Свекровь позвала на Новый год к сыну всю родню из Урюпинска, а Лиза сняла им домик на базе

Свекровь стояла посреди нашей прихожей и тыкала коротким пальцем в каждого, кто входил, шевеля губами. Потом раскрыла свою книжку и прочитала вслух, кто где будет спать, и выходило, что нас с мужем в нашей же квартире она определила на кухню. А я в фартуке молчала у кухонной двери, и в кармане у меня лежал ключ, про который она ничего не знала.

Было это тридцатого декабря, в половине одиннадцатого утра. Прихожая у нас метр на два, а в неё разом набилась вся свекровина родня из Урюпинска с сумками, пакетами и детьми. Юра, мой муж, ещё таскал снизу баулы, потому что лифта в нашей пятиэтажке нет, и с лестницы тянуло морозом. От сумок пахло поездом и жареными семечками. Мальчишки, оба уже почти с меня ростом, уселись прямо на обувную полку. Маленькая девочка в розовом комбинезоне ревела на руках у матери. Кто-то из мужчин спрашивал, где у нас туалет, и никто ему не отвечал.

– Значит, так, – сказала Агафья Ермолаевна, Юрина мать, и её голос накрыл всю прихожую. – Спальня: я и Маня. Зал: Лёва на диване, молодёжь на матрасах, дети с ними. Кухня: Юра и Лиза. Раскладушку я вчера принесла.

Голос у свекрови громкий и всегда на одной ноте. До пенсии она работала тальманом в порту, всю жизнь считала ящики и мешки при погрузке и перекрикивала краны. Шептать она так и не научилась. Ростом она мне до плеча, даже в сапогах на каблуке, маленькая и плотная, и людей пересчитывает тем же пальцем, каким раньше пересчитывала грузовые места. Всё это она записывает в книжку в клеёнчатой обложке, исписанную столбиками. Эту книжку я помню с первого года замужества.

Юра поставил последнюю сумку и разогнулся. На тыльной стороне его ладоней светлели мелкие точки от брызг раскалённого металла, рассыпанные, как манка по столу. Он сварщик в том же порту, и руки у него такие с молодости. Он глянул на меня, потом на мать и промолчал. Он вообще редко ей возражает.

Мне пятьдесят семь, на метеостанции я с техникума, и Новый год почти каждый раз выпадал мне на дежурство. Кто-то же должен ночью выходить на площадку и смотреть, что там с облаками и ветром. В этот раз график лёг по-другому, и праздничная ночь у меня впервые за много лет была свободная. Я ждала её с лета. Думала, накроем стол на двоих, Юра откроет шампанское, а я в кои-то веки досмотрю концерт до конца и никуда не побегу.

Квартира у нас двухкомнатная. Зал с балконом на порт, маленькая спальня и кухня шесть метров. Между плитой и холодильником стояла сложенная зелёная раскладушка: брезент выгорел до цвета старой травы, одна ножка обмотана синей изолентой. Для кого её принесли, мне объяснять было не надо.

– Ничего, Лиза, потеснитесь, – бросила мне свекровь через головы. – Не графья.

Я посмотрела в окно. Так я привыкла на станции: прежде чем ответить, сначала глянешь вверх, что там делается, а уже потом на человека. Небо над крышами было чистое и бледное, без единого облачка, и это меня почему-то успокоило.

– Опять бровь подняла, – сказала свекровь.

Левая бровь у меня от рождения выше правой, и вид поэтому всегда немного удивлённый, даже когда я совершенно спокойна. Свекровь за все годы так к этому и не привыкла и каждый раз думает, что я над ней смеюсь.

Тут из-за плеча свекрови выглянула Маня, её младшая сестра. Тётю Маню я видела один раз в жизни, на нашей свадьбе, и тогда она была худенькая и чернявая. Теперь волосы у неё были крашены хной до медного цвета, а у пробора светлела полоса шириной в палец: не успела подкраситься перед дорогой. Они ехали к нам из Урюпинска почти трое суток, с пересадками, и вид у всех был мятый и сонный.

