– Раз вы решали без меня, и расплачивайтесь без меня, – сказала я мужу и его маме. Вечером они впервые за десять лет поругались между собой

Оля поняла, что дома гости, еще на лестничной площадке: из-за двери доносился смех свекрови, высокий и довольный, каким Валентина Павловна смеялась только на юбилеях. В прихожей стояли знакомые бежевые сапоги на низком каблуке, а на вешалке висело пальто с меховым воротником, придавившее Олину куртку к самой стене. Оля стянула шарф и прислушалась.

– Игорек, вот этот, графитовый, ну посмотри, какой благородный! – говорила свекровь. – У Зинаиды Петровны такого нет, она от зависти лопнет.

На кухне весь стол был завален глянцевыми буклетами, а поверх них лежали квадратные пластины фасадов, гладкие и тяжелые, как плитки шоколада. Игорь сидел, подперев щеку кулаком, и держал на коленях открытую папку. Увидев жену, он почему-то сразу ее захлопнул.

– Олечка пришла! – Валентина Павловна поднялась ей навстречу и даже поцеловала в щеку, чего не делала, кажется, с прошлого Нового года. – А мы тебя ждем, ждем. Садись, сейчас все покажу.

– Здравствуйте, – Оля поставила пакет с хлебом на подоконник. – А что празднуем?

– Кухню! – свекровь всплеснула руками. – Новую кухню мне заказали, представляешь? Двадцать лет на этих гробах прожила, хватит. Замерщик уже приходил, такой вежливый мальчик, все обмерил до миллиметра. Аванс я внесла, шестьдесят тысяч, из своих, из похоронных, между прочим.

Она подвинула Оле листок со сметой. Внизу жирным стояла итоговая цифра: триста шестьдесят тысяч рублей. Оля перечитала ее дважды и посмотрела на мужа, но Игорь разглядывал образец столешницы с таким вниманием, будто собирался его покупать.

– Красиво, – сказала Оля. – А от меня что нужно?

– Ну вот, сразу к делу, бухгалтер есть бухгалтер, – засмеялась Валентина Павловна. – Сто восемьдесят надо перевести с вашего накопительного. Остальное я сама найду, не переживай, я не нахлебница. До конца месяца надо оплатить, иначе производство не запустят.

Оля положила смету обратно на буклеты, прямо на фотографию счастливой семьи у белого острова.

– Почему меня никто не предупредил?

Игорь наконец поднял голову и посмотрел на нее с таким раздражением, будто она спросила это при посторонних нарочно, чтобы его подставить.

– Оль, ну хватит. Мы с мамой все уже обсудили. Договор подписан, замерщик был, поздно теперь что-то менять.

– Подожди, – Оля стянула с плеча сумку и бросила ее на табуретку. – Эти деньги мы откладывали на ванную. Ты помнишь, что у нас под раковиной таз стоит с августа? Я его каждое утро выливаю. Соседка снизу уже два раза приходила, показывала пятно на потолке.

– Ну постоит еще таз, ничего с ним не сделается, – Игорь пожал плечами. – Весной сделаем ванную. Весной даже лучше, плитка дешевле.

– Кто тебе сказал, что плитка весной дешевле?

– Да все говорят!

Валентина Павловна аккуратно сложила буклеты стопкой, выровняла края ладонью и вздохнула, глядя куда-то в угол над холодильником.

– Я, конечно, ничего не прошу, – сказала она тоном человека, который просит очень многое. – Но в мое время невестка радовалась, если могла помочь пожилой матери мужа. Я, знаешь, свекрови своей сапоги на зиму покупала с первой зарплаты, и мне даже в голову не приходило считать.

– Валентина Павловна, при чем тут сапоги? – Оля почувствовала, как у нее начинают гореть уши. – Тут сто восемьдесят тысяч. Я эти деньги полгода собирала, я премию туда целиком положила!

– Ну так и хорошо, что собирала, значит, есть, – свекровь развела руками и улыбнулась сыну, словно приглашая его посмеяться над тем, какая у него непонятливая жена.

Оля посмотрела на них обоих: на мужа, который снова уткнулся в столешницу, на свекровь с ее аккуратной стопкой буклетов, и вдруг сказала, громко и отчетливо, сама удивившись своему голосу:

– Раз решали без меня, расплачивайтесь без меня.

