Галина случайно услышала разговор мужа со свекровью. Они обсуждали квартиру, деньги и её будущее. Только вот Галина оказалась не той женщиной, которую можно было просто вычеркнуть.
Галина услышала своё имя и остановилась в коридоре. Босые ноги на холодном линолеуме, в руке кружка с недопитым чаем. Дверь на кухню была приоткрыта, и голос Зинаиды Павловны, свекрови, долетал отчётливо, как будто та говорила специально для неё.
Но нет. Не для неё. О ней.
— Лёша, ты пойми, квартира записана на тебя. На тебя, а не на неё. Она вложила, да, но документов у неё нет. Нет бумажки, нет и права.
Галина прижалась плечом к стене. Чай в кружке дрогнул.
— Мам, не так всё просто, — голос Алексея звучал глухо, как будто он говорил в стол.
— А что сложного? Ты подаёшь на развод, квартира остаётся тебе. Я уже узнавала у Тамары Сергеевны, она двадцать лет в юриспруденции. Говорит: если нет договора и чеки не сохранились, доказать ничего нельзя.
Пальцы Галины сжали ручку кружки так, что побелели костяшки. Она сделала шаг назад, медленно, чтобы не скрипнул пол. И ушла в спальню.
Села на кровать. Поставила кружку на тумбочку, точно на кольцо от предыдущей кружки.
Вот, значит, как.
Они поженились семь лет назад. Галине было двадцать девять, Алексею тридцать один. Свадьба была скромной: ресторан на двадцать человек, платье она шила сама. Не потому что денег не было. Были. Просто ей хотелось, чтобы каждый шов был её.
Она работала закройщицей в ателье на Ленинградском проспекте. Руки у неё были точные, как у хирурга: пальцы длинные, сухие, с мозолями на подушечках от ножниц. Ростом невысокая, метр шестьдесят два, худая, с резкими скулами и тёмными бровями, которые почти сходились на переносице. Когда она сердилась, брови становились одной линией. Алексей раньше смеялся: «Галь, у тебя на лбу всё написано».
Раньше.
Он работал в логистической компании. Среднего роста, плотный, с мягким подбородком и привычкой потирать шею, когда врал. Она заметила это ещё на третьем свидании, когда он сказал, что не курит, и тут же потёр шею. Пачка «Парламента» торчала из кармана куртки.
А Зинаида Павловна. Шестьдесят три года, рост метр семьдесят, крупная, с короткой химической завивкой и привычкой начинать каждое предложение с «я тебе скажу». Носила леопардовые кофты и золотые серьги-кольца. Говорила громко, даже когда шептала.
Она не любила Галину с первого дня. Не скрывала этого, но делала вид, что скрывает.
— Я тебе скажу, Лёша, она хорошая девочка. Просто не нашего круга.
Это Галина слышала ещё до свадьбы. Стояла за дверью, как и сейчас. Только тогда это казалось смешным.
Квартиру они купили через два года после свадьбы. Двушка на Щёлковской, панельный дом, пятый этаж. Лифт работал через раз. Стены были тонкие: соседка сверху храпела так, что в их спальне дребезжал плафон.
Но квартира была их. Первая. Собственная.
Галина вложила миллион двести. Копила четыре года до свадьбы: откладывала с каждого заказа, не покупала себе ничего, кроме ткани. Алексей добавил восемьсот тысяч. Недостающие полтора миллиона взяли в ипотеку.
Оформили на него. Он настоял.
— Галь, так проще. У меня зарплата белая, банк одобрит быстрее. А потом перепишем.
Она согласилась. Потому что доверяла. Потому что любила. И потому что ей казалось, что люди, которые спят в одной кровати и вместе чистят картошку на ужин, не обманывают друг друга из-за бумажек.
Перечисление она сделала со своего счёта. Банковская выписка сохранилась. Но назначение платежа было «перевод Алексею Р.», а не «взнос за квартиру». Он попросил перевести ему, а он уже сам внесёт. Она перевела.
