Кофемолка на подоконнике загудела ровно в ту минуту, когда позвонила мама. Женя молол свой кофе каждое утро, и гудела она на всю кухню. Маму я слышала через слово.
– Дашка! Ты меня слышишь? Дрова в понедельник везут, целую машину. Пятнадцать тысяч. Водителю сразу отдать надо, он в долг не возит.
– Слышу, мам. Сейчас переведу.
– Ну смотри. Всё, отбой.
И короткие гудки. Мама никогда не прощалась по-людски. Она всю жизнь проработала сцепщицей вагонов на станции, при рации, и говорила «отбой» всем подряд, даже соседке через забор.
Я открыла банковское приложение, чтобы перевести ей деньги сразу, пока Женя не начал рассказывать про погоду на прудах. Денег на счёте осталось ровно на дрова. И больше ничего, а следующие деньги, аванс, придут только через две недели. Я полезла в историю операций и тут же нашла вчерашнюю строку: «Рыболовный», тридцать девять тысяч.
Я перечитала её ещё раз. Строка никуда не делась.
Вчера, в пятницу, мне пришла зарплата. У нас в лаборатории телефоны на смену сдают в шкафчик у входа, а вечером я вернулась с автобуса и легла, даже ужинать не стала. Так что увидела я эту строку только сейчас, под гул кофемолки.
Тут стало тихо. Женя ссыпал молотое в турку и обернулся ко мне. Он уже оделся, собирался в гараж. Живот у него за то время, что он сидел дома, округлился, и ремень он застёгивал теперь на новую дырку, которую сам проковырял шилом в двух пальцах от старой.
– Жень, это что? – я повернула к нему телефон.
Он даже не смутился. Наоборот, обрадовался, будто я спросила, как прошла рыбалка.
– А, это! Эхолот, Даш! Забрасываешь его в воду, а в телефоне всё дно видно: где яма, где коряга, где рыба стоит. И палатку взял, на зиму, на лёд. Ринат, хозяин рыболовного, сам у меня совета спрашивал, какой эхолот заказывать в магазин. Сам, понимаешь?
– Это всё вместе? И эхолот, и палатка?
– Всё вместе. Ринат ещё скинул по-свойски, – похвастался он. – Палатка тёплая, с полом, двоим места хватит. Вон, на балконе стоит в чехле, иди глянь.
Я не пошла глядеть.
Голос у Жени с цеха был на полтона громче, чем нужно в тихой кухне. Он с молодости перекрикивал станки. А когда хорохорился, голос подскакивал вверх и срывался. Сейчас так и вышло.
В прихожей, у вешалки, стояла коробка с рыбой на крышке. Рыба была нарисована над маленьким экраном. Я ещё вчера вечером её видела и подумала, что он опять принёс пустую коробку от кого-то из мужиков.
– Жень, мне маме на дрова переводить. В понедельник машину привезут.
– Ну и переведи.
– С чего? Там осталось ровно пятнадцать. Либо маме на дрова, либо нам на еду до аванса.
– Я ж для дома! – он поставил турку на плиту так, что брякнула крышка. – Рыба своя будет, сэкономим, ёлки. А мать твоя подождёт, у неё пенсия.
Подождёт. Маме восемьдесят, она одна в своём доме в деревне по соседству, и дрова в поленницу складывает сама. А зима у нас на Урале ждать не любит.
«Я его кормлю, а он моей маме дрова не оставил», – подумала я.
Вслух я сказала только:
– Понятно.
И ушла в комнату, чтобы он не видел моего лица.
С кухни потянуло его кофе. Женя насвистывал что-то и звенел ложкой о кружку. Он и правда не понял, что сказал. Для него мама была где-то далеко, в деревне, со своей пенсией, а эхолот был вот он, в прихожей, новенький.