Секунды три на кухне было слышно только, как гудит старый холодильник. Потом Игорь фыркнул и рассмеялся, откинувшись на спинку стула.

– Ну все, обиделась. Мам, не обращай внимания, она так каждый раз. Завтра остынет и переведет.

Оля молча достала телефон, открыла банковское приложение и развернула экран к ним. На накопительном счете стояла та самая сумма, до рубля, а под ней пустая история операций.

– Смотрите внимательно, – сказала она. – Ничего я не переведу ни завтра, ни через неделю. Мне нужна ванная, а не ваша графитовая кухня.

Смех у Игоря сошел с лица не сразу, он еще улыбался краем рта, когда Валентина Павловна с размаху хлопнула папкой по столу, и пластина фасада съехала на пол.

– Как это не переведешь?! – свекровь вскочила, и стул за ее спиной проскрежетал по линолеуму. – Игорь мне две недели назад сказал, что ты согласна! Две недели! Я из-за этого договор подписывала, я аванс отдала!

Оля медленно повернулась к мужу. Игорь поднял с пола фасад, повертел его в руках, проверил угол на сколы и только после этого заговорил, глядя на пластину.

– Оль, ну я хотел тебе сказать. Я собирался, правда. Думал, вот оформим, все будет готово, тогда и поговорим спокойно, без нервов.

– То есть ты собирался поставить меня перед фактом.

– Да какой факт, ну что ты начинаешь! Я знал, что ты сначала поорешь, а потом поймешь!

Валентина Павловна поправила воротник кофты и вдруг заговорила ласково, почти доверительно, будто решила помочь сыну выпутаться:

– Олечка, ты не сердись на него, он же как лучше хотел. Он и фасады эти дорогие сам предложил, я-то хотела попроще, ламинированные. А он говорит: мам, бери крашеные, у Оли как раз премия хорошая была, сто двадцать тысяч, потянем.

Оля стояла и не могла выговорить ни слова. Она смотрела на мужа, а тот сунул руки в карманы домашних штанов и разглядывал свои тапки, большие клетчатые, которые она купила ему на распродаже в прошлом месяце.

– Ты маме мою премию докладывал? – спросила она тихо. Потом голос у нее сорвался, и она закричала: – Ты сидел тут и считал мои деньги?! Я до девяти вечера на квартальном отчете сидела, я в выходные в офис ездила, а ты тут маме фасады под мою премию подбирал?!

– Не ори на меня при матери! – Игорь тоже повысил голос, но как-то неуверенно, и сразу отступил к окну.

– А где мне орать?! В ванной над тазом?!

У Оли потекли слезы, злые и горячие, и она вытерла их рукавом блузки, размазав тушь. Валентина Павловна поджала губы и демонстративно принялась собирать образцы в пакет.

– Вот, полюбуйся, Игорь, – сказала она. – Истерика из-за копеек. Я, значит, всю жизнь на тебя положила, а мне теперь на старости лет кухню нельзя.

Оля схватила сумку и ушла в спальню. Дверь она закрыла аккуратно, до щелчка, и повернула ключ, хотя замок в этой двери не запирали никогда, и ключ провернулся с ржавым скрипом. За стеной еще долго бубнили два голоса, потом хлопнула входная дверь, и Игорь постучал к ней раза три, но Оля не открыла.

На следующий день в отделе сдавали сверку с контрагентами, и Оля с утра сидела над таблицей, где никак не сходились одиннадцать тысяч. Мобильный зазвонил в половине двенадцатого. На экране светилось «Валентина Павловна», и Оля смотрела на него, пока коллега из-за соседнего стола не подняла голову.

– Ответь уже, – попросила она. – У меня голова от этой мелодии болит.

Оля вышла в коридор, к кулеру.

– Слушаю вас.

– Я звонила в салон, – без приветствия начала свекровь. – Если я отказываюсь от заказа, они удерживают двадцать процентов от аванса. Двенадцать тысяч, Оля! Двенадцать тысяч из моих похоронных! Ты этого добиваешься?

– Я ничего не добиваюсь, Валентина Павловна.

