Тяжесть обручального кольца ощущалась физически — тонкий ободок золота словно налился свинцом, впиваясь в отекший после двенадцатичасовой смены палец. Елена потёрла руку, глядя в окно дребезжащего ПАЗика. За стеклом Тула тонула в предновогодней суматохе: люди тащили ёлки, сумки с мандаринами, спешили к огням своих квартир. А у Лены перед глазами всё ещё стояла старушка из четвёртого микрорайона с гипертоническим кризом и молодая девчонка, перебравшая на корпоративе.
— Опять задерживаешься, Лена? — Сергей ответил на звонок так, будто она просила у него милостыню. — Гости уже собираются. Мама торт «Эстерхази» привезла, сама пекла, полдня на кухне стояла. А тебя нет.
— Серёж, ДТП на Щегловской засеке, — голос Лены был тихим, севшим от бесконечных разговоров и холода. — Мы только-только сдали смену. Скоро буду.
— «Скоро буду», — передразнил он. — Артём уже спрашивал, почему мама опять на работе. Ты плохая мать, Лена. Раз работа тебе важнее единственного сына, так и живи со своей скорой помощью.
Елена закрыла глаза. Ей было тридцать восемь, двенадцать из которых она прожила с Сергеем. Сначала всё было иначе: он гордился её профессией, называл спасительницей. А потом… потом он стал уставать от её ночных дежурств, от запаха антисептиков, от её вечной усталости. Ему хотелось, чтобы жена всегда была «при параде», с накрытым столом и восторженным взглядом. А Лена всё чаще просто хотела спать.
Знаете, что самое страшное? Не крик. Тишина после того, как ты понимаешь, что тебя больше не ждут.
Она вошла в квартиру в 21:40. В прихожей было тесно от чужой обуви: приехали двоюродные братья Сергея с жёнами, была и Фаина Павловна — свекровь, восседавшая во главе стола в накрахмаленной блузе.
— О, явилась, — Сергей вышел в коридор, держа в руке бокал шампанского. — А мы уже горячее съели. Посмотри на себя, Елена. Грязная форма, глаза красные. Тебе не стыдно перед гостями?
Лена молча начала снимать куртку. Руки тряслись — не от обиды даже, а от дикого, пробирающего до костей холода, который за день пропитал её насквозь.
— Простите, я быстро в душ и к вам, — она попыталась пройти мимо мужа, но он преградил ей путь.
— Нет, дорогая. В таком виде ты к столу не сядешь. Ты посмотри на Фаину Павловну — она человек старой закалки, она порядок любит. А ты… Ты позоришь меня.
— Серёж, я на работе была. Людей спасала, — Лена подняла на него взгляд, в котором не было уже даже злости, только бесконечная пустота раздавленного человека.
— Спасала она, — хмыкнул он, и его голос услышали в комнате. Гости затихли. — Ты о сыне подумала? Артём весь вечер ждал, что ты с ним поиграешь. А ты пришла — и в душ? Ты плохая мать, Лена. Настоящей матери семья важнее, чем чужие алкаши.
Фаина Павловна поджала губы, кивнув.
— Сын прав, Елена. Дом должен быть оплотом, а у тебя вечно проходной двор.
В этот момент в коридор выбежал Артём. Пятилетний мальчишка прижался к ноге матери, глядя на отца снизу вверх.
— Мама, ты пришла! — радостно крикнул он.
— Иди в комнату, Тёма, — отрезал Сергей. — Мама сейчас уходит. Ей работа важнее нас, помнишь?
— Куда уходит? — ребёнок испуганно округлил глаза.
Сергей вдруг схватил Лену за локоть и потащил к двери. Это было быстро, импульсивно — гости в комнате только начали вставать, не понимая, что происходит.
— Раз тебе так нравится твоя подстанция — иди и празднуй там! — Сергей распахнул входную дверь. За порогом выл ветер, метель в Туле разыгралась не шутку. — Возвращайся, когда поймёшь, что семья на первом месте.
Он толкнул её в спину. Лена, не успев даже обуться, вылетела на лестничную клетку в одних форменных брюках и тонкой водолазке. Ботинки он вышвырнул следом.
