— К осени он разведётся, — сказала мастер, подпиливая мне ногти. — Жену он не любит.
И показала фотографию. На экране улыбался мой сын, который десять лет жил с Алёной.
Но обо всём по порядку.
Я приехала к Максиму в субботу без предупреждения. Привезла банку вишнёвого варенья и пакет с яблоками из сада. Алёна была на подработке в школе, внуков забрала её мама на дачу. А Максим, видимо, решил, что в пустой квартире можно говорить в полный голос.
Он стоял на балконе, спиной ко мне, и не слышал, как я вошла. Входная дверь была не заперта.
— Да не гарем у меня, а всего трое, — сказал он в трубку и засмеялся. — Жанночка, ну ты же знаешь, что ты особенная. К осени я всё решу. Олька тоже в курсе, мы с ней просто… ну, по работе иногда. А жена… ну что жена. Десять лет, привычка.
Я поставила пакет с яблоками на пол. Тихо, чтобы не стукнуть.
Мне шестьдесят восемь лет. Я вырастила этого человека. Кормила его манной кашей, водила к логопеду, потому что он не выговаривал «р» до семи лет. Сидела с ним над задачами по физике. И вот он стоит, сорокадвухлетний руководитель отдела, и считает женщин вслух, как карандаши в стакане.
— Мам? — он обернулся. — Ты давно тут?
— Только зашла, — соврала я. — Яблоки привезла.
Максим убрал телефон в карман. Быстро, как школьник прячет шпаргалку. Но я уже всё услышала.
Вечером я сидела у себя на кухне и думала. Варенье так и осталось у него, яблоки тоже. Я даже чай не стала пить, просто сидела и смотрела, как за окном темнеет.
Можно было позвонить Алёне. Сказать ей прямо. Но что именно? «Твой муж хвастался по телефону, что у него три женщины»? Без доказательств это просто слова свекрови. А Максим вывернется. Он всегда умел.
Можно было устроить ему разнос. Но я знала своего сына. После скандала он станет осторожнее, и больше ничего не узнаешь.
И тогда я сделала глупость. Или не глупость. До сих пор не знаю.
Я вспомнила имя. Жанночка. Он говорил с ней нежно, растягивая «а» в имени. А ещё он как-то при мне упоминал, что Алёна ходит на маникюр к мастеру Жанне, но та ушла из их салона и открыла свой кабинет. Алёна тогда расстроилась, потому что далеко ездить.
Далеко. Но не для меня.
Я нашла в интернете маникюрный кабинет «Жанна-nails» на улице Ткачей. Записалась на четверг, на одиннадцать утра. Под своей девичьей фамилией, на всякий случай.
Кабинет оказался маленьким и светлым. Одно рабочее место, полка с лаками, на подоконнике кактус в горшке с надписью «Не трогай, я колючий». Жанна встретила меня улыбкой. Молодая, ухоженная, с ямочками на щеках. Тридцать четыре года, подумала я. Моложе моей невестки на шесть лет.
— Какой дизайн хотите? — спросила она.
— Простой. Бежевый. Я не люблю яркое.
Она кивнула и взялась за работу. Руки у неё были ловкие. Я молчала минут пять, потом она сама заговорила. Так всегда бывает у мастеров: тишина их тяготит.
— У меня сегодня хорошее настроение, — сказала Жанна. — Мой мужчина обещал, что к осени мы начнём жить вместе.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не в груди, нет. Где-то ниже, в животе, как перед экзаменом.
— Это серьёзно? — спросила я ровным голосом.
— Очень. Он руководитель, солидный. Сейчас формально женат, но это давно ничего не значит. Просто документы.
Формально женат. Просто документы. Десять лет брака, двое детей, совместный кредит за квартиру.
— А вы его давно знаете?
— Полгода, — Жанна подпилила мне ноготь и подняла глаза. — Но когда встретишь своего человека, время не имеет значения.
И тут она потянулась к телефону, лежавшему рядом с лампой.
— Вот он, — сказала она с гордостью. — Красивый, правда?
На экране улыбался Максим. Фотография была свежая, летняя. Он стоял на набережной в рубашке с закатанными рукавами, которую Алёна купила ему на день рождения в марте.
Я смотрела на фотографию секунд пять.
— Симпатичный, — сказала я.
Дальше я задавала вопросы. Аккуратно, как будто просто болтаю. Жанна отвечала охотно. Она верила каждому его слову. Максим рассказал ей, что жена холодная, что они спят в разных комнатах, что развод оттягивается из-за ипотеки.
Ни слова правды. Алёна встаёт в шесть утра, чтобы приготовить ему завтрак перед работой. Они спят в одной комнате, я это точно знаю, потому что сама помогала им выбирать двуспальный матрас в прошлом году. Ипотеку они закрыли два года назад.
— А другие женщины у него есть? — спросила я, как бы между прочим.
Жанна нахмурилась.
— Он говорил, что на работе есть одна коллега, которая к нему лезет. Ольга. Но он её отшил.
Отшил. Я вспомнила, как Максим на балконе говорил: «Олька тоже в курсе, мы с ней просто… ну, по работе иногда».
Три женщины. Жена, которая стирает его рубашки. Мастер маникюра, которая ждёт осени. Коллега, которой он тоже что-то обещает. И каждой из них он рассказывает свою версию. Как режиссёр, у которого три спектакля идут одновременно в разных театрах.