– Нет, добиваешься! Ты специально меня унижаешь! Я перед этим менеджером стояла как попрошайка, мне в лицо смотреть стыдно было! Мне шестьдесят шесть лет, а я должна объяснять какому-то мальчишке, что у меня невестка жадная!

Оля нажала кнопку на кулере, и стаканчик переполнился, вода полилась ей на туфлю. Она отдернула ногу и бросила мокрый стаканчик в урну.

– Давайте так, – сказала она, стараясь говорить ровно. – Сходите в салон вместе с Игорем. Попросите пересчитать проект, уберите дорогие фасады, поменяйте столешницу. Может, выйдет тысяч двести, и вы сами справитесь.

– Чего?! – свекровь даже задохнулась. – Ты мне будешь указывать, какую мне кухню ставить? Я уже привыкла к этому варианту, я его во сне вижу! Я не собираюсь отказываться от хороших вещей из-за чужой жадности, ясно тебе?

– Тогда платите сами, – сказала Оля и сбросила звонок.

Она вернулась за стол, открыла таблицу и минут десять смотрела в одну ячейку, пока не заметила, что одиннадцать тысяч там вбиты дважды. Исправила, сохранила, а потом зачем-то выключила телефон совсем.

Игорь пришел в восьмом часу, с двумя пакетами из супермаркета, и сразу прошел на кухню, не разуваясь. Оля резала огурцы для салата и слышала, как он с грохотом открывает холодильник и выкладывает покупки, нарочно громко, чтобы она обернулась.

– Значит, так, – объявил он. – С сегодняшнего дня я покупаю продукты на свои деньги и только себе. Вот эта полка моя. Колбаса, сыр, пельмени, пиво. А ты себе сама покупай что хочешь. Раз у нас теперь каждый сам за себя.

Он стоял посреди кухни в куртке, держа в руке банку маринованных огурцов, и смотрел на нее победно, словно ждал, что она сейчас бросит нож и кинется мириться. Оля вытерла руки о полотенце и спокойно кивнула.

– Хорошо. Мне подходит.

– В смысле подходит? – Игорь поставил банку на стол.

– В прямом. Давай только сразу все поделим, чтобы честно было.

Она сходила в комнату и вернулась с ноутбуком, открыла таблицу, которую вела уже лет пять, и развернула к нему экран.

– Вот смотри. Коммуналка за прошлый месяц восемь девятьсот, плачу я. Интернет и телефоны тысяча шестьсот, плачу я. Продукты в среднем тридцать две тысячи в месяц, из них с твоей карты приходит тысяч восемь, остальное мои. Бытовая химия, порошки, лампочки, твои носки и трусы, между прочим, тоже отсюда. И так последние три года, с тех пор как ты кредит за машину взял. Давай с первого числа обязательные расходы пополам. Мне так даже проще.

Игорь хмыкнул, хотел что-то ответить, но потом наклонился к экрану, снял куртку, повесил ее на спинку стула и сел. Он прокрутил таблицу вниз, потом обратно вверх, и Оля видела, как он шевелит губами, складывая цифры.

– Это что, за свет четыре тысячи? – спросил он наконец, не поднимая глаз. – Откуда четыре тысячи?

– Зима, – сказала Оля и вернулась к огурцам.

Игорь придвинул ноутбук ближе к себе, открыл на телефоне калькулятор и начал считать заново, медленно тыча пальцем в экран.

*****

Валентина Павловна приехала в субботу к одиннадцати утра, без звонка, с прозрачной пластиковой папкой, в которой лежал договор, сложенный пополам и уже потертый на сгибе. Она даже не стала снимать пальто, только расстегнула верхнюю пуговицу и прошла на кухню, где Игорь сидел над кофе в одной майке.

– Ну что, решил? – спросила она и положила папку перед ним, прямо поверх его тарелки с бутербродом. – Мне в понедельник в салон звонить. Что я им скажу?

Оля в это время разбирала в коридоре сушилку с бельем. Она слышала каждое слово, потому что кухонную дверь в их квартире не закрывали никогда: она разбухла еще позапрошлой зимой и цеплялась за линолеум.

