— Ты вообще думаешь головой или у тебя там вата? — голос Нины Павловны был такой, что соседи за стеной наверняка всё слышали. — Я же мать! Я имею право знать, сколько там лежит денег!
Катя стояла в дверях своей же квартиры и смотрела на свекровь так, как смотрят на человека, который только что перевернул всё с ног на голову и делает вид, что так и было. Нина Павловна сидела за столом — вальяжно, уверенно, как будто это её кухня, её стол, её территория. Перед ней лежал Катин телефон. Не просто лежал — она его изучала.
— Вы смотрели мои уведомления от банка? — тихо спросила Катя.
— Я случайно увидела. Лежал экраном вверх.
Это была ложь. Катя поставила телефон в режим «не беспокоить» перед тем, как уйти на встречу с клиентом, и экран точно не светился. Но доказывать это было бесполезно — Нина Павловна умела делать из любого обвинения детскую обиду, моментально превращаясь из агрессора в жертву.
— Там пришло сообщение. Тридцать семь тысяч. Ты мне не говорила, что у тебя такие деньги есть.
— Потому что это мои деньги, — сказала Катя.
— Вы с Димой семья. Значит, общие.
Катя медленно прошла к холодильнику, открыла его, достала бутылку воды. Не потому что хотела пить — просто нужно было куда-то направить руки, потому что они начинали жить отдельной жизнью. Сделала глоток. Поставила бутылку.
— Нина Павловна, — произнесла она очень спокойно, — довольно. Это мой счёт в банке, и только я им управляю.
— Разгневалась! — всплеснула руками свекровь, как будто Катя сказала что-то абсурдное. — Я просила Диму поговорить с тобой ещё месяц назад. У меня ремонт. Крыша течёт. Я что, должна по миру идти?
Вот тут всё и встало на свои места.
Катя поняла, что этот разговор не был случайным. И телефон «случайно» не оказался лицом вверх. И Нина Павловна приехала не просто в гости — она приехала с планом. Хорошо продуманным, кстати.
Дима появился через двадцать минут — именно тогда, когда атмосфера в квартире достигла той точки кипения, после которой обычно говорят вещи, которые потом не забываются. Он вошёл, снял куртку, глянул на мать, потом на жену — и Катя поняла по его лицу, что он знал. Он знал, что мать здесь. Знал, зачем.
— Кать, ну подожди, — начал он сразу, без предисловий.
— Чего ждать?
— Ну мама объяснила ситуацию. Там реально крыша протекает. Зимой вода потечет прямо в комнату.
— Дима, — Катя посмотрела на него долго, — ты знал, что она будет смотреть мой телефон?
— Никто ничего не смотрел! — вмешалась Нина Павловна. — Я же сказала — случайно.
Катя развернулась и пошла в спальню. Не хлопнула дверью — просто закрыла её. Аккуратно. Именно это почему-то звучит страшнее, чем любой хлопок.
Она сидела на краю кровати и смотрела в стену. За дверью слышался голос Нины Павловны — что-то про неблагодарность, про то, что она всю жизнь отдала детям, про то, что Дима вырос хорошим человеком только благодаря ей. Дима что-то отвечал вполголоса — не то успокаивал мать, не то оправдывался.
Катя работала дизайнером интерьеров. Три года назад она открыла своё дело — маленькое, но своё. Первый год был чистым выживанием: она бралась за любые заказы, работала по ночам, отказывалась от отпуска. Второй год стал лучше. Третий — она наконец начала откладывать. Тот счёт, который Нина Павловна увидела в уведомлении — это не просто деньги. Это три года её жизни, пересчитанные в цифры.
И вот теперь свекровь считала, что крыша её дачи важнее.
Катя взяла телефон и открыла переписку с Димой. Пролистала назад — месяц назад, как и сказала Нина Павловна. «Мам говорит, надо бы поговорить насчёт денег», — написал он тогда. Катя ответила: «Каких денег?» Он больше не написал ничего. Тема просто исчезла. Она решила, что всё само рассосалось.
Не рассосалось.
Вечером, когда Нина Павловна наконец уехала, Дима постучал в спальню. Катя сидела с ноутбуком — работала, или делала вид, что работает.
— Можно?
— Ты у себя дома, — сказала она.
Он вошёл, сел на кресло у окна. Помолчал.
— Я не просил её смотреть твой телефон.
— Но ты рассказал ей про счёт.
Пауза.
— Она спросила, есть ли у нас сбережения. Я сказал, что у тебя есть накопления. Я не думал, что она так отреагирует.
Катя закрыла ноутбук. Посмотрела на мужа — на этого человека, с которым прожила пять лет, которого знала, кажется, насквозь. И вдруг почувствовала, что не знает. Или знает, но не хочет признавать.
— Дима, ты понимаешь, что произошло сегодня? Не в смысле денег. В смысле — что именно произошло?
Он смотрел в окно.
— Она не имела права, — сказал он наконец. — Я понимаю.
— Но?
— Но она одна. И крыша реально течёт.
