— Убери это немедленно, в коридоре свекр с гостями стоит! — Зинаида Петровна резким движением стянула с моей спины шерстяной платок и попыталась вытащить трехмесячного Рому у меня из-под груди.
— Вы в своем уме? — я перехватила ее запястье, чувствуя, как ногти свекрови впиваются мне в кожу.
— Это ты не в своем! Распустилась тут! — зашипела она, нервно оглядываясь на приоткрытую дверь спальни.
Ромка потерял грудь, недовольно крякнул и громко расплакался. По футболке тут же расползлось мокрое липкое пятно.
— Зинаида Петровна, выйдите из комнаты, — я накинула платок обратно, прижимая к себе сына.
— Срам-то какой, — она брезгливо скривила губы, глядя на мое пятно. — Приличные матери уходят в угол и прячутся. А ты расселась посреди кровати, как корова на лугу. Никакого стыда.
Дверь скрипнула шире. На пороге появился Олег. В руках он держал стопку чистых тарелок для торта.
— Олежа, ты посмотри на свою жену, — тут же обернулась к нему мать. — Я к ней захожу спросить, куда скатерть грязную бросить, а она тут вывалила все свое хозяйство. Хоть бы дверь закрывала на защелку!
— Даш, ну правда, — Олег отвел глаза и уставился на тарелки. — Там же отец ходит, дядя Витя. Неловко как-то.
— Я кормлю твоего сына в нашей собственной спальне, — медленно произнесла я. — Дверь была закрыта. Ваша мама зашла без стука.
— Я в квартире своего сына стучаться не обязана! — отрезала Зинаида Петровна. — И вообще, нормальные женщины давно на бутылочки перешли. Навел смесь — и чисто, и культурно, и отец может покормить. А ты из себя жертву строишь. Привязала к себе пацана, чтобы ничего по дому не делать!
— Выйдите, — повторила я.
Олег тяжело вздохнул, поставил тарелки на комод и взял мать под локоть.
— Пойдем, мам. Пусть докормит.
Они вышли. Я слышала, как в коридоре свекровь громким, нарочито сценическим шепотом жаловалась дяде Вите, что нынешняя молодежь потеряла всякий стыд, превращая материнство в животный процесс.
Я посильнее прижала Ромку к себе и мысленно пообещала, что ноги ее больше в этой спальне не будет.
В четверг Олег вернулся с работы в девятнадцать сорок. Я мыла посуду, когда в коридоре с грохотом опустились на пол два огромных пакета.
— Дашут, — крикнул муж. — Помоги разобрать, я руки не мою еще.
Я вытерла руки кухонным полотенцем и вышла в прихожую. Из разорванного края пластикового пакета торчали пузатые жестяные банки.
— Что это? — я присела на корточки и достала одну.
Импортная детская смесь премиум-класса. С золотой каемочкой на этикетке. Я заглянула во второй пакет. Там было то же самое.
— Мама купила, — Олег стянул кроссовки и шмыгнул носом. — Шестнадцать банок. Сказала, Ромке не хватает твоего молока.
— Кого не хватает? — я выпрямилась. — Олег, мы вчера были у педиатра. Рома прибавил девятьсот пятьдесят граммов за месяц. Он отлично набирает вес.
— Ну, мама говорит, он синий какой-то.
— Твоя мама видела его неделю назад. И он не синий. Сколько это стоит?
Олег почесал затылок и отвел взгляд к вешалке.
— Какая разница, Даш. Это подарок.
— Олег, сколько?
— По четыре с половиной тысячи за банку, — неохотно выдавил он. — Семьдесят две тысячи рублей. Она с депозита сняла.
У меня потемнело в глазах. Семьдесят две тысячи. Мы экономили каждый рубль, чтобы досрочно погасить часть ипотеки, я сама штопала ползунки, потому что жалко было тратить на новые, из которых он вырастет через неделю. А Зинаида Петровна спустила среднюю зарплату на порошок, который нам вообще не нужен.
— Завтра же отвезешь это обратно, — я толкнула пакет ногой.
— Дашка, не дури, — Олег повысил голос. — Мать от чистого сердца! Она половину сбережений отдала. Сказала, ей для единственного внука ничего не жалко.
— Она отдала их не для внука. А чтобы доказать мне, что я плохая мать, у которой пустое молоко.