Ипотеку гасили вместе. Галина платила половину ежемесячного взноса наличными. Алексей вносил со своей карты.
Чеков у неё не было.
Она лежала в темноте и слушала, как он чистит зубы в ванной. Щётка стучала о стакан. Вода шумела. Всё как обычно.
Он вошёл в спальню, лёг рядом. От него пахло мятной пастой и чем-то кисловатым, как от человека, который весь вечер потел.
— Ты спишь? — спросил он.
— Почти.
— Мать завтра уедет. Утренним поездом.
— Хорошо.
Он повернулся на бок. Через минуту засопел.
Галина лежала с открытыми глазами. Потолок в полосках от фонаря за окном. Трещина в штукатурке, похожая на реку на карте. Она знала каждый изгиб этой трещины. Семь лет смотрела.
Мысли шли ровно, как строчка на швейной машинке. Без рывков, без петляния. Он хочет развестись. Мать его подговаривает. Квартира на нём. Мои деньги, мой миллион двести, мои четыре года экономии, исчезнут, как будто их не было.
Она села на кровати. Алексей не шевельнулся.
Взяла телефон с тумбочки и вышла в коридор. На кухне горел свет: Зинаида Павловна забыла выключить. На столе стояла её чашка с остатками чая и блюдце с крошками от печенья «Юбилейное». Галина убрала блюдце в мойку. Вытерла стол.
И набрала номер Риты.
Рита была её двоюродной сестрой. Сорок один год, юрист по семейному праву. Высокая, на голову выше Галины, с короткой стрижкой и манерой говорить так, будто всё уже решено.
— В три часа ночи, серьёзно? — голос у Риты был хриплый, сонный.
— Рита, мне нужна помощь.
— Что случилось?
Галина рассказала. Коротко, без эмоций. Как будто пересказывала чужую историю.
Рита молчала секунд десять. Потом выдохнула.
— Так. Слушай внимательно. Квартира куплена в браке?
— Да.
— Оформлена на него, но куплена в браке. Это совместно нажитое имущество. Не имеет значения, на кого записано. Половина твоя по закону.
— Он скажет, что деньги были его.
— А ты скажешь, что у тебя есть банковская выписка о переводе. Плюс ипотеку гасили совместно?
— Да. Но мою половину он вносил наличными. Я давала ему деньги.
— Наличные, конечно. Без расписок.
Тишина.
— Галя, это усложняет, но не убивает дело. Совместно нажитое делится пополам по умолчанию. Даже если он вносил всё сам со своей карты, ты имеешь право на половину. Это Семейный кодекс, статья тридцать четвёртая. Но если хочешь доказать, что вложила больше половины, нужны будут свидетели, выписки, переписки. У тебя сохранились сообщения? Обсуждали покупку в мессенджерах?
Галина закрыла глаза. Обсуждали. Конечно обсуждали. Она открыла переписку с Алексеем, пролистала до 2021 года. Вот оно. «Галь, переведи мне свою часть, я завтра поеду в банк». И её ответ: «Перевела 1 200 000. Проверь».
— Есть, — сказала она.
— Скринь всё прямо сейчас. Каждое сообщение о деньгах, квартире, ипотеке. И банковскую выписку запроси утром. Прямо в отделении, с печатью.
— Рита.
— Что?
— Он ещё не подал на развод. Может, не подаст.
— Галя. Ты сама позвонила мне в три ночи.
Пауза.
— Я приеду к тебе в субботу. Всё обсудим. А пока: скрины, выписка, тишина. Ему ни слова.
— Поняла.
Галина положила телефон. Руки не дрожали. Странно: ей казалось, что должны дрожать. А они были спокойные, как перед раскроем сложной ткани. Когда нужна точность, а не чувства.
Утром Зинаида Павловна собирала сумку в прихожей. Галина жарила яичницу.
— Галочка, ты масла не жалей. Лёша любит, когда с корочкой.
Она говорила это каждый раз. Каждый приезд. Как будто Галина не знала, как её муж ест яичницу.
— Хорошо, Зинаида Павловна.