Женю сократили два года назад, осенью, когда закрыли его механический цех. Он был мастером-наладчиком и по звуку станка мог сказать, где что разболталось. По специальности в нашем городе его больше никуда не брали, а сторожем идти он не хотел. Я тогда пошла в банк и оформила ему карту к своему счёту. Думала так: немолодому мужику неудобно у жены на хлеб просить, пусть не унижается. И с тех пор он покупал на эту карту всё, что хотел.
Видела ли я покупки? Конечно, видела. Только то леска, то катушка, то кофе, всё больше по мелочи. Кофе Женя пил только в зёрнах, ещё с цеха привык, растворимый не признавал. Сама я его не пью, мне чаю хватает. Зёрна ему я брала по пятницам в киоске у автостанции, когда выходила из заводского автобуса. Кофемолку он купил себе к Новому году, тоже на мою карту, а я ещё обрадовалась: хоть чем-то человек увлёкся, не лежит лицом к стене. Я его жалела и думала, отойдёт и найдёт работу.
Я и при его работе получала больше: лаборатория на фабрике, пробы руды и воды, целый день на ногах. Деньги эти мне никто не дарил. Но тут было не про деньги, а про маму.
До обеда я тянула со звонком. Потом перевела маме половину того, что было, и набрала её.
– Мам, я тебе отправила. Но там только половина.
– Это как не всё? Ты же вчера получила.
Врать я не стала. Сказала, что Женя купил себе эхолот и палатку для зимней рыбалки и что на счёте пусто. Мама помолчала. Я слышала в трубке ветер: она стояла во дворе, наверное, у поленницы.
– Не реви, – сказала мама, хотя я и не ревела. – Вторую половину своими добавлю. Пенсия есть.
– Мам, не надо. Я в аванс сама.
– В аванс водитель не поедет. Сама виновата, Дашка. Мужика с ладони кормишь, как кота. Всё, отбой.
Гудки.
У меня у самой уже внуки, и я ни разу в жизни не просила у мамы денег. Даже в девяностые, когда на фабрике по полгода не платили, я выкручивалась сама. А тут она добавила мне. Со своей пенсии, заработанной на путях.
Маме я все эти месяцы говорила по телефону, что у нас всё хорошо и Женя подрабатывает. Про эхолот я сегодня сказала. А про остальное опять промолчала. Почему мне было так стыдно сказать маме правду? Наверное, потому что она меня так растила: никто за тебя вагон не сцепит.
Вторую половину я в тот же день сняла в банкомате у дома и положила в свой кошелёк. На еду до аванса. Иначе к понедельнику эти деньги ушли бы на мотыля и на «мелочь для дела».
Банкомат у нас стоит в продуктовом, у самой кассы. Передо мной соседка с пятого этажа получала пенсию и долго выбирала, какими купюрами брать. Я стояла за ней и думала, что со стороны похожа на воровку: снимаю с собственного счёта последнее, чтобы родной муж не успел. Карточку я потом убрала не в кошелёк, а в обложку паспорта, и паспорт в сумку.
Вечером Женя сидел в комнате на диване и смотрел ролики про зимнюю рыбалку. Мужики в роликах сверлили лёд и радовались на весь экран. Я сидела на кухне и держала обеими руками чашку с чаем. Кожа на костяшках у меня белёсая и шершавая, от щёлочи и от перчаток, и к вечеру всегда стягивается. Я грела руки и думала.
Выгнать его? Разводиться на старости лет из-за удочек я не собиралась. Жизнь, прожитую вместе, не выбросишь из-за одной коробки. Кричать? Кричать я уже пробовала, в первую же зиму, когда он купил себе удочку дороже моих сапог. Он тогда обиделся на неделю, а потом купил вторую.
Ближе к ночи Женя заглянул на кухню.
– Ты чего не ложишься?
– Чай допиваю.
– Ну-ну.
Он постоял в дверях, почесал живот под майкой и ушёл обратно к своим роликам. Про маму он даже не спросил. Про дрова тоже. Я слушала, как в комнате снова заговорили мужики про лунки, и чай у меня совсем остыл.