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.
Лена стояла в подъезде, глядя на свои ботинки, лежащие на грязном бетонном полу. Из-за двери доносился плач Артёма и приглушённые голоса гостей. Кто-то, кажется, пытался возразить, но голос Фаины Павловны — властный, привыкший командовать — перекрыл всё:
— Оставьте его, пусть проветрится. Может, за ум возьмётся.
Лена медленно натянула ботинки. Ей не было больно. Ей было никак. Знаете, это то состояние, когда ломается последняя ниточка, и ты вдруг осознаёшь, что больше не боишься упасть. Потому что падать больше некуда.
Она вышла на улицу. Метель ударила в лицо колючим снегом. До подстанции было три остановки, и Лена пошла пешком. Машины пролетали мимо, обдавая её светом фар, а она шла, чувствуя, как холод сковывает пальцы, но внутри, в самой глубине души, медленно разгоралось странное, злое пламя.
Она больше не вернётся. Не в эту квартиру. Не к этому человеку
Елена шла сквозь метель, почти не чувствуя ног. Форменные брюки намокли и облепили икры ледяным панцирем. До подстанции она добралась к одиннадцати вечера. Охранник на въезде, дядя Вася, увидев её — без шапки, с белыми от инея волосами и в тонкой водолазке под расстёгнутой курткой, — даже забыл про свой кроссворд.
— Леночка, ты чего это? Случилось что? — он засуетился, пытаясь помочь ей стряхнуть снег.
— Всё нормально, Васильич. Ключи забыла, — соврала она пересохшими губами.
В диспетчерской пахло крепким чаем и старой мебелью. Иван Степанович, старший врач смены, седой как лунь мужчина, который за тридцать лет на «скорой» видел всё — от родов в лифте до ножевых в новогоднюю ночь, — поднял глаза от журналов. Он оценил состояние Елены за секунду. Врачебный взгляд не обманешь: синюшные губы, мелкий тремор рук и этот остекленевший, «раздавленный» взгляд человека, который только что потерял почву под ногами.
— Так, — Степаныч встал, подошёл к шкафу и достал тяжёлый шерстяной плед. — Лена, в мой кабинет. Быстро.
Через десять минут она сидела у обогревателя, обжигая пальцы о кружку с чаем. Степаныч молчал, давая ей прийти в себя. Он знал, что сейчас нельзя давить.
— Он выгнал меня, Иван Степанович, — наконец выдохнула она, глядя, как пар поднимается над кружкой. — Прямо при гостях. Сказал, что я плохая мать, раз работаю в праздник.
— Прямо в этом? — Степаныч кивнул на её тонкую одежду.
— В этом. Тёма плакал…
Старший врач долго молчал, барабаня пальцами по столу. На подстанции «скорой» люди редко бывают богатыми, но здесь всегда знали цену человеческой жизни и человеческой низости. Степаныч открыл сейф, достал ведомость и конверт.
— Слушай меня, Лена. У нас есть фонд взаимопомощи, ты туда пять лет взносы платила. Плюс я тебе сейчас выпишу аванс за январь. Там смены праздничные, двойные, сумма выйдет приличная.
— Я не могу…
— Можешь. У нас девчонки из второй бригады комнату в общежитии медучилища держат, как перевалочную базу. Сейчас пустует. Ключи у диспетчера. Поедешь туда. А завтра… завтра отгул. И послезавтра тоже. Это приказ.
Знаете, в чём разница между семьёй по крови и семьёй по делу? Семья по делу не спрашивает, кто виноват. Она просто протягивает руку, когда ты тонешь.
Тем временем в квартире в центре Тулы праздник продолжался, хотя и приобрёл странный, натянутый привкус. На столе стоял нетронутый торт «Эстерхази», свекровь Фаина Павловна подкладывала сыну лучшие куски мяса, а гости старательно отводили глаза от заплаканного Артёма, который забился в угол дивана.
Сергей, выпив уже лишнего, громко рассуждал о мужском достоинстве.