— Ты бледная какая-то. Не болеешь?
— Плохо спала.
Свекровь посмотрела на неё. Глаза у неё были маленькие, круглые, и когда она щурилась, становились похожи на изюминки в тесте.
— Отдыхать надо больше. А то вон, круги под глазами.
Галина промолчала. Перевернула яичницу. Масло брызнуло на запястье, но она не дёрнулась.
Алексей вышел из спальни в трико и мятой футболке. Потёр шею.
— Мам, такси вызвал. Через двадцать минут будет.
— Ой, ну я бы и на метро.
— Мам.
— Ладно, ладно.
Он сел за стол. Галина поставила перед ним тарелку. Он не посмотрел на неё. Не сказал спасибо. Раньше говорил. Или ей казалось, что говорил.
Зинаида Павловна обнялась с сыном в прихожей. Галине кивнула.
— Ну, до встречи.
— До встречи.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Запах духов «Красная Москва» ещё висел в коридоре, густой и сладкий, как старое варенье.
Алексей вернулся на кухню. Доел яичницу, запил чаем.
— Я сегодня задержусь. Совещание до семи.
Он не потёр шею. Может, не врал. А может, научился контролировать.
— Ладно, — сказала Галина.
И пошла на работу.
Ателье находилось в полуподвале старого дома на Ленинградском. Низкие потолки, лампы дневного света, запах ткани, пыли и горячего утюга. Две швейные машинки, раскроечный стол длиной три метра, зеркало во всю стену с трещиной в правом углу.
Здесь Галина дышала.
Она резала ткань для вечернего платья: заказчица приходила на примерку послезавтра. Бордовый креп, плотный, тяжёлый. Ножницы шли сквозь него с глухим шорохом.
— Ты чего молчишь? — спросила Нелли из-за машинки.
Нелли работала здесь пятнадцать лет. Пятьдесят два года, широкие плечи, мощные руки, голос как у диспетчера на вокзале. Шила быстрее всех и на обеде всегда ела бутерброды с колбасой, завёрнутые в фольгу.
— Думаю.
— Плохо думаешь. По лицу вижу.
Галина положила ножницы.
— Нелли, если муж хочет тебя обмануть с квартирой, что делаешь?
— А у меня нет мужа. Выгнала в девяносто восьмом.
Она отпила из термоса и посмотрела на Галину поверх очков.
— Но если бы был. Первым делом: к юристу. Не к подруге, не к маме, не на форум. К юристу с бумагами.
— Я уже.
— Ну вот. А чего переживаешь тогда? Закон на твоей стороне или нет?
— На моей. Но доказывать придётся.
— Галя. Ты двенадцать лет кроишь платья по миллиметру. Ты человек, который доказывает каждый день.
Ножницы снова пошли по ткани. Ровно, без зигзагов.
В субботу приехала Рита. Высокая, в тёмно-синем пальто, с кожаной папкой под мышкой. Вошла, сняла обувь, оглядела квартиру.
— Ремонт вы делали?
— Мы.
— Чеки есть?
— Часть. На плитку, на ламинат. Бригаде платили наличными.
— Само собой.
Они сели на кухне. Галина заварила чай. Рита разложила бумаги.
— Смотри. Квартира куплена в 2021 году, в браке. Право собственности зарегистрировано на Алексея Валерьевича. Ипотека погашена в 2024-м.
— Да.
— По закону это совместная собственность. При разводе делится пополам. Точка. Ему даже доказывать не нужно, что вкладывался. И тебе не нужно. Пополам по умолчанию.
— Но его мать говорила…
— Его мать не юрист. Его мать, прости, баба с рынка, которая нахваталась от соседки Тамары Сергеевны.
Галина невольно улыбнулась. В первый раз за неделю.
— Теперь слушай дальше. Ты хочешь доказать, что вложила больше? Это уже другой разговор. Суд может учесть непропорциональный вклад, но на практике это сложно. Переписка поможет. Банковская выписка поможет. Но гарантии нет.
— Мне хватит половины.