Я хотела другого. Я хотела, чтобы Женя снова стал мужиком, а не моим кошельком пользовался. И чтобы мама больше никогда ничего мне не добавляла.
Утром я уже знала, что сделаю. Но Жене ничего не сказала.
***
В понедельник утром, ещё в заводском автобусе, я позвонила в свой банк. Женщина на том конце была очень вежливая.
– Дарья Фёдоровна, вы владелец счёта?
– Я.
– Дополнительную карту на имя Евгения закрываем полностью или временно блокируем?
– Полностью.
Потом, пока ехали, я сменила код входа в приложение. Старый код знал Женя: он сам мне приложение и ставил, и телефон мой настраивал, и всё мне показывал, куда нажимать. Я тогда ещё радовалась, какой у меня муж понятливый.
На работе я сдала телефон в шкафчик и пошла к своим пробам. У нас в лаборатории правило простое: сначала результат анализа, потом разговор. Никто не бежит к начальнику с криком «кажется, руда не та». Сначала делаешь, проверяешь, а потом идёшь с готовым листком. Вот и к Жене я хотела прийти, когда всё будет сделано.
До обеда я титровала пробы воды, и руки работали сами. Голова была свободна, и я ещё раз прошла всё в уме, по порядку: карта закрыта, код сменён, теперь банк, мама, бухгалтерия. Ничего не забыла? Вроде ничего. Коллеги говорили про огороды и про цены на сахар, а я кивала и считала, успею ли до закрытия отделения.
После смены я вышла из автобуса у автостанции и пошла не в киоск, а в отделение другого банка, напротив. Почему не в свой? Потому что в старом банке всё было Жениными руками настроено: и приложение, и код, и его карта к моему счёту. Мне нужно было место, где он ни одной кнопки не нажимал.
Девушка в окошке выслушала меня и кивнула.
– Счёт откроем за полчаса. Карту выдам сразу.
Я протянула ей паспорт.
– Зарплату сюда будете получать? – спросила она, пока печатала договор.
– Сюда.
– Тогда я вам реквизиты для бухгалтерии отдельно распечатаю. Они у вас обязательно спросят.
Я кивнула. Про бухгалтерию я и сама знала, но спасибо ей сказала.
Код к новой карте я придумала тут же, у окошка, и никуда его не записала. Бумагу с реквизитами я сложила вчетверо и убрала в сумку, во внутренний карман, где у меня лежит пропуск.
Дома Женя опять смотрел ролики про лёд. Я села на кухне и стала ставить приложение нового банка, без подсказок. Два раза ошиблась в цифрах и начинала сначала.
– Даш, ты чего там пыхтишь? – крикнул Женя из комнаты.
– Рецепт ищу, – сказала я.
И мне стало смешно. Первый раз за столько лет я что-то делала в телефоне без него. Когда приложение наконец открылось, я поставила маме автоплатёж: каждый месяц, в тот же день, как придёт зарплата, ей будет уходить твёрдая сумма, и на дрова, и на жизнь. Чтобы уходило само, без меня. Чтобы ни он меня не уговорил, ни я сама не отложила «на потом». Я ведь себя знаю. Пожалею его, потяну, а потом опять маме будет неудобно спрашивать.
Вечером позвонила мама. Дрова ей привезли, водителю она отдала, складывать будет сама, по чуть-чуть.
– Мам, может, Женю пришлю?
– Не надо мне твоего Женю. Сама. Всё, отбой.
Я так и видела маму во дворе: идёт, наклонившись вперёд, с охапкой поленьев. Так она ходит с той осени, когда начала одна их таскать.
Во вторник в обед я дошла до бухгалтерии комбината и отдала заявление: зарплату прошу перечислять на новый счёт, реквизиты прилагаю. Бухгалтер глянула на листок, не отрываясь от компьютера, и сказала:
– С аванса и пойдёт на новый счёт. Успеем.
– Спасибо, – сказала я.
Тут она всё-таки подняла на меня глаза.