Маня огляделась, заглянула в зал, потом в спальню, потом опять в зал и почесала висок.

– Агаша, – сказала она. – А третья комната где?

Свекровь даже не обернулась.

– Мань, потом.

Я это «потом» запомнила. Какая ещё третья комната? У нас их отродясь было две. И кто ей про третью наговорил, если она у нас ни разу не бывала? Но спрашивать при всех я не стала.

Маня пожала плечами, потом шагнула ко мне через сумки и обняла, крепко, по-южному, так что у меня хрустнуло в плече.

– Ой, Лизонька, а я тебя и не узнала бы на улице! – сказала она. – Мы тебе мёду привезли, своего, и семечек мешок. Ты не смотри, что нас много, мы тихие.

Мальчишки на полке тут же наперебой заспорили, кому первому в туалет, и Маня махнула на них рукой и засмеялась. Смеялась она легко и много, совсем не похоже на сестру. Я подумала, что на кухне я с такой тихой роднёй не высплюсь ни одной ночи.

Маня пошла раздевать внучку. Её муж Лёва, грузный и добродушный, уже сидел в зале на диване и вытирал платком лоб. Манин сын с женой искали, куда поставить детский горшок, который они везли от самого Урюпинска. Дочь с зятем стаскивали с мальчишек ботинки и ругались, что те натоптали.

– Обувь на полку не ставить! – крикнула свекровь. – Мальчики, я кому сказала!

Мальчики слезли с полки и встали у стены. Свекровь сунула книжку в сумку и повернулась ко мне.

– Лиза, матрасы где? Я Мане сказала, у нас всё приготовлено.

– Сначала все обедать, – ответила я. – Суп горячий, пирог с рыбой я до дежурства испекла. А разместимся. Я с ноября знаю как.

Свекровь сощурилась. Она не любит, когда я говорю спокойно, ей от этого делается не по себе.

– Что ты там знаешь?

Я не ответила. Сунула руку в карман фартука и потрогала ключ. На кольце висела плоская деревянная рыбка с выжженной четвёркой, и дерево от моей ладони стало тёплым. Я с утра то и дело проверяла, на месте ли она.

А началось всё в первое воскресенье ноября.

***

Свекровь обедает у нас по воскресеньям, сколько я замужем. Живёт она через два двора, в однушке, и приходит со своим хлебом, потому что наш, по её словам, сырой. В тот раз я сварила уху из трески. Она съела полтарелки, отложила ложку и сказала:

– Маня с семьёй на Новый год к Юре едут. Девять человек. Билеты уже взяли, так что разговаривать не о чем.

Юра уткнулся в тарелку. Я посмотрела на него, потом на свекровь.

– Агафья Ермолаевна, а нас спросить?

– А чего спрашивать? Маня сама напросилась, неудобно отказать. Сколько лет не виделись. Им северное сияние посмотреть хочется, оленей. Покажем.

Она достала из сумки книжку, раскрыла на чистой странице и стала писать, мусоля карандаш. Я через стол прочитала, что она выводит столбиком: «спальня: я, Маня», «зал: Лёва, молодёжь», а последней строчкой «кухня: Юра, Лиза».

– На кухне? – переспросила я.

– А что такого? Ты ж хозяйка, разместишь, не барыня. В тесноте, да не в обиде. Я в общежитии вдесятером жила, и ничего, не рассыпалась.

– Может, хоть кто-то у вас поживёт? Трое хотя бы?

– У меня однушка. Я старая. Мне покой нужен.

Я прикинула в уме. Дюжина человек в нашей двушке на все праздники. Я у плиты с утра до ночи, кастрюли на всю ораву, очередь в ванную с самого утра, а ночью нам с Юрой спать на кухне под чужой храп за стенкой. И это вместо Нового года, которого я ждала с лета.

– И ключ мне второй сделай, – добавила свекровь. – Я Маню встречу, вы ж на работе.

Я посмотрела в окно. Небо было низкое и серое, к вечеру обещали снег.