Рита посмотрела на неё.
— Уверена?
— Миллион двести я вложила. Квартира стоит сейчас около восьми. Половина, это четыре. Мне хватит.
— Хорошо. Тогда стратегия простая. Он подаёт на развод, ты соглашаешься. В суде заявляешь о разделе имущества. Квартира делится пополам. Если он хочет оставить себе, выплачивает тебе половину рыночной стоимости. Если нет, продаётся, деньги пополам.
— А если он попытается продать до развода?
— Не сможет. Квартира куплена в браке, нужно нотариальное согласие супруги на продажу. Твоё согласие. Без него ни одна сделка не пройдёт регистрацию.
Галина обхватила кружку двумя ладонями. Чай уже остыл, но тепло ещё держалось.
— Рита. А если он не подаст на развод?
— Тогда подашь ты.
Они посмотрели друг на друга. За окном загудел мусоровоз. В соседней комнате тикали часы, которые Зинаида Павловна подарила им на новоселье. Громко тикали, как метроном.
Неделю Галина молчала. Ходила на работу, готовила ужин, стирала, гладила. Алексей вёл себя как обычно. Может, чуть мягче. Спрашивал, как дела. Один раз принёс пакет яблок.
— Антоновка. Ты любишь.
Она любила. Раньше. А сейчас взяла пакет, поставила на стол и подумала: это уже взятка или ещё привычка?
По вечерам он сидел в телефоне. Переписывался с кем-то. Она не проверяла. Не потому что не хотела, а потому что знала: что бы она ни нашла, это уже ничего не изменит.
В среду вечером он сказал:
— Галь, нам надо поговорить.
Она мыла посуду. Тарелка в руке, губка, пена. Ноготь на указательном пальце был сломан, она его подпилила утром, но он всё равно цеплялся за ткань весь день.
— Говори.
— Может, сядем?
— Я слушаю.
Он помолчал. Потёр шею.
— Я думаю, нам стоит… пожить отдельно. Какое-то время.
Пена стекала с тарелки. Вода была горячей, от неё покраснели пальцы.
— Отдельно, это как? Ты уедешь или я?
— Ну… я думал, ты могла бы пока у мамы.
— У мамы. В Рязани.
— Временно.
— А квартира?
— Ну, она же на мне.
Он произнёс это тихо, почти извиняясь. Как будто сообщал о результатах анализов, а не выгонял жену из её собственного дома.
Галина закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Медленно, палец за пальцем.
— Алексей, квартира куплена в браке. Она наша общая. Не твоя.
— Но оформлена…
— Оформлена на тебя. Но по закону это совместная собственность. Мне не нужно объяснять тебе Семейный кодекс?
Он моргнул. Она никогда раньше не говорила с ним так. Ровно, спокойно и с фактами.
— Откуда ты…
— Откуда я знаю? Я взрослый человек, Лёша. Я умею читать.
Он опустил голову. Тёр шею обеими руками, как будто она затекла.
— Мать тебе наговорила.
— Мать? Мне? Нет, Лёш. Мать тебе наговорила. А я просто слышала, что она говорила.
Тишина. Холодильник загудел и замолчал. За стеной у соседей заплакал ребёнок.
Он не ожидал. Это было видно по всему: по тому, как он сел на табуретку, по тому, как уставился в стол, по тому, как дважды открыл рот и ничего не сказал.
Галина села напротив. Между ними был стол, два стакана, солонка, салфетница с логотипом «Магнита». Обычный вечер. Обычная кухня. Девять квадратных метров, в которых уместились семь лет.
— Ты подслушала? — наконец спросил он.
— Дверь была открыта.
— И ты молчала неделю?
— Мне нужно было разобраться.
— В чём?
— В том, что я буду делать.
Он поднял на неё глаза. Серые, чуть припухшие. Когда-то ей нравились эти глаза. Когда-то казалось, что в них есть глубина. Сейчас она видела только растерянность.
— Галь, я не хотел так.
— Как?
— Вот так. За спиной.
— Но ты именно так и сделал.