– А муж-то знает?
– Узнает, – сказала я.
Бухгалтер хмыкнула и подшила моё заявление в папку. Больше она ни о чём не спросила. Наверное, таких заявлений через неё прошло немало.
Я пошла обедать. Вкуса я не почувствовала. Но руки у меня в тот день не дрожали ни разу, и это меня саму удивило.
Женя ничего не знал. Всю эту неделю карта ему ни разу не понадобилась: всё нужное для рыбалки у него теперь было, а продукты я, как всегда, носила сама. Он ходил по квартире, звонил мужикам про первый лёд, смотрел прогноз погоды и вечером, перед сном, брал в руки коробку с эхолотом, вертел её и ставил обратно. Я варила суп, гладила ему рубашки и молчала.
В пятницу я вышла из автобуса у автостанции. Киоск с кофе стоял на своём месте, продавщица меня узнала и уже потянулась к полке с Жениными зёрнами.

– Вам как всегда? – крикнула она в окошко.
– Сегодня не надо, спасибо.
Я прошла мимо. Даже не обернулась. Продавщица так и осталась с пачкой в руке.
В субботу Женя с утра ушёл на пруд за посёлком пробовать эхолот. Погода была сухая, ясная, вода ещё открытая. Вернулся он к вечеру, красный от ветра и очень довольный.
– Даш, дно как на ладони! Яма у камышей глубокая, и окунь там стоит, я его прямо в телефоне видел. Коробку разодрал, не терпелось.
Он сунул мне под нос телефон с записью: серое дно, зелёные полоски, какие-то значки рыбок. Я кивала. Он радовался шумно, по-детски, тыкал пальцем в экран и объяснял, где у пруда бровка, а где ямы.
Он стянул куртку, повесил её мимо крючка и уже из ванной крикнул между делом:
– Слушай, карта у ларька на пруду не прошла. Мотыля не купил. Банк глючит, разберись там.
– Разберусь, – сказала я.
И пошла резать хлеб к ужину.
Утром в воскресенье я проснулась от тишины. Обычно с утра кухня гудела. А тут Женя стоял у подоконника и тряс жестяную банку из-под чая с синими цветами, в которую он ссыпал зёрна. Банка была пустая. На дне шуршали только бумажные крошки от пакета.
– Даш, кофе кончился. Ты в пятницу не взяла, что ли?
– Не взяла.
Он полез в шкафчик над плитой, где у нас крупы, переставил банки с гречкой и рисом, заглянул за сахар. Запасной пачки не было. Я её никогда и не держала, зачем, если каждую пятницу приношу свежую.
– Ну и как я теперь? – он повернулся ко мне с пустой банкой в руке. – Мне с утра без кофе никак, ты ж знаешь.
Я налила себе чаю, села за стол и улыбнулась набок. Губы у меня от бабушки Дарьи: левый уголок поднимается выше правого, а нижняя губа чуть полнее верхней. В её честь меня и назвали, и в классе я была единственной Дашей. Женя ещё до свадьбы выучил, что значит этот перекос. Он значит «я уже решила».
Он поставил банку на подоконник и прищурился.
– Ты чего?
– Кофе ты теперь покупаешь сам.
Он засмеялся. Решил, что я шучу. Сел напротив, потёр живот под ремнём и ждал, когда я засмеюсь тоже.
Я не засмеялась. Я сказала ему всё по порядку, как в лаборатории зачитывают результат.
– Твою карту я в понедельник закрыла. Зарплата моя теперь будет приходить в другой банк. Маме каждый месяц будет уходить само, я поставила. Продукты в холодильнике есть и будут, я их и так всю жизнь ношу. Свет, газ, квартплата оплачены. Остальное, Женя, твоё дело.
Женя перестал смеяться. Он смотрел на меня и моргал.
– Это что, бунт?! – голос у него подскочил и сорвался на последнем слове. – Ты что творишь? По закону зарплата общая! Я узнавал!