– К тридцатому будет вам ключ, – сказала я.

Свекровь кивнула и доела уху. Она решила, что я сдалась. Наверное, и Юра так подумал: он сразу повеселел и попросил добавки.

Вечером, когда мать ушла, Юра долго мыл одну и ту же кружку.

– Лиз, ну ты не сердись, – сказал он, не оборачиваясь. – Она мне ещё в октябре сказала.

Я выключила воду.

– В октябре? И ты полмесяца молчал?

– Я думал, передумает. Ну, мама же. Сама знаешь.

Мне вспомнился первый год после свадьбы. Свекровь в тот год каждое воскресенье переставляла у нас на кухне посуду «как правильно», а Юра молчал, и я плакала в ванной, открыв воду, чтобы он не слышал. Тогда я и решила, что спорить с ней не буду никогда. Буду делать по-своему.

– Погоду не переспоришь, Юра, – сказала я. – Под неё одеваются.

– Это ты к чему?

– К тому, что они приедут. Билеты взяты, дети едут. Если я сейчас начну ругаться, ты встанешь за мать, она надуется, а праздник испортим всем, и детям тоже. Значит, надо думать, куда их девать.

Я подошла к окну. Внизу, за домами, горели огни порта, и небо над крышами от них было рыжим. Сияние Маня хочет посмотреть, значит. А из нашего окна его не увидишь, хоть всю ночь простой: прожекторы всё забивают. Я-то знаю. С площадки на краю города, где темно, я его вижу почти каждую зиму, а из дома ни разу.

– Им за город надо, – сказала я. – Где темно и фонарей нет.

Юра поставил кружку на сушилку.

– Лиз, ты что задумала?

– Пока ничего. Завтра скажу.

На следующий день на станции я дождалась, пока передам очередные наблюдения, и села в дежурке с телефоном. Баз отдыха у нас вдоль берега несколько, на Новый год туда возят туристов на сияние, и всё разбирают ещё с осени. Я обзвонила почти все. На одной, у залива, оставался единственный большой дом, как раз на всех: внизу гостиная с печкой и длинным столом, наверху спальни, баня у самой воды, горка для детей. Мужчина на том конце сказал, что фонарей у воды нет, туристы потому к ним и едут.

– Беру, – сказала я и даже не спросила, нельзя ли подешевле.

Так я и сняла дом на базе отдыха, в двадцати километрах от города. Половину перевела в тот же день, по номеру телефона, из отпускных, которые откладывала на поездку. Остальное, договорились, отдадут при заселении. Я сидела в дежурке и смотрела на сообщение о брони. Что я делаю? Отдаю свои деньги за родню, которую толком не знаю? А потом представила ночи на кухне и все праздники у плиты и поняла, что так мне выйдет дешевле.

Вечером я рассказала Юре. Он слушал, сидя на краю ванны, потому что я в это время замачивала его рабочую куртку, и чем дальше я говорила, тем ниже опускал голову. Когда я дошла до бани у воды и горки, он поднял глаза, и я увидела, что ему и боязно, и весело, и немного завидно, что не он это придумал. Потом он долго молчал и тёр ладонью шею.

– А если она откажется ехать? – спросил он.

– Значит, ночует у себя, а к Мане ты её днём будешь возить. Всё лучше, чем нам с тобой на кухне спать.

– Мама обидится, – сказал он наконец.

– Обидится, – согласилась я. – Только молчи до тридцатого. Ни слова ей. Обещаешь?

– Лиз, ну.

– Обещаешь?

Он кивнул.

В декабре свекровь звонила мне почти каждый вечер.

– Матрасы купила? Я Мане сказала, всё приготовлено.

– Всё будет, Агафья Ермолаевна.

– Что будет-то? Ты скажи толком.

– Всё. Приедут и увидят.