— Вечно ты все усложняешь! — взорвался Олег. — Давай давать Ромке хотя бы раз в день эту смесь. На ночь, например. Спихнешь на меня, сама поспишь. Зина придет, увидит банку открытую, успокоится. Что тебе, сложно уступить?
— Мой ребенок — не тренажер для успокоения твоей матери, — отрезала я.
Я собрала банки обратно в пакеты и утащила их в кладовку. В ту ночь мы с Олегом спали спиной друг к другу.
Утром в пятницу, как только за мужем закрылась дверь, я вызвала такси. Запихнула все шестнадцать банок в багажник желтой «Шкоды» и назвала водителю адрес свекрови.
В квартире Зинаиды Петровны пахло жареным луком и томатной пастой. Она лепила голубцы. На старом кухонном линолеуме образовалась лужица натекшей с фарша воды.
Я молча занесла пакеты на кухню и поставила их возле холодильника.
— Зинаида Петровна, заберите. Мой сын не искусственник. Ему это не нужно.
Свекровь замерла с капустным листом в руке. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Ах ты дрянь неблагодарная, — процедила она. — Я последние деньги выгребла, чтобы пацана спасти от рахита, а она мне пакеты швыряет!
— От какого рахита? Он здоров. Вы просто хотите лишить его грудного молока, потому что вам неприятен сам процесс.
Она шваркнула капустный лист прямо в миску с фаршем. Брызги томатного сока полетели на столешницу.
— Да потому что ты пустая! — рявкнула она, срываясь на визг. — Все вы, молочные фермы, одинаковые! Корчите из себя героинь. Подумаешь, кормит она! Сидит, ноги раскинула, рубашку распахнула! Тьфу, смотреть тошно.
— Если вам тошно, просто не заходите в мою комнату.
— Ты думаешь, раз ты заливаешься, то мужик твой с тобой навечно останется? — Зинаида Петровна вдруг шагнула ко мне, схватив кухонное полотенце. Ее пальцы дрожали, до белых костяшек впиваясь в махровую ткань. — Мой тоже так думал. А я Олежку в девяносто первом родила.
Я замолчала. Свекровь тяжело дышала, ее грудь ходила ходуном под цветастым халатом.
— Три дня молоко было. А потом пропало, — ее голос вдруг упал, стал глухим и скрипучим. — Жрать в доме было нечего. Коля, муж мой законный, вместо того чтобы продукты доставать, гулял по неделям. От стресса все и перегорело.
Она подошла к раковине и оперлась о край двумя руками, не глядя на меня.
— Свекровь моя, царство небесное, каждый день приходила. Щупала меня прям при нем. «Пустая», — говорила. — «Пустоцвет. Ни на что не годная». Коля смеялся. Говорил, что я бракованная.
Зинаида Петровна резко обернулась. В ее глазах стояла такая первобытная ярость, что я невольно отступила на шаг.
— Я ночами сцеживалась до крови. Сидела в ванной, мяла себя, рыдала, а там ни капли. Ни капли! А Коля мой к соседке этажом ниже ходил спать. У той грудь была полного третьего размера, она двойню тогда кормила. Он мне в лицо говорил: «Пойду к нормальной бабе, на твою плоскую доску смотреть тошно». Я Олежке коровье молоко с сахаром кипятила. В три часа ночи стояла у плиты и выла, чтобы никто не слышал.
Свекровь смахнула тыльной стороной ладони пот со лба.
— А теперь приходишь ты, — прошипела она. — И суешь мне под нос свое полное вымя. Демонстрируешь, какая ты идеальная мать! Специально при мне не прячешься, да? Вываливаешь все, чтобы я видела, чего у меня не было? Да ненавижу я твое молоко! Оно моего Колю мне постоянно напоминает!
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капает вода из незакрытого крана.
Мне должно было стать ее жаль. Наверное, хорошая невестка обняла бы ее в этот момент. Поняла бы, что за агрессией прячется сломанная, растоптанная собственным мужем женщина. Что ее нападки на мое «бесстыдство» — это всего лишь глубочайшая, непрожитая травма от потери женской гордости тридцать пять лет назад.
Я смотрела на ее дергающееся лицо. Вспоминала, как она втыкала ногти мне в спину. Вспоминала ее слова при гостях.