– Мам, сядь, – Игорь отодвинул папку вместе с тарелкой. – Давай нормально посчитаем. Я тут прикинул, если убрать эту столешницу из камня и два верхних шкафа над холодильником, выходит на сорок тысяч меньше. Ну зачем тебе шкафы над холодильником, ты все равно до них не достаешь.

– Мне табуретку подставить нетрудно.

– Мам, ты с табуретки в прошлом году упала!

Валентина Павловна все-таки села, сняла перчатки и положила их на колени, разгладив каждый палец.

– Ладно, – сказала она. – Шкафы можно убрать. Тогда сколько остается?

Игорь застучал по телефону.

– Остается триста двадцать. Минус шестьдесят аванса, это двести шестьдесят. Ты говорила, что сто двадцать сама найдешь. Значит, с нас сто сорок. Ну, это уже как-то можно… Я с отпускных часть, может, с карты…

– Какие сто двадцать? – свекровь подняла брови. – Игорек, я говорила, что добавлю. Я сорок тысяч могу добавить. С пенсии отложу за два месяца, да у меня на книжке пятнадцать лежит.

Оля застыла с его рубашкой в руках, держа ее за плечики. На кухне стало тихо, только Игорь поставил чашку на блюдце, и она звякнула.

– Подожди, – сказал он. – Ты мне в октябре что говорила? Ты говорила: сынок, мне бы только половину, остальное я сама. Ты мне это по телефону говорила, я в машине стоял на заправке!

– Ну мало ли что я говорила на заправке, – Валентина Павловна поджала губы. – Я думала, ты понимаешь. Откуда у пенсионерки сто двадцать тысяч? Ты сам сказал, что все возьмешь на себя, что у вас деньги есть.

– У нас?! Мам, у меня за машину еще восемнадцать платежей! У меня на карте сейчас одиннадцать тысяч до зарплаты!

– А зачем ты тогда обещал?

Игорь вскочил, задел стул, и тот грохнулся на пол спинкой.

– Это ты меня втянула! – заорал он. – Ты прекрасно знала, сколько это стоит, ты в этот салон три раза ходила одна, без меня! Ты мне цифру сказала, только когда уже аванс отдала! Ты специально так сделала, чтобы я деваться никуда не мог!

Оля аккуратно сложила рубашку, положила ее на стопку и взяла из сушилки следующую. Руки у нее работали сами, она даже не смотрела, что складывает.

К вечеру свекровь так и не уехала. Она ушла в большую комнату, долго говорила там с кем-то по телефону полушепотом, потом вышла к ужину, но к тарелке почти не притронулась, только переложила вилкой гречку с одного края на другой. Оля ела молча, Игорь тоже, и когда Оля поднялась убирать посуду, Валентина Павловна отодвинула от себя тарелку.

– Игорь, давай закончим этот разговор, – сказала она. – Ты обещал. Значит, будь добр, поговори с женой как мужчина. Пусть выполнит то, что ты от ее имени пообещал.

Оля включила воду в раковине и ушла в спальню, не дожидаясь, что ответит муж. Она слышала, как он сперва что-то бормочет, а потом его голос вдруг сорвался на крик, какого она не слышала от него за все одиннадцать лет брака:

– Да ты знала, что она не согласна! Я тебе три раза говорил! Я тебе говорил: мам, подожди, я еще с Олей не разговаривал! А ты мне что? Подписывай, подписывай, потом разберемся!

– Ты сам говорил, что Оля все равно заплатит, если поставить ее перед фактом! – выкрикнула свекровь так, что задребезжало стекло в серванте. – Сам! Своими словами! Ты мне еще смеялся: мам, она всегда сначала шумит, а потом платит!

– Не ори на меня!

– А ты на меня не ори! Я тебе мать, я тебя одна вырастила!

Оля сидела на краю кровати с ноутбуком на коленях. Она открыла ту самую таблицу и, сама не понимая зачем, отмотала ее назад, в позапрошлый год, потом еще дальше. Строчки шли одна за другой: «Забор на дачу В.П. – 47 000». «Зубы В.П., доплата – 38 500». «Холодильник В.П. – 29 990, в рассрочку, плачу я». «Путевка В.П. в Кисловодск, половина – 22 000». Напротив каждой стояла ее собственная пометка серым шрифтом: «Игорь обещал вернуть». Оля выделила этот столбец мышкой, и он подсветился синим почти до самого низа экрана.