Она бросала трубку недовольная, но успокоенная: раз невестка говорит «всё будет», значит, готовится. В конце декабря хозяин базы поехал в город за продуктами к праздникам и по дороге сам завёз мне на станцию ключ и листок с программой, чтобы гости ехали уже со всем готовым. Дома ключ с деревянной рыбкой я положила в карман фартука, а листок сложила вчетверо и спрятала в ящик с полотенцами, куда свекровь никогда не заглядывает.

Накануне приезда, перед самым моим дежурством, свекровь сама принесла к нам раскладушку. Я видела из окна, как она идёт по двору, маленькая, в сапогах, а ноша у неё под мышкой почти с неё ростом. Поставила её между плитой и холодильником, примерилась, встанет ли в разложенном виде, и осталась довольна.

– Пружины крепкие, – сказала она. – Вам до конца праздников хватит.

– Спасибо, Агафья Ермолаевна, – сказала я.

Она посмотрела на меня с подозрением, потому что спасибо я ей говорю редко, но ничего не добавила.

Под утро, между наблюдениями, я открыла прогноз по нашему району. В новогоднюю ночь обещали ясно, ни облачка, а ещё магнитную бурю, при которой сияние горит ярче всего. Такое совпадает не каждую зиму. Я сидела в дежурке и улыбалась сама себе, а над площадкой уже шевелилось бледное зелёное зарево, первое в эту неделю.

Когда я вернулась со смены, Юра собирался на вокзал встречать поезд вместе с матерью. Он стоял в прихожей в рабочей куртке с вытертыми до белизны обшлагами, другой он не признаёт, пока эта носится. Уже взявшись за дверь, оглянулся на кухню, на раскладушку, и сказал шёпотом, хотя в квартире, кроме нас, никого не было:

– Она тебе не простит.

– Посмотрим, – сказала я и пошла ставить суп.

***

Обедали в зале. Стол я раздвинула ещё утром, кто-то сел на табуретки, кто-то на подоконник, мальчишки с маленькой устроились на диване и держали тарелки на коленях. Суп я варила в самой большой кастрюле и всё равно наливала по второму кругу. Пирог разлетелся. Маня ела и хвалила, Лёва ел и молчал, а свекровь ела мало и всё поглядывала на меня.

– Ешь, Агаша, остынет, – сказала Маня и повернулась ко мне. – Агаше семьдесят девять, а командует, как в порту. Я с ней по телефону и то навытяжку стою.

За столом засмеялись. Свекровь не засмеялась. Она ждала матрасов.

Я тоже ждала. Только бы не при детях, думала я, только бы она не раскричалась при детях. Когда разлили чай, я сходила на кухню, достала из ящика листок, вернулась и положила перед свекровью ключ с рыбкой и программу.

– Вы ключ просили, Агафья Ермолаевна. К тридцатому. Вот он.

Свекровь посмотрела на ключ, потом на меня.

– Это что ещё?

– Дом у залива, девять мест, с печкой и баней. Ваш до пятого января. Микроавтобус придёт к подъезду в три. Вы их позвали, вы и хозяйка.

За столом стало тихо, даже маленькая перестала стучать ложкой. Потом Манин зять взял листок и стал читать вслух:

– Баня у воды. Горка и санки для детей. Поездка к оленям. Ночь на берегу, смотреть сияние. Новогодний стол в столовой, по желанию. Вайфай есть!

Мальчишки завопили про оленей, внучка запрыгала на диване, не понимая, чему все радуются. Зять уже нашёл базу в телефоне и показывал жене фотографии: снег по колено, дом с резными наличниками, прорубь у бани.

– Мам, там олени живые, – сказала Манина дочь. – Смотри!

Свекровь краснела пятнами, от шеи вверх. Её палец повис над столом.

– Лизка, ты что устроила? – сказала она. – Я людей к сыну звала, а не в лес.

– Не в лес, а к морю, – сказала я. – Там темно, там сияние видно. Из нашего окна вы его не увидите, прожекторы.

И тут Маня хлопнула ладонью по столу.

