктуризацию, пока не подали в суд. Заявление писать, что кредит оформлен по просьбе сына и деньги ушли ему, — но, Нина Павловна, честно: подпись ваша, взыщут с вас.
— С пенсии заберут?
— Заберут. Только не всё подряд. Когда дело дойдёт до приставов, вы пишете заявление о сохранении прожиточного минимума — и ниже него удерживать не имеют права. У вас двадцать три, останется около шестнадцати.
— Шестнадцать, — повторила свекровь и посидела молча. — Ты меня прости. Я ж не со зла. Я как мать.
— Я знаю, — сказала Ирина. — Чай будете?
— Не буду. Пойду.
Она встала и у двери обернулась.
— А ты его посадишь?
— За долг не сажают, Нина Павловна. Это не воровство. Тут просто платить надо.
В четверг на кухонном столе лежал конверт с описью — квитанция об отправке, копии для суда, чек госпошлины. Рядом ключи от гаража, которые Костя так и не нашёл, и его зимняя куртка в пакете.
Ирина собрала его вещи ещё в понедельник. За два дня до того, как он позвонил и сказал, что подумал и согласен на два триста.
Артём приехал в пятницу вечером, без предупреждения. Сел на кухне, как отец сидел, посередине.
— Мам, я с папой виделся.
— И?
— Он у бабушки живёт. На диване в проходной. Мам, ему пятьдесят четыре, у него сервис отбирают за аренду, у него бабушкин кредит на шее.
— Кредит он на неё оформил сам.
— Я знаю. — Артём подвинул к себе солонку, покрутил. — Мам, ты десять лет эту расписку в шкафу держала.
— Держала.
— И молчала. Он с тобой жил, ел, спал, а ты знала, что у тебя на него бумага есть.
— Я про неё забыла, Тём. Вспомнила, когда он мне цену за мою квартиру назвал.
— Забыла, — сказал Артём. — Мам, ты за двадцать лет ни одной платёжки не выкинула.
Ирина взяла солонку у него из рук и поставила на место.
— Ты хочешь сказать, что я должна была всё простить, потому что он твой отец.
— Я хочу сказать, что ты его разложила по строчкам. Как контрагента.
— А как надо было?
— Не знаю. По-человечески.
— По-человечески — это когда он с матерью и сестрой сел напротив меня втроём и объявил цену. Мне до сих пор интересно, кто из них считал на калькуляторе.
Артём молчал. Потом сказал:
— Он плакал, мам.
— Верю.
— И всё?
— Тём. Я его не выгоняла. Он сам сказал, что уходит. Он назвал цену, а я её пересчитала. Это разные вещи, хоть и стоят рядом.
Сын уехал последней электричкой. В коридоре обнял её, коротко, боком, и сказал:
— Ты бабушке всё-таки позвони.
— Позвоню.
Она позвонила через неделю. Нина Павловна разговаривала вежливо, спрашивала про давление и про суд не спросила ни разу.
В августе Ирина сделала две вещи.
Отвезла в суд расчёт по зачёту: два триста его доли минус миллион семьсот восемьдесят четыре долга. Осталось пятьсот шестнадцать тысяч. Их она обязалась выплатить двумя платежами до декабря. Деньги были: после закрытия ипотеки она год откладывала тот же самый платёж, двадцать две восемьсот третьего числа, только уже не в банк, а на свой счёт. Набежало триста сорок. Ещё сто восемьдесят заняла у Марины из отдела кадров, под честное слово, безо всяких бумаг, — и на этом месте сама себе усмехнулась.
А потом позвонила в мебельный на Московском шоссе.
Диван в комнате стоял с две тысячи шестнадцатого. Пружина справа вылезла в двадцать первом, Ирина подложила под чехол разделочную доску и спала на левой стороне. Каждый год говорила: закроем ипотеку — куплю кровать. Потом: Тёмке на общагу. Потом: Тёмке на первый взнос за съём. Потом: не трогай, это на трубы.
Привезли в субботу, в разобранном виде, четыре коробки в коридоре. Сорок шесть тысяч каркас, тридцать две матрас. Грузчики диван вынесли на площадку, оттуда его в тот же вечер забрал сосед с седьмого — сказал, на дачу, посидеть.
Ирина затягивала шестигранником болты в изголовье, когда позвонила Лариса.
— Ир, привет. Не занята?
— Занята, но говори.
— Ир, я по-человечески хочу. — Голос был другой, ровный, без «чисто технически». — Костя в понедельник помещение сдаёт, оборудование продаёт за копейки. Мама на таблетках, у неё с пенсии удерживать будут. Может, ты долг растянешь? Не сразу?
— Он уже растянут. Пристав удержит с его дохода, когда доход появится.
— Ир, ну ты же не такая.
— Лар, а какая я?
В трубке помолчали.
— Ты вот сейчас довольная, да?
Ирина переложила телефон к другому уху и подтянула болт.
— Нет. Я просто больше не должна объяснять, почему у меня в холодильнике есть еда.
— Красиво говоришь.
— Как умею. Всё, Лар, руки заняты.
Она положила телефон на пол, экраном вниз.
Собрала каркас до конца, проверила каждый угол, качнула — не скрипело. Раскатала матрас, он развернулся сам, с шорохом, и полежал минут двадцать, приходя в себя. Ирина сходила за постельным, тем самым, нераспакованным, что лежало в шкафу с прошлого года, потому что жалко было стелить на диван с доской.
Простыня оказалась туго накрахмаленной, углы натягивались с трудом. Она обошла кровать кругом, подоткнула с четырёх сторон, ладонью прогладила складку посередине.
Потом собрала с пола обрывки плёнки, картонки, бумажку с номером заказа, отнесла в коридор. Вернулась. Села на край, попробовала — жёстко, как обещали в магазине.
Легла поперёк, прямо в домашнем, и смотрела в потолок, где в углу с весны шло пятно от соседской стиральной машины.
Потом встала, нашла в ящике карандаш и записала на обороте бумажки с номером заказа: «потолок, угол, спросить у Серёжи, сколько». Подчеркнула один раз.