— Женщина должна знать своё место, — вещал он, обнимая за плечи брата. — А Лена… она совсем страх потеряла. Ушла, представляете? Хлопнула дверью и ушла к своим больным. Даже о сыне не вспомнила. Вот такая нынче интеллигенция пошла.
Гости неловко кивали. Никто не хотел портить новогоднюю ночь разборками. Но тут Фаина Павловна, желая поддержать сына, ласково обратилась к внуку:
— Тёмочка, иди к нам, съешь кусочек тортика. Мама просто устала и ушла немножко погулять. Она скоро придёт, когда одумается.
Артём поднял голову. Его личико, обычно круглое и весёлое, сейчас казалось серым и взрослым.
— Ты врёшь, бабушка, — тихо сказал он.
В комнате мгновенно повисла та самая тишина, в которой слышно, как в соседнем подъезде хлопает дверь.
— Артём, не смей так говорить со старшими! — рявкнул Сергей, ставя бокал на стол слишком резко.
— Папа выгнал маму в метель, — громче повторил мальчик, вставая с дивана. — Он толкнул её в спину. Она была без куртки. И без сапог сначала была, папа их потом выкинул. Мама плакала тихо, а папа смеялся.
Сергей побледнел. Он обернулся к гостям, пытаясь выдавить улыбку:
— Да что вы слушаете ребёнка? Напридумывал… Тёмка, иди в спальню, ты переутомился.
— Я видел, папа! — закричал Артём, и в его голосе было столько детского отчаяния, что у двоюродной сестры Сергея, Натальи, дрогнула рука с вилкой. — Ты сказал, что она овца и плохая мать. Ты выгнал её в холод!
— Серёжа, это правда? — Наталья медленно встала из-за стола. — Ты выставил жену на мороз в одной кофте?
— Наташ, да ты что? Она сама… Мы просто поспорили, она вспылила… — Сергей начал метаться взглядом по комнате, ища поддержки у матери.
— Не ври мне, — Наталья посмотрела на Фаину Павловну. — А вы? Вы же там стояли. Вы видели?
Свекровь поджала губы, её лицо превратилось в маску из сухих морщин.
— Семья должна решать свои проблемы сама. Елена вела себя непозволительно, Сергей имел право на эмоции. Ничего с ней не случится, добежит до своей работы.
В этот момент за окном завыла сирена «скорой помощи». Звук прорезал праздничную ночь, напоминая о том, что где-то там, в ледяной тьме, Елена сейчас делает то, что Сергей называл «позором».
— Знаете что, — Наталья начала стягивать скатерть со своих колен. — Мне здесь больше находиться тошно. Игорь, собирай детей. Мы уезжаем.
— Куда уезжаете? Куранты через десять минут! — Сергей вскочил, преграждая путь.
— Подавись своим тортом, Серёжа. Ты не мужчина. Ты трус, который воюет с женщиной в новогоднюю ночь.
Через пять минут в прихожей поднялся шум. Гости, подгоняемые этим внезапным чувством гадливости, которое возникает, когда маска «идеальной семьи» падает и обнажает гниль, начали спешно одеваться. Сергей пытался шутить, хватал братьев за рукава, обещал «всё объяснить», но его слова проваливались в пустоту.
К часу ночи в большой квартире остались только он и Фаина Павловна. На столе стоял торт «Эстерхази» — красивый, дорогой и совершенно безвкусный.
Утро первого января в Туле выдалось серым и звонким от мороза. Сергей проснулся в одиннадцатом часу с тяжёлой головой и липким чувством тревоги, которое не смогла заглушить даже оставшаяся со вчерашней ночи водка. В квартире было непривычно тихо. Раньше в это время Лена уже шуршала на кухне, пахло кофе и чем-то вкусным, а Артём прыгал на кровати.
Сейчас на кухне сидела только Фаина Павловна. Она заваривала себе крепкий цикорий, и её спина казалась прямой и неживой, как спинка старого стула.
— Уехали все, Серёжа. На звонки не отвечают, — сказала она, не оборачиваясь. — Наталья в семейном чате такое написала… Весь род теперь гудит.
Сергей зло сплюнул.