Он потёр шею. И Галина вдруг почувствовала что-то странное: не злость, не обиду, а усталость. Такую тяжёлую, влажную, как мокрое полотенце на плечах. Семь лет она носила эту семью. Тащила, подшивала, подгоняла по размеру. А он всё это время думал, что квартира, это его.
— Я звонила юристу, — сказала она. — Квартира делится пополам. У меня есть переписка, в которой ты сам просишь перевести деньги на покупку. Банковская выписка с суммой перевода. И чеки за ремонт.
Он побледнел. Не сильно, но она заметила. Кожа на скулах стала чуть сероватой, как бумага.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Мы можем договориться без суда.
— Можем. Половина квартиры, моя. Это не обсуждается. Дальше решай: выплачиваешь мне мою долю, или продаём и делим.
Он молчал долго. Минуту, может две. За это время Галина успела подумать о том, что завтра нужно дошить подол бордового платья, что Нелли просила купить нитки сороковой толщины, и что яблоки на столе уже начали темнеть с одного бока.
— Мать будет против, — наконец сказал он.
— Мать не участник сделки.
— Она сказала, что адвокат…
— Лёша. У матери нет адвоката. У неё есть соседка Тамара Сергеевна, которая двадцать лет работает секретарём в юридической конторе. А у меня есть двоюродная сестра, которая пятнадцать лет ведёт бракоразводные дела.
Он встал. Прошёлся до окна и обратно. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Кухня была тесной, он задел плечом холодильник.
— Я не думал, что ты…
— Что я, что? Что я буду защищаться?
— Что ты так быстро.
— Я семь лет была медленной. Хватит.
Он позвонил Зинаиде Павловне при ней. Галина не просила, он сам поставил на громкую связь. Может, хотел показать, что он на её стороне. А может, хотел, чтобы мать услышала и перестала давить.
— Мам, она всё знает.
— Что значит «всё знает»? Что ты ей наболтал?
— Я ничего не болтал. Она слышала наш разговор.
Пауза. Галина стояла у плиты и слушала, как в трубке шумит то ли телевизор, то ли радио.
— Ну и что? — голос Зинаиды Павловны стал жёстче. — Слышала и слышала. Пусть хоть записала. Квартира на тебе, Лёша. На тебе.
— Мам, она была у юриста. Квартира общая. По закону.
— Какой закон? Какой юрист? Тамара Сергеевна сказала…
— Мам. Тамара Сергеевна, секретарь.
— Она двадцать лет…
— Секретарь, мам. Секретарь.
Тишина. Потом Зинаида Павловна заговорила быстро, громко, как всегда, когда чувствовала, что теряет контроль:
— Я тебе скажу, Лёша, это она тебя настроила. Она всю жизнь тебя использовала. Пришла без гроша, а теперь на квартиру претендует. Я тебя предупреждала, я тебе говорила в самом начале…
— Мам. Она вложила миллион двести.
— Откуда у неё миллион двести? Она швея!
— Закройщица, — сказала Галина. Негромко, но Зинаида Павловна услышала.
— Ах, ты там? Ты слушаешь? Лёша, выключи громкую связь!
— Нет, — сказал он. И потёр шею. — Нет, мам. Хватит.
Он нажал «отбой». Телефон лёг на стол экраном вниз. На экране осталось масляное пятно от его пальца.
Они не разговаривали два дня. Не ссорились, не молчали демонстративно. Просто не разговаривали. Как два человека в зале ожидания, которые сидят рядом, но едут в разные города.
Алексей спал в гостиной. Галина не предлагала ему вернуться в спальню, и он не просился.
На третий день он постучал в дверь спальни. Она читала. Книга была раскрыта, но она не перевернула ни одной страницы за полчаса.
— Можно?
— Заходи.
Он сел на край кровати. Посмотрел на свои руки.
— Я облажался.
Она ничего не сказала. Ждала.
— Мать давила. Полгода. Каждый звонок: «разводись, квартира твоя, она тебя не достойна». Я сначала отмахивался. А потом… не знаю. Устал отмахиваться. И начал думать: а может, она права.