– Агаша! Да ты ж мне писала, что у них три комнаты! И что Лиза сама нас зовёт, ждёт не дождётся! А в гостиницу, говоришь, не вздумайте, обидятся! – Она повернулась ко мне. – Мы ж на гостиницу копили, Лиза. С весны откладывали. А она мне: обидятся, обидятся.

Палец свекрови опустился на скатерть.

– Мань, ну хватит, – сказала она. Для неё это было почти шёпотом.

Я смотрела на свекровь и только теперь поняла, как всё было на самом деле. Значит, она наврала сестре, что у нас три комнаты и что я сама их зову, а мне сказала, что Маня напросилась. Вот откуда в прихожей взялась третья комната. Выходит, родня ехала к нам не нахлебниками, а по приглашению, которого я не давала.

Маня посмотрела на сестру и вдруг засмеялась.

– Да ладно, Агаша, чего ты. Мы ж свои. – Она снова повернулась ко мне. – Сколько с нас, Лиза?

– Половину мы с Юрой заплатили заранее, – сказала я. – Это наш подарок вам к Новому году.

– Вторую мы сами отдадим, и не спорь, – отрезала Маня. – Ой, Лиза. Ну ты даёшь. Мы ж думали, будем у вас на головах сидеть. Я всю дорогу переживала, куда нас столько.

Лёва кивнул и в первый раз за обед сказал:

– Правильно.

– А матрасы? – спросила свекровь, ни к кому не обращаясь. – Я Мане матрасы обещала.

– Там кровати, Агаша, – сказала Маня. – Настоящие. Зачем нам твои матрасы?

Свекровь сидела прямая и смотрела в чашку. Я ждала, что она сейчас встанет и скажет, что никуда не поедет и родню не отпустит. Юра под столом нашёл мою руку и сжал. Свекровь подняла голову.

– Я с ними поеду, – сказала она. – Я ж их позвала.

– Кроватей там девять, Агафья Ермолаевна, – сказала я.

– Я на раскладушке полжизни спала. Переживу.

Я встала, пошла на кухню, вынесла из-за холодильника зелёную раскладушку и поставила её в прихожей, к сумкам.

– Свою возьмите, – сказала я.

Свекровь посмотрела на раскладушку и ничего не ответила. Потом взяла со стола ключ с рыбкой, повертела в пальцах и сунула в карман кофты, туда, где у неё всегда лежит карандаш. Молча, не глядя на меня. Маня уже велела своим складывать вещи обратно в сумки, и в зале стоял такой шум, что никто, кроме меня, этого не заметил.

Я могла сказать: ночуйте дома, у себя. Своя кровать, своя подушка, утром Юра отвезёт вас к Мане на целый день, вечером заберёт. Не сказала. Стояла у вешалки, пока Юра заматывал раскладушку бечёвкой, и молчала.

К трём часам стемнело совсем. Мороз взял крепко, стёкла в подъезде обросли инеем. Микроавтобус с базы встал у крыльца, водитель помог закинуть сумки. Пока мужчины грузили баулы, свекровь стояла у двери микроавтобуса и пересчитывала всех пальцем, как утром в прихожей, а потом ещё раз, по головам, уже в салоне. Сбилась, начала сначала. Я видела со ступенек, что губы у неё шевелятся, а лицо при этом очень растерянное. Юра поехал следом на своей машине: в багажнике коробки с едой, которую свекровь наготовила к столу, и раскладушка. Свекровь садилась в микроавтобус последней. На подножке она оглянулась на наши окна. Я к тому времени уже поднялась домой, стояла за занавеской и махать не стала.

Я осталась одна. Посуда стояла горой в раковине, на столе, даже на подоконнике. Я мыла тарелки, и в квартире было так тихо, что я слышала, как капает кран в ванной. И вдруг меня разобрал смех. Я так и застыла с мокрыми руками и смеялась одна. Свекрови скоро восемьдесят, а я отправила её спать на раскладушке, да ещё сама ей эту рухлядь вынесла. От этого делалось стыдно, а через минуту опять смешно, и так, вперемешку, я домыла всю посуду.