За стеной Игорь стукнул кулаком по столу, и что-то покатилось и упало.

– Я тебе ничего не должен! – кричал он. – Слышишь?! Я тебе в этом году уже телевизор купил!

– Это Оля купила, – неожиданно ровно сказала Валентина Павловна. – Она мне сама его на день рождения привезла.

Повисла пауза, потом в прихожей хлопнула дверь, и по лестнице загремели шаги Игоря: он ушел, кажется, в одних тапках.

Валентина Павловна постучала в спальню минут через десять. Она вошла, не дожидаясь ответа, и прикрыла дверь за собой. Лицо у нее было красное, в пятнах, а в руке она держала очки и сложенный вчетверо тетрадный листок.

– Оля, можно? Я на минуту.

Она села на край кресла, где лежала куча неглаженого белья, прямо на Игоревы футболки, и развернула листок на колене.

– Я вот что подумала. Давай без него. Мужики, они… ну ты видишь сама. Ты мне дай сто восемьдесят в долг. Я тебе расписку напишу, все честно, с паспортными данными, ты же бухгалтер, сама проверишь. Буду с пенсии по десять тысяч отдавать. Ну по восемь. Только Игорю не говори, ладно? А то совсем с ним разругаемся, он и так вон…

Она кивнула на окно, будто Игорь стоял прямо за ним.

Оля закрыла ноутбук и посмотрела на свекровь. Восемнадцать месяцев по десять тысяч, двадцать три по восемь, это получалось почти два года.

– Нет, Валентина Павловна.

– Почему нет? Я же расписку…

– Потому что кухню вам обещал Игорь. Вот с ним и говорите про долг. Пусть он занимает, пусть он кредит берет, пусть хоть машину продает.

Свекровь резко скомкала листок.

– Да не будет он брать кредит! – сказала она зло, и голос у нее задрожал. – Я его уже просила, в четверг еще. Он сказал, ему банк не даст, у него машина висит. Ты думаешь, я к тебе от хорошей жизни пришла?

Она поднялась, оттолкнувшись от подлокотника, и Игорева футболка соскользнула за ней на пол. Поднимать ее Валентина Павловна не стала.

Игорь вернулся через час, замерзший, с сигаретным запахом и почему-то с пакетом мандаринов. Мать сидела в прихожей на пуфике, уже одетая, и копалась в сумке в поисках ключей. Оля вышла из спальни, остановилась в дверном проеме и сказала, глядя мужу прямо в лицо:

– Твоя мама просила у меня сто восемьдесят в долг. Под расписку. Чтобы ты не узнал.

– Оля! – свекровь уронила сумку на колени.

Игорь медленно поставил мандарины на тумбочку. Пакет завалился, и два мандарина скатились на коврик, прямо к сапогам матери.

– Мам, это правда?

– А что мне было делать?!

– Ты опять! – Игорь схватился за голову обеими руками. – Ты опять за моей спиной! Ты всю жизнь так! Ты к Оле за зубами ходила без меня, ты к Оле за холодильником ходила, а мне потом рассказывала, что это я молодец, что я помог!

– А ты что, не помогал? – Валентина Павловна встала, и они оказались лицом к лицу в тесной прихожей. – Ты мне годами обещал! Мам, не переживай, мам, все сделаем, мам, я разберусь! А как отвечать за свои слова, так ты за жену прячешься! Тебе сорок один год, а ты за жену прячешься!

Игорь отступил на шаг и уперся спиной в вешалку. Куртки над ним качнулись, и с крючка упала Олина шапка. Он постоял так, тяжело дыша, потом наклонился, поднял шапку и повесил ее обратно.

– Ладно, – сказал он уже тише. – Хорошо. Давай так. Я отдам тебе отпускные, это шестьдесят пять тысяч. Но ты выбираешь фасады попроще, без камня, без этих графитовых. И шкафы над холодильником убираем.

– Я на ламинат не согласна.

– Тогда я не дам.

Свекровь смотрела на него долго, потом застегнула верхнюю пуговицу пальто, перекинула сумку через плечо и наступила на мандарин, даже не заметив.