Галина закрыла книгу. Положила на тумбочку.
— Ты полгода думал о том, как меня обобрать, и не сказал ни слова.
— Я не думал обобрать.
— А что ты думал? Что я уеду в Рязань и скажу спасибо за семь лет?
Он молчал. Пальцы мяли край простыни.
— Я не знаю, чего я хотел. Наверное, чтобы было проще.
— Проще для кого?
Он не ответил. И ей стало ясно: для него. Только для него. Он хотел выйти из этого брака с квартирой, без вины и без необходимости смотреть ей в глаза. Мать дала ему готовый план, и он за него ухватился, как тонущий за верёвку, не проверив, куда она привязана.
— Лёша. Мне не нужен весь этот цирк. Мне не нужна месть. Мне нужна моя доля и моя свобода.
— Свобода?
— От тебя. От твоей матери. От этой кухни, в которой я семь лет слышала, как правильно жарить яичницу.
Он поднял голову. В глазах что-то мелькнуло. Не раскаяние, нет. Понимание. Тупое, запоздалое, но настоящее.
— Мы можем сделать всё мирно?
— Можем. Но только через нотариуса и с соглашением о разделе.
— Без суда?
— Если ты не будешь слушать мать, без суда.
Он кивнул.
Зинаида Павловна звонила каждый день. Галина знала, потому что слышала, как он говорит в коридоре, тихо, почти шёпотом, как будто прятал голос в карман.
Однажды она вышла за молоком и увидела: на экране его телефона, который лежал на столе, сообщение от «Мама»: «Не подписывай ничего. Я найду нормального юриста. Она тебя раздевает».
Галина прочла. Поставила молоко в холодильник. И ничего не сказала.
В пятницу Рита приехала снова. С готовым проектом соглашения.
— Вот, — она разложила листы. — Соглашение о разделе совместно нажитого имущества. Квартира оценивается по рыночной стоимости. Оценку делает независимый оценщик. Результат делится пополам. Алексей выплачивает тебе половину в течение шести месяцев. Или квартира продаётся. Вариант на выбор.
— А если он откажется подписывать?
— Тогда суд. И суд разделит так же, только дольше и дороже.
Алексей пришёл с работы. Увидел Риту за столом. Побледнел.
— Добрый вечер, — сказала Рита. — Садитесь. Я ваша оппозиция.
Он сел. Прочёл. Читал долго, водил пальцем по строчкам, как ребёнок.
— Это… нормально?
— Это закон, — сказала Рита. — Ничего сверх. Ничего меньше.
Он посмотрел на Галину. Она сидела ровно, руки на коленях. Брови в одну линию.
— Мне нужно подумать.
— Думай, — сказала Галина. — Но недолго.
Он думал четыре дня. На пятый позвонила Зинаида Павловна. Не Алексею. Галине.
— Галочка.
— Слушаю.
— Ты пойми, я не со зла. Я за сына переживаю. Он мой единственный. А ты… ты молодая, ты найдёшь себе.
Галина стояла у окна. Внизу во дворе мальчик ехал на самокате, колёса стучали по плитке.
— Зинаида Павловна. Мне тридцать шесть лет. Я вложила в эту квартиру свои деньги. Я семь лет строила этот быт, который ваш сын считал само собой разумеющимся. И вы предлагаете мне уехать, потому что я «молодая и найду»?
— Ну ты не обижайся…
— Я не обижаюсь. Обижаться, это когда ждёшь другого. А я от вас ничего не ждала.
Тишина. Длинная, вязкая, как тесто.
— Ты жёсткая стала, Галочка.
— Я всегда такая была. Просто вы не замечали.
Она повесила трубку. Мальчик во дворе упал с самоката, поднялся, отряхнул колено и поехал дальше.
Алексей подписал соглашение через неделю. Пришёл домой, сел за стол, взял ручку. Рука чуть подрагивала.
— Ты уверена, что не хочешь попробовать? — спросил он перед тем, как поставить подпись.