Потом я сложила большой стол, расставила табуретки по местам и выставила за дверь два пакета мусора. На кухне без раскладушки сразу стало просторно, и я впервые за много лет села там просто так, ни для чего, с пустой чашкой. Свекровь, наверное, уже разбирает на базе свои коробки, думала я, и распоряжается, куда ставить кастрюли. Командовать ей там есть кем. А спать ей где? Это я знала лучше всех.

Я пару раз брала телефон, чтобы позвонить Юре, и клала обратно. Если позвоню, он скажет, что мама устала, и я тут же начну уговаривать её вернуться. А ведь она сама сказала при всех: я с ними поеду. Пусть так и будет, решила я. Взрослый человек.

Юра вернулся поздно вечером. Снял куртку, сел на табуретку прямо в прихожей и долго расшнуровывал ботинки.

– Ну? – спросила я.

– Доехали. Дом хороший, тёплый. Мальчишки сразу на горку убежали, Маня в баню полезла смотреть. – Он помолчал. – Мама в гостиной, у печки. На своей раскладушке.

– А кровать?

– Маня ей свою отдавала. Она ни в какую. Гостям, говорит, лучшее, я ж их позвала. – Юра наконец стянул ботинок. – Лиз, гостиная там проходная. Через неё лестница наверх и дверь в туалет. А Маня с Лёвой за стенкой.

Я поставила чайник и не знала, смеяться мне или прямо сейчас ехать за свекровью.

***

Последний день года прошёл так тихо, что я всё прислушивалась, не топают ли по лестнице чужие ноги. Я наконец выспалась. Сходила за хлебом и сыром, нарезала салат на двоих, а Юра сам почистил картошку, чего за ним давно не водилось. Днём я позвонила на станцию сменщице, поздравила. Она сказала, что небо чистое и к ночи, похоже, будет буря. Я и так знала.

Под вечер я взялась было за пирог и тут же отложила тесто: на двоих хватало и того, что осталось с обеда. Это было очень странное чувство. Сколько я себя помню, в праздник я всегда кого-то кормила, на станции сменщиков, дома свекровь, а тут сидела на табуретке и не знала, куда себя деть. Юра включил телевизор, потом выключил. Квартира без чужих сумок казалась мне большой.

Ночью мы сели вдвоём за маленький стол на кухне. Раздвигать большой не стали. Юра открыл шампанское, налил мне и себе по бокалу и больше не пил. Сказал, что утром, может, придётся ехать. Я подумала, что он тоже кое-что понимает про свою мать.

В полночь позвонила Маня, по видео. В телефоне было темно, всё качалось, потом над белым льдом залива поплыла бледная зелёная полоса. На экране она была совсем тусклая, но Маня кричала так, что мне сразу стало ясно: над ними сейчас горит всё небо.

– Лиза! Ты видишь? Видишь, нет?

– Вижу, Маня.

– Это ж надо! Дети орут, Лёва плачет, честное слово! Лиза, за тебя!

Камера поехала в сторону, и я увидела свекровь. Она стояла на берегу, закутанная в одеяло прямо поверх пальто, маленькая, в платке, белом от инея.

– С Новым годом, Лиза, – сказала она сипло.

– С Новым годом, Агафья Ермолаевна.

Лицо у неё было серое и какое-то съёженное. Я сразу поняла, что прошлую ночь она не спала, и эту, похоже, тоже не поспит. Юра посмотрел на экран через моё плечо и ничего не сказал, только поставил свой бокал подальше.

Мы ещё посидели, посмотрели в окно на рыжее от прожекторов небо и легли в своей спальне, в своей кровати. Я долго не могла уснуть и всё думала про ту проходную гостиную, про лестницу через неё и про Лёву за стенкой.

Наутро, около одиннадцати, у Юры зазвонил телефон. Он послушал, сказал «сейчас, мам» и пошёл за ключами от машины.

– Забери меня, говорит, – сказал он мне в дверях. – И больше ничего.

Через полтора часа в прихожей хлопнула дверь. Юра вошёл первым, с её сумкой, а за ним свекровь. Она остановилась на пороге, держась за косяк, и не разувалась.