– Можешь вообще ко мне больше не приезжать, – сказала она. – Не нужен мне такой сын.

Она вышла, оставив дверь открытой. Оля ждала, что Игорь сейчас кинется за ней по лестнице, как кидался всегда, в тапках, без куртки, с криком «мам, ну подожди». Он постоял, глядя на раздавленный мандарин, потом закрыл дверь, повернул замок и пошел на кухню. Оля слышала, как он включил чайник и сел. За весь вечер он так и не позвонил матери.

Всю следующую неделю Игорь возвращался с работы и сразу брался за телефон. Он звонил в салон, ругался с менеджером из-за доставки, которая в новой смете вдруг подорожала на четыре тысячи, требовал скидку за отказ от камня и записывал что-то карандашом на обратной стороне старой квитанции. Оля в его разговоры не встревала, хотя один раз, проходя мимо, заметила, что он два раза подряд сложил одну и ту же строчку и ошибся, но ничего не сказала.

В среду Валентина Павловна позвонила ему сама. Разговор был короткий, Игорь в основном молчал, а под конец сказал: «Ладно, без графита, я понял», – и положил телефон экраном вниз.

В воскресенье свекровь приехала с новыми образцами в бумажном пакете из салона. Она поздоровалась с Олей сдержанно, кивнула, будто ничего не было, и разложила на столе три пластины столешницы: светлую под дерево, серую под бетон и темную, почти черную, с мелкими искрами.

– Оля, иди сюда, – позвала она привычным голосом, каким звала ее выбирать обои, шторы, плитку для дачного крыльца. – У тебя вкус хороший. Вот что к белым фасадам лучше пойдет?

Оля стояла в прихожей, уже в сапогах, и застегивала молнию на куртке.

– Не получится, Валентина Павловна. У меня сантехник в двенадцать, мы ванную смотреть едем, плитку выбирать.

– Какую плитку? – свекровь даже привстала.

– Обычную. Для ванной.

Игорь выглянул из кухни, посмотрел на жену, на мать и ничего не сказал. Оля взяла сумку, проверила ключи и вышла. Уже у лифта она вспомнила, что оставила на тумбочке папку с замерами ванной, которую сантехник просил привезти, и вернулась. Дверь она открыла своим ключом, тихо, и задержалась в прихожей, потому что папка лежала под пакетом с образцами, который свекровь поставила туда же.

С кухни было слышно, как Валентина Павловна постукивает ногтем по пластине.

– Игорек, ну посмотри, вот эта, темная, с блеском, – говорила она. – Разница всего двадцать тысяч. Ну что такое двадцать тысяч, ерунда же. Давай ее закажем, а? Будет как у людей.

Игорь долго не отвечал. Оля слышала, как шуршит бумага, наверное, он перелистывал смету.

– Мам, – сказал он наконец. – Если тебе нужна именно эта столешница, давай сразу решим, откуда возьмутся деньги. Я больше не собираюсь обещать за Олю.

– Да что ты заладил: за Олю, за Олю!

– Я серьезно. Двадцать тысяч. Откуда?

Что-то проскрежетало по столу, будто пластины сдвинули все разом в одну кучу.

– Показывай тогда самый дешевый! – резко сказала свекровь. – Раз мать у тебя нищая, показывай самый дешевый!

– Вот он, светлый. Под дерево.

– Ужас какой.

– Девять двести за погонный метр, – ровно сказал Игорь, и Оля услышала, как он защелкал кнопками калькулятора на телефоне. – Три метра двадцать. Плюс вырез под мойку. Подожди, не мешай, я считаю.

Оля вытащила папку из-под пакета, сунула ее под мышку и вышла на площадку. Дверь она прикрыла осторожно, чтобы не щелкнул замок. В лифте она достала телефон, посмотрела на экран, где не было ни одного пропущенного, и убрала его обратно в карман, не дожидаясь, пока кабина дойдет до первого этажа.

Оцените статью
– Раз вы решали без меня, и расплачивайтесь без меня, – сказала я мужу и его маме. Вечером они впервые за десять лет поругались между собой
Пирожки с яблоками, красивые да пышные, как в сказке