Катя встала. Подошла к зеркалу — не посмотреть на себя, просто нужно было куда-то встать. В отражении она видела его — сидящего, немного сутулого, с тем выражением лица, которое она давно научилась читать. Это было лицо человека, который уже всё решил, но ждёт, чтобы ему помогли об этом объявить.
— Значит так, — сказала она зеркалу, а не ему. — Я завтра еду в банк. Закрою уведомления, поменяю настройки. Это моё дело, и обсуждать его я ни с кем не буду — ни с тобой, ни с твоей матерью.
— Кать…
— Я не закончила. — Она повернулась. — Если крыша течёт — это проблема, которую надо решать. Я готова обсудить, как мы можем помочь. Вместе. Как семья. Но не так, как сегодня.
Дима кивнул. Слишком быстро, как ей показалось.
И вот этот быстрый кивок — он что-то в ней переключил. Потому что так кивают люди, которые слышат слова, но не слышат смысл. Которые ждут, пока всё успокоится, чтобы попробовать снова.
Катя легла спать в ту ночь с ощущением, что этот разговор был только первым. Что настоящий — ещё впереди.
И она оказалась права.
На следующее утро Дима уехал на работу раньше обычного. Катя обнаружила это, когда вышла на кухню в семь утра — его куртки уже не было, кофе не сварен, и только чашка стояла в раковине, ополоснутая наспех. Он всегда так делал, когда хотел избежать разговора: просто исчезал до того, как разговор мог начаться.
Катя сварила кофе сама. Села у окна. За стеклом город уже жил своей жизнью — машины, люди в куртках, кто-то тащил санки, кто-то бежал к метро. Обычное утро. А у неё внутри что-то медленно и методично перестраивалось — как мебель в комнате, которую передвигают по ночам, и утром не сразу понимаешь, что изменилось, но чувствуешь: что-то не так.
Она открыла приложение банка. Тридцать семь тысяч. Её деньги. Её работа, её клиенты, её бессонные ночи над чужими интерьерами. Она закрыла приложение и написала сообщение своей знакомой — Оле, с которой познакомилась на курсе по предпринимательству два года назад. Оля занималась юридическими консультациями.
«Оль, у тебя есть время сегодня? Хочу поговорить насчёт имущественных прав в браке».
Ответ пришёл через три минуты: «Приезжай к двенадцати».
Оля принимала клиентов в небольшом офисе на третьем этаже бизнес-центра — из тех, что построили в нулевых и с тех пор не особо обновляли: серый ковролин, пластиковые жалюзи, запах кофе и чужих проблем. Но Катя любила это место именно за его деловую безыскусность. Здесь не было уюта, который усыпляет бдительность. Здесь думали.
— Значит, счёт открыт до брака? — уточнила Оля, не поднимая глаз от блокнота.
— Нет, в браке. Но это мои личные доходы от бизнеса.
— Это важный нюанс, — Оля наконец посмотрела на неё. — По закону доходы от предпринимательской деятельности в браке считаются совместно нажитым имуществом. Если дойдёт до раздела.
— Я не говорю о разделе.
— Я понимаю. Но ты должна понимать, в какой позиции находишься. — Оля отложила ручку. — Слушай, а муж в курсе, что ты здесь?
Катя помолчала секунду.
— Нет.
Оля кивнула — без осуждения, просто зафиксировала факт.
— Тогда вот тебе мой совет, и не как юриста, а как человека: пока не поздно, поговори с ним нормально. Не о деньгах. О том, что происходит. Потому что если свекровь уже позволяет себе смотреть твои уведомления — это не про крышу. Это про то, кто в этой семье принимает решения.
Катя вышла из офиса в начале второго. Постояла на крыльце, подышала холодным воздухом. Город вокруг был занят собой — спешил, гудел, не обращал внимания. И она пошла пешком, хотя до метро было минут пятнадцать — просто чтобы подумать.
Дима позвонил сам. Она как раз спускалась в подземный переход, когда завибрировал телефон.
— Ты где? — спросил он. Голос был странным. Напряжённым.
— Была по делам. Еду домой.
— Мама приехала.
Катя остановилась посреди перехода — люди огибали её, как воду огибает камень.
— Снова?
— Она хочет поговорить. Нормально, говорит. За столом.
— Дима, я только что…
— Кать, пожалуйста. Она уже здесь.
Она убрала телефон в карман и несколько секунд просто стояла. Потом всё-таки пошла к метро.
Нина Павловна сидела в гостиной с таким видом, будто провела здесь всё утро и успела мысленно переклеить обои. Рядом с ней — и вот это было неожиданностью — сидела женщина, которую Катя видела от силы три раза в жизни. Светлана. Сестра Димы. Старше его на семь лет, живёт в соседнем районе, на семейных праздниках обычно молчит в углу и ест больше всех.
Сегодня Светлана молчать явно не собиралась.
— О, явилась, — сказала она вместо приветствия. Не грубо, но с такой интонацией, которая грубее любого слова. — Мы уже заждались.
Катя сняла куртку. Повесила на крючок. Сделала это медленно, потому что почувствовала