– Пустите старую, – сказала она. – Дома у меня пусто. Я ж всё Мане отдала, всю еду.

Я взяла у неё пальто. Она нагнулась снять сапоги и охнула: спина не разгибалась. Юра сам их стащил и усадил её на табуретку. Она сидела в нашей прихожей, в той самой, где позавчера всех расселяла, маленькая, растрёпанная, без платка. Мне показалось, что за эти дни она стала ещё ниже ростом.

– Мам, может, чаю сначала? – спросил Юра.

– Погоди ты с чаем, – сказала она, глядя в пол. – Лёва храпит прямо за стенкой. А дети в шесть утра по лестнице через меня на горку бегут, и обратно, и опять. Печка то жарит, то остывает. Я две ночи глаз не сомкнула.

Она посидела молча. Потом подняла на меня глаза.

– На своей же раскладушке, – сказала она. – Я ж её вам с Юрой на кухню несла. Вот тебе и в тесноте.

Я молчала. Юра стоял у вешалки и не знал, куда деть руки.

– Мане я всю жизнь писала, что живу тут как барыня, – сказала свекровь. – В девятнадцать уехала из Урюпинска. Мать провожала: намучаешься, говорит, ты там. А я в общежитии вдесятером, на этой самой раскладушке. И ей пишу: всё хорошо, квартира, всё есть. Ну и не хотела, чтоб видели, что нету.

– Агафья Ермолаевна.

– Прости, Лиза. Неправа я была.

Она сказала это на одной ноте, своим портовым голосом, и от этого мне стало ещё понятнее, что она ничего не придумывает.

Я не нашлась, что ответить, и кивнула. Сколько лет я ждала от неё таких слов, а когда дождалась, мне стало её жалко. Обида никуда не делась, но стала маленькой и смешной, вроде той раскладушки, что осталась сложенной у печки в чужом доме.

– А ключ? – спросил Юра.

– Рыбку Мане отдала. Пусть она там командует, у неё теперь лучше выходит.

Я разогрела ей суп, что оставался с того обеда, и поставила на стол. Она ела молча и очень быстро, по-рабочему, не поднимая головы, и только один раз сказала, что вкусно. За тридцать с лишним лет я от неё такого не слышала. Потом она отодвинула тарелку и посмотрела на дверь спальни.

Я пошла в нашу комнату и молча постелила свежее бельё. Свекровь легла, не споря, и через минуту уже засопела. Так она и проспала почти до вечера. Юра за это время дважды заглядывал к ней и выходил на цыпочках, а я сидела на кухне и думала, что ужин теперь надо готовить на троих.

Около пяти я поставила чайник. Свекровь вышла на кухню в моём халате, причёсанная, села к столу и подвинула к себе чашку. Юра налил ей чаю. Она пила и смотрела в окно, на порт, и долго молчала.

– На тот год опять Маню позову, – сказала она наконец. – Сияние-то они толком не досмотрели. Младший ревел, что мало.

Юра так и застыл с чайником в руке. Я глянула в окно: ясно.

– Зовите, Агафья Ермолаевна, – сказала я. – Только дом на базе в тот раз снимаете вы. А мы с Юрой к вам туда в гости приедем, на баню.

Свекровь посмотрела на меня. Потом засмеялась, первый раз за два дня, сипло, на всю кухню. Достала из сумки свою книжку в клеёнчатой обложке, полистала и открыла на ноябрьской странице. Одной чертой вычеркнула строчку «кухня: Юра, Лиза» и двинула её ко мне по столу. – Пиши телефон хозяина, – сказала она. – Крупно пиши, хозяйка.

Я взяла ручку и написала номер крупно, на всю строчку.

Оцените статью
Свекровь позвала на Новый год к сыну всю родню из Урюпинска, а Лиза сняла им домик на базе
«Теперь ты на улице!» — смеялся сын, забирая дарственную. Но он не догадывался, какую ловушку устроила мать на последней странице