– Общая, – согласилась я. – На общее и трачу. Холодильник полный, свет горит. А эхолот у нас не общий.
– Ты меня куском попрекаешь?! Меня сократили, а ты!
– Тебя сократили два года назад, Женя. А дрова маме были нужны в прошлый понедельник.
Он открыл рот и закрыл. Потом встал так резко, что табуретка поехала по полу. Схватил в прихожей куртку, сунул ноги в ботинки, не завязав шнурков, и хлопнул входной дверью. Его шаги простучали по лестнице до самого низа.
Я осталась одна на кухне. И только теперь у меня задрожали руки. Не во вторник, в бухгалтерии, а сейчас, над остывшим чаем. Я прижала ладони к столу и сидела так, пока они не перестали.
Вот и всё. Сказала.
Через час Женя вернулся, молча прошёл мимо кухни в комнату и лёг на диван лицом к стене. Я сварила суп, позвала обедать. Он пришёл, поел, сказал «спасибо» в тарелку и ушёл обратно. Ни слова больше.
***
Неделю мы жили молча. Женя со мной почти не разговаривал. Денег он у меня не просил, а про карту больше не спрашивал: всё и так было сказано, а просить у жены ему не позволяла гордость. Утром он демонстративно заваривал себе мой чай в пакетиках, морщился над каждым глотком, вздыхал и отодвигал чашку. Кофемолка стояла на подоконнике без дела. Он ходил из комнаты в кухню и обратно, включал телевизор, выключал. В гараж не ходил: на бензин нужны деньги.
Но к вторнику гордость у него кончилась. Вечером я мыла посуду, а он подошёл и встал за спиной. Постоял. Потом сказал тихо, совсем не своим цеховым голосом, почти виновато, глядя куда-то в сторону:
– Даш, ну хоть на одну пачку.
Я вытерла руки полотенцем, достала из шкафчика свою пачку чая и поставила перед ним на стол.
– Нет, – сказала я.
И ушла в комнату досматривать сериал. Не оглядывалась.
Сериал я, конечно, не смотрела. Я сидела на диване и слушала шорох пачки на кухне. Жалко мне его было? Очень. Рука сама потянулась к сумке, где лежал кошелёк. Я даже расстегнула молнию. А потом застегнула обратно. Не слишком ли я с ним? Человек ведь не со зла, он просто привык. Но мама тоже не со зла добавила мне со своей пенсии. Она просто привыкла, что надеяться не на кого.
Идти ему было не к кому, это я понимала. У тёщи просить Женя не стал бы ни за что, он маму мою побаивается. Сын у нас живёт своим домом в областном центре, у него ипотека и двое детей. Попросить у сына на мотыля? Женя скорее бы язык себе откусил.
В четверг у нас на кухне потёк кран. Раньше Женя чинил такое за минуту, с прибауткой. А тут я пришла с работы, а он лежит под раковиной с разводным ключом, и рядом старая прокладка из его запасов. Починил, вытер руки о штаны и ничего не сказал. Я сказала «спасибо». Он буркнул «угу». Это был весь наш разговор за день.
Ужинали мы теперь в тишине. Женя ел быстро, мыл за собой тарелку, чего раньше за ним не водилось, и уходил к телевизору. Я смотрела ему в спину и не знала, кто из нас кого сейчас наказывает.
В пятницу пришёл аванс, уже на новый счёт. Женя об этом даже не знал.
В ту же ночь я проснулась от света. Из-под двери на кухню падала жёлтая полоска. Я подумала, что Женя забыл выключить, и пошла туда в халате.
Он сидел за столом в майке, сгорбившись над телефоном. Я краем глаза увидела экран: объявления. «Требуется охранник». «Требуется грузчик на склад». «Требуется кладовщик, опыт обязателен». Женя тут же перевернул телефон экраном вниз.
– Не спится, – сказал он и уставился в тёмное окно.
Я ничего не сказала. Налила ему стакан воды из чайника и поставила рядом.