— Да плевать мне на Наташку. Сама святая нашлась. Лена где? Не звонила?
Вместо ответа в прихожей хлопнула дверь. Сергей подскочил, уверенный, что это жена вернулась «сдаваться». Но это была соседка по лестничной клетке, баба Шура. Она принесла пакет с вещами Елены, который та оставила в подъезде ночью.
— На, ирод, — баба Шура посмотрела на него так, будто он был пятном плесени. — Леночка заезжала утром, пока ты дрых. Сказала — остальное по закону делить будем. Артёмку она к матери своей отвезла, пока ты в отключке был.
Сергей остолбенел. Он-то думал, она приползёт просить прощения через два часа, а она… она посмела забрать сына и уйти к матери в Заречье.
— Никуда она не уйдёт! — заорал он, хватаясь за телефон. — На что она жить будет? На свою зарплату в сорок тысяч? Да она через неделю сама прибежит, когда жрать нечего станет!
Он набрал её номер. Один раз, второй, десятый. Абонент недоступен. Лена сменила сим-карту в первый же день. Она знала, что если услышит его голос, если он начнёт умолять или угрожать, она может сломаться. Слишком долго она была «раздавленной».
Через три месяца жизнь Елены превратилась в бесконечный бег с препятствиями. Она жила в той самой комнате в общежитии, про которую говорил Степаныч. Шесть квадратных метров, общая кухня с вечно немытыми плитами и запах дешёвого стирального порошка в коридоре.
Артём жил то с ней, то у бабушки в Заречье. Мальчик стал молчаливым, часто спрашивал: «Мам, а папа правда злой или он просто заболел?» Лена не знала, что отвечать. Она не хотела врать, но и ненавидеть отца ребёнку не позволяла — это была её цена за свободу, самая горькая.
Развод тянулся долго. Сергей нанял адвоката, пытался доказать, что Лена из-за своего графика не может воспитывать сына. Фаина Павловна ходила в суд как на работу, поджимая губы и рассказывая про «грязную форму» и «неуважение к семейным традициям».
Елена сидела в коридоре суда, глядя на свои руки. На них больше не было кольца. Только след — тонкая полоска светлой кожи, которая никак не хотела загорать.
Знаете, победа не пахнет шампанским. Она пахнет дешёвым мылом и усталостью после полутора смен.
Сергей проиграл. В Туле новости разносятся быстро, особенно в медицинской среде. Когда на работе узнали, как он поступил с женой-фельдшером, коллеги стали обходить его стороной. Родня действительно отвернулась — Наталья, лидер их клана, заявила, что «ноги этого подонка в нашем доме не будет». Даже Фаина Павловна со временем стала сдавать: сын, оставшись без «обслуживающего персонала», начал срываться на мать.
Финальная встреча произошла в мае. Елена забирала последние документы из их бывшей квартиры. Сергей стоял в дверях — обросший, в несвежей футболке.
— Ну что, Ленка? Счастлива? — желчно спросил он. — Живёшь в клоповнике, на кассе в супермаркете мелочь считаешь. Стоило оно того?
Лена посмотрела на него. Ей не было его жалко. Не было даже обидно.
— Стоило, Серёжа.
— Да что у тебя есть-то? Комната в общаге и долги по алиментам, которые я платить не буду?
— У меня есть тишина, — просто ответила она. — Я теперь не вздрагиваю, когда ключ в замке поворачивается. Я не гадаю, в каком ты настроении. И Артём больше не видит, как ты меня толкаешь. Вот и всё.
Она вышла из подъезда и вдохнула полной грудью. Майский воздух был тёплым, пахло сиренью и пылью. Денег в кошельке оставалось три тысячи до зарплаты. Впереди была ночная смена. Артём ждал её в общежитии, и им нужно было ещё успеть выучить стих к садику.
Это не был хэппи-энд из кино. У неё не появилась внезапная квартира в центре или богатый поклонник. Были только шрамы на душе, вечная нехватка денег и усталость, которая, кажется, пропитала сами кости.
Но вечером, заваривая чай в своей маленькой комнате, Лена поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Потому что можно.