Я доделала маникюр, заплатила, оставила чаевые. Жанна протянула мне визитку.
— Приходите ещё, — сказала она.
— Приду, — ответила я.
На улице я остановилась возле аптеки и минуту просто дышала. Не от слабости, нет. От злости.
Вечером я позвонила Максиму и сказала, что хочу поговорить. Попросила приехать завтра после работы. Одного. Он приехал, потому что материнские просьбы пока ещё выполнял. Привычка.
Мы сели на кухне. Я поставила перед ним чашку чая и тарелку с печеньем. Он взял печенье, откусил. Расслабился.
— Максим, — сказала я. — Я сегодня была на маникюре у Жанны.
Он перестал жевать. Не сразу. Сначала замедлился, потом положил печенье на тарелку. Вытер пальцы о салфетку. Я видела, как он подбирает слова.

— У какой Жанны?
— У твоей Жанны. С улицы Ткачей.
Тишина. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор.
— Мам, ты не так поняла.
— Я поняла так: она ждёт, что ты разведёшься к осени. Она показала мне твоё фото. То самое, в рубашке, которую Алёна тебе подарила.
Он потёр лоб.
— Это просто… мы общаемся. Ничего серьёзного.
— А Ольга?
Он поднял глаза. В них был не стыд. Удивление. Как будто я назвала пароль от его телефона.
— Откуда ты…
— Я слышала твой разговор на балконе. В субботу. Когда привезла яблоки.
Максим откинулся на стуле. Провёл рукой по лицу. И сказал фразу, которую я запомню до конца жизни.
— Мам, ну это мужские дела. Тебе не надо в это лезть.
Мужские дела. Ему сорок два, и он говорит матери «мужские дела», как будто речь идёт о рыбалке или покупке шин.
— Мужские дела, — повторила я медленно, — это когда ты врёшь трём людям одновременно и считаешь, что всё под контролем. Жанна думает, что ты свободен к осени. Ольга думает одно, Алёна знает другое. А ты сидишь и хвастаешься по телефону, как мальчишка.
— Я разберусь.
— Нет. Ты не разберёшься. Ты десять лет не разбирался, и я молчала. Потому что думала: взрослый, сам знает. А ты не знаешь.
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у окна.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы Алёна знала правду. Не от меня. От тебя.
— Я не могу ей сказать.
— Тогда скажу я. Но не сплетни, не догадки. Факты. Имя, адрес салона, фотографию в чужом телефоне.
Он обернулся.
— Ты шантажируешь меня?
— Нет. Я даю тебе неделю. Потому что Алёна имеет право решать, с кем она живёт. А не ты за неё решаешь.
Неделя прошла. Максим не сказал ничего. Я не удивилась.
В воскресенье я пригласила Алёну в кафе. В то самое, семейное, где мы когда-то отмечали рождение внука. Заказала ей капучино, себе чай. И рассказала. Без слёз, без крика. Спокойно.
Что услышала на балконе. Что записалась к Жанне. Что Жанна показала фотографию и ждёт осени. Что Максим знает, и что у него была неделя.
Алёна слушала молча. Мешала ложкой капучино, хотя сахар давно растворился.
— Зоя Николаевна, — сказала она наконец. — Вы понимаете, что вы мне сейчас рассказали?
— Понимаю.
— И вы могли промолчать.
— Могла.
Она отпила кофе. Поставила чашку. Руки не дрожали.
— Спасибо, — сказала она. — Мне нужно время.
Я кивнула. Больше в тот день мы не говорили о Максиме. Обсудили внуков, её школу, мой огород. Как будто ничего не случилось. Но обе знали: случилось.
Через три дня Алёна позвонила мне и сказала, что разговаривала с Максимом. Он сначала отрицал. Потом признал Жанну, но сказал, что с Ольгой ничего не было. Алёна не стала выяснять подробности. Она сказала ему одну вещь: «Ты можешь жить как хочешь, но не за мой счёт».
Она забрала детей и уехала к своей маме. Не навсегда. На время, чтобы подумать. Без скандала, без битой посуды, без публичного позора. Просто собрала два чемодана и уехала.
Максим позвонил мне вечером.
— Ты довольна?
— Нет, — сказала я. — Мне шестьдесят восемь лет, у меня давление и больные колени. Мне не нужны приключения. Но я не собиралась быть ширмой.
— Какой ширмой?
— Такой. Ты приезжал ко мне с Алёной на обеды, я готовила пироги, и всё выглядело прилично. А ты в это время звонил Жанне из моего туалета. Думаешь, я не замечала, что ты берёшь телефон в ванную?
Он молчал.
— Максим, я тебя люблю. Ты мой сын. Но я не буду делать вид, что ничего не знаю. Я этого не умею и учиться не собираюсь.
Прошёл месяц. Алёна не вернулась. И не подала на развод. Она думает. Это её право, и я в это не лезу.
Жанне я так и не сказала, кто я. Может быть, зря. А может, и нет. Не моя задача расставлять всех по местам.
Максим заходит ко мне по субботам. Молчаливый, без прежнего лоска. Ест пироги. Не хвастается.
Я смотрю на него и вижу того маленького мальчика, который не выговаривал «р». Только теперь он не выговаривает «прости». Может, научится. А может, нет.
Одного я знаю точно: он гордился тем, что у него трое. А я впервые увидела троих людей, которым он врёт. И четвёртого, которому врал дольше всех.
Себе.


