– Ложись, Жень.
– Сейчас, – сказал он и не пошевелился.
Я ушла обратно в комнату. А сама лежала до утра и смотрела в потолок. Что, если он так и будет сидеть? Год, два, пять? Что, если я ошиблась, и вместо мужика у меня теперь будет обиженный старик на диване, который смотрит в окно по ночам? Неужели я сама это сделала?
Утром в субботу Женя побрился, надел чистую рубашку, снял с антресолей коробку с рыбой на крышке и ушёл, не сказав куда. Я не спрашивала. Догадаться было нетрудно.
Вернулся он к обеду. С той же коробкой под мышкой. Поставил её в прихожей на пол, долго снимал ботинки и долго мыл руки. Потом сел за стол, и я налила ему супу. Он ел и молчал. Потом заговорил, нехотя, глядя в тарелку.
– Назад не берёт. Эхолот я на пруду опробовал, коробку разодрал. Ринат говорит: Жень, я бы взял, да кто у меня его теперь купит как новый? Мне его только себе в убыток списать.
Я молчала. Он помешал суп ложкой.
– Зато на выходные зовёт. Как лёд встанет, говорит, у меня с утра толпа, а пацан мой в зимних эхолотах ни бум-бум. Покупатель спрашивает, а он глазами хлопает. А ты, говорит, мне сам советовал, какой заказывать. Вот и советуй людям за деньги, а не бесплатно.
Магазин Рината стоит у рынка. Сам Ринат был помоложе нас, деловой и прижимистый. Совет Жени он когда-то послушал, а покупку назад брать не стал: дружба дружбой, а торговля торговлей. Но человека, который понимает в эхолотах лучше продавца, он разглядел. Всё это время Женя у его прилавка стоял и учил покупателей, какую леску брать на окуня. Бесплатно.
– А платить сколько будет? – спросила я.
– Нормально будет. После каждой смены, на руки. Не сторожем же, Даш. При деле.
– И что ты?
– Сказал, подумаю, – буркнул Женя и отвернулся к окну. Потом добавил, не глядя на меня: – Батя мой говорил: мужик без дела не мужик. А я сколько уже без дела, Даш? Я уж и считать бросил.
Я улыбнулась набок. Он это увидел. И ничего не сказал, только сильнее застучал ложкой по тарелке.
***
На другой день, в воскресенье, я гладила бельё в комнате и услышала, что на кухне говорит Женя. Дверь была приоткрыта. Голос у него был нарочно небрежный, мужицкий.
– Ринат? Это Женя. Выйду. Как лёд встанет, с первой же субботы. По договору, ага. После смены, ага. Всё, давай.
Он положил телефон на стол. Я не вышла к нему и ничего не спросила. Через минуту он сам появился в дверях комнаты, руки в карманах.
– Слыхала?
– Слыхала.
– Ну вот, – сказал он, будто сделал мне одолжение, и ушёл на балкон проверять палатку в чехле. Утюг шипел у меня в руке. Я догладила его рубашку и ровно сложила её на стопку.
Через две недели после аванса, в пятницу, мне пришла зарплата, уже на новый счёт. А вечером позвонила мама. Я ещё в прихожей была, не успела разуться.
– Дашка! Деньги пришли. Сами. Это что такое?
– Это тебе, мам. Каждый месяц теперь будут приходить сами, тебе и просить не надо.
– А Женька твой знает?
Я села на табуретку в прихожей, прямо в пальто. Сумка сползла с плеча на пол, ключи брякнули о линолеум. И сказала то, что надо было сказать давно.
– Мам, я тебе всё это время врала. Что у нас всё хорошо и что Женя подрабатывает. Не подрабатывал он. Сидел дома, а покупал всё на мою карту. А теперь не покупает. Карты у него нет. И завтра он выходит работать, в рыболовный, по выходным.
Мама долго молчала. Я даже подумала, что связь пропала.