— Пакеты останутся здесь, — ровным тоном сказала я. Развернулась и вышла из квартиры.
Дверь подъезда захлопнулась за мной с оглушительным металлическим лязгом.
В субботу мы праздновали тридцатилетие Олега.
Я накрыла большой стол в зале. Пришли дядя Витя, тетя Света с мужем, двое школьных друзей Олега и, разумеется, Зинаида Петровна.
Весь вечер свекровь сидела с поджатыми губами. Она демонстративно не притрагивалась к моему салату, ковыряя вилкой пустую картошку.
В половине девятого вечера Рома проснулся в спальне. Радионяня затрещала его требовательным кряхтением.
Я поднялась из-за стола, бросив салфетку.
— Я сейчас, только покормлю.
Зинаида Петровна тут же подскочила с места. В руках у нее чудом оказалась пластиковая бутылочка с желтоватой жидкостью.
— Сиди, Дашутка, ухаживай за гостями. Я Ромочке смесь навела заранее. В термосе принесла.
За столом повисла тишина. Дядя Витя перестал жевать холодец.
— Я кормлю грудью, Зинаида Петровна, — я шагнула к выходу из зала, преграждая ей путь.
— Да какое там кормление, синяя вода одна, — она отмахнулась от меня свободной рукой и попыталась пройти мимо. — Пацан вечно голодный. Я сама покормлю, я знаю как лучше.
Она шагнула прямо на меня.
И тогда я это сделала. Я не стала ее жалеть. Не стала беречь ее секреты.
Я вырвала из ее руки бутылочку, отвинтила крышку и на глазах у замерших гостей вылила сто двадцать миллилитров дорогущей импортной смеси прямо в цветочный горшок с фикусом, стоявший у двери.
— Даша! — вскочил с места Олег. Стул с грохотом отлетел назад.
Я повернулась к свекрови.
— Зинаида Петровна, — мой голос звучал так громко и четко, что звенели бокалы. — То, что тридцать пять лет назад ваш муж Коля называл вас бракованной пустоцветом и бегал спать к грудастой соседке — это ваша личная, огромная трагедия.
Кто-то из гостей судорожно вдохнул воздух. Тетя Света прикрыла рот ладонью.
— То, что вы доили себя до крови в ванной, пока ваш муж смеялся над вашим перегоревшим от голода молоком, — это ужасно, — продолжала я, чеканя каждое слово. Лицо свекрови стало цвета пепла. — Мне искренне жаль ту молодую Зину, которую уничтожила ее собственная свекровь. Но я — не она. А мой муж — не Коля.
Олег стоял с открытым ртом, переводя дикий взгляд с меня на мать.
— Я не позволю вам лечить свои старые гнилые комплексы об моего сына, — я бросила пустую пластиковую бутылочку на пол прямо к ее ногам. — Вы мне просто завидуете. Вы пытаетесь забрать у меня ребенка и напичкать его смесями только потому, что не можете пережить собственную ущербность. Если вы не способны держать свою желчь при себе — в этом доме вас больше не будет.
Свекровь издала странный, булькающий звук. Она попятилась, слепо шаря рукой позади себя, наткнулась на вешалку, сорвала с нее свое пальто и пулей вылетела в коридор. Хлопнула входная дверь.
— Ты что натворила? — прошептал Олег в мертвой тишине зала. — Ты чудовище. Она же мне это по секрету рассказывала… Она же больная женщина, зачем ты так при всех?!
— Потому что она била меня этим при всех, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.
Олег покрутил пальцем у виска, схватил со стола ключи от машины и бросился следом за матерью.
Гости начали молча, не глядя друг на друга, собираться. Через десять минут в квартире стало пусто.
Я зашла в спальню, легла на кровать и приложила плачущего Ромку к груди. В тишине пустой квартиры было слышно только, как он жадно и мерно глотает.
В час ночи от Олега пришло сообщение:
Я поживу у мамы. Ты поступила как тварь. Ей скорую вызывали, давление двести двадцать. Надеюсь, ты довольна.
Я отложила телефон, не отвечая. Подошла к входной двери, повернула нижний замок на два оборота, затем задвинула железную ночную щеколду, которую снаружи нельзя открыть никаким ключом, и вернулась в спальню.
А как бы поступили вы на моем месте?