— Попробовать что?
— Ну… нас.
— Лёш. Ты полгода планировал, как оставить меня без квартиры. Где в этом плане было «нас»?
Он подписал. Рита заверила копии. Оригинал поехал к нотариусу.
Оценщик пришёл во вторник. Невысокий мужчина с планшетом и рулеткой, который молча обмерил каждую комнату. Квартира была оценена в семь миллионов восемьсот тысяч.
Половина: три миллиона девятьсот.
Алексей попросил рассрочку. Галина согласилась на шесть месяцев. Рита вписала пункт о процентах за просрочку.
— Ты могла бы не соглашаться на рассрочку, — сказала Рита после.
— Могла бы.
— Почему согласилась?
— Потому что мне не нужна война. Мне нужна моя жизнь.
Она съехала первой. Сняла однушку на Преображенке: маленькую, с высокими потолками и скрипучим паркетом. В комнате было одно окно, выходящее во двор. Под окном рос тополь, и в июне пух летел в комнату, если забыть закрыть.
Галина не забывала. Но иногда открывала специально.
Вещей у неё было немного. Два чемодана, швейная машинка «Janome», которую купила ещё до свадьбы, коробка с нитками и выкройками. Всё уместилось в одно такси.
В первый вечер она сидела на полу, потому что стула ещё не было. Пила чай из единственной кружки, белой, без рисунка. Чай был горячий, и она дула на него, и пар поднимался к потолку, где трещина шла наискосок. Другая трещина. Другой потолок.
Нелли позвонила.
— Ну что, живая?
— Живая.
— Завтра на работу?
— Завтра на работу.
— Вот и хорошо. Нитки купи. Сороковые кончились.
Галина улыбнулась. Поставила кружку на подоконник. Кольца от кружки на подоконнике ещё не было.
Но будет.
Алексей платил вовремя. Первый перевод пришёл через месяц: шестьсот пятьдесят тысяч. Она проверила, увидела сумму и закрыла приложение. Не почувствовала ничего. Ни радости, ни горечи. Просто цифры.
Он писал ей иногда. Короткие сообщения: «как ты?», «всё нормально?». Она отвечала: «нормально». И оба знали, что это слово давно потеряло значение.
Зинаида Павловна не звонила. Ни разу.
Рита сказала: «Она звонит ему каждый день. Плачет. Говорит, что ты его сломала». Галина пожала плечами.
В ателье пришла новая клиентка: молодая женщина, двадцать семь лет, с грудным ребёнком в слинге. Хотела перешить мамино пальто.
— Мне говорят, выбросить. А мне жалко. Оно же ещё хорошее.
Галина взяла пальто. Серое, шерстяное, с потёртыми локтями и пуговицами, обтянутыми тканью. Ткань на пуговицах потрескалась.
— Перешьём, — сказала она. — Локти заменим, подкладку новую, пуговицы перетянем. Будет как другое пальто. Но ваше.
Женщина улыбнулась. Ребёнок спал, уткнувшись в её грудь.
Галина взяла мел и начала размечать. Линии ложились ровно, как всегда. Рука не дрожала.
Последний платёж пришёл в декабре. Три миллиона девятьсот тысяч. Она посчитала всё до копейки.
В тот вечер Галина стояла у окна в своей квартире. Уже не съёмной: она внесла первоначальный взнос за однушку на Бауманской. Маленькую, но свою. С высокими потолками и большим окном, выходящим на тихий переулок.
На подоконнике стояла кружка. Белая, без рисунка. Та самая. На подоконнике уже образовалось кольцо от неё, светлое, ровное.
За окном шёл снег. Первый в этом году. Хлопья падали медленно, крупные, и фонарь на углу ловил их светом.
Телефон лежал на столе. Экран погас. Никто не звонил. Никто не писал «когда вернёшься».
Галина отпила чай. Он был горячий, без сахара, с долькой лимона. Кислинка обожгла язык.
Она поставила кружку точно на кольцо.
Вот и всё.