– Ну наконец-то, – сказала она. – Давно бы так, Дашка. И мне больше не ври, я не маленькая.
– Не буду, мам.
– Всё, отбой.
Я так и сидела на табуретке и смеялась, и сама не знала, над чем. Наверное, над тем, что правду сказать оказалось легче, чем столько месяцев врать. Женя выглянул из комнаты, посмотрел на меня и спрятался обратно. Спрашивать он не стал.
Лёд на прудах к тому времени уже встал. В субботу Женя вышел на первую смену. Ушёл он затемно, в сером свитере, с термосом чая. Я в полдень нарочно пошла на рынок за картошкой той дорогой, что мимо рыболовного. Хотя через дворы мне было ближе.
У магазина Рината одно большое окно на улицу, и касса стоит прямо за стеклом. Ринат сидел там в своём рыбацком жилете, из каждого кармана у него торчала бирка или пакетик с мормышками. Лицо у него было красно-коричневое, кирпичного цвета до самого воротника, от зимних рыбалок на ветру.
А посреди зала стоял мой Женя. В руках он держал коробку эхолота и что-то объяснял молодому парню в пуховике. Показывал ладонями глубину, вот так, от пола и до пояса. Парень кивал. Эхолот у Жени был чужой, магазинный. Ринат поднял голову от кассы, глянул на Женю, потом через стекло на меня. Узнал или нет, не знаю, но кивнул. Женя говорил на весь зал, другие покупатели оглядывались на него, но голос у него не срывался.
Я не стала заходить. Зачем? Мешать человеку на работе я не собиралась. Постояла ещё немного на другой стороне улицы, потом купила на рынке картошки и луку и пошла домой короткой дорогой, через дворы. Мне было легко. Я давно забыла, что так бывает.
Вечером, когда за окном уже было совсем темно и во дворе лежал первый снег, Женя пришёл с работы. Разулся, прошёл на кухню, не снимая свитера, и поставил на стол пачку кофе в зёрнах. Купил он её в том самом киоске у автостанции, я узнала наклейку.
– Держи, – сказал он. – С выручки.
Продавщица, наверное, удивилась: эти зёрна у неё всегда брала я, а тут пришёл он сам.
Он открыл пачку, ссыпал зёрна в жестяную банку с синими цветами, и банка снова стала полной. Отсыпал горсть и нажал кнопку. Кофемолка загудела впервые за много дней. Я и забыла, какой это громкий звук. Потом он сварил кофе в турке и разлил на две чашки. Одну поставил передо мной.
– Я же кофе не пью, ты знаешь, – сказала я.
– Попробуй.
Он сел напротив и рассказывал, что завтра мужики едут на первый лёд, на дальний пруд, там, говорят, уже держит. А он с утра опять в магазин, сезон же, Ринат без него как без рук. Говорил он это с обидой, но обида была какая-то довольная.
– Четыре эхолота сегодня продал, – сказал он. – Ринат говорит, пацан его столько за месяц не продаёт. Расплатился сразу, как обещал, прямо из кассы.
– Молодец, – сказала я.
– Да ладно, – он отмахнулся, но покраснел до ушей.
Дверь в прихожую стояла нараспашку, и из-за стола мне были видны антресоли. Коробка с рыбой на крышке лежала там, наверху. С того дня, как Ринат не взял её назад, её никто не открывал.
– А эхолот когда? – спросила я.
– Когда мне, по выходным-то, – махнул рукой Женя. – Весной, может.
Я взяла чашку в свои шершавые руки и отпила. Кофе был горький, крепкий и горячий. И улыбнулась, как тогда, набок.
– Вкусный, – сказала я. – Оказывается, когда не на мои, он вкусный.
Женя сначала надулся и засопел. А потом засмеялся, в первый раз за всё это время, на всю кухню.
– Ну тебя, – сказал он.
Потом сполоснул обе чашки под краном, поставил их сушиться и пошёл в комнату заводить будильник на семь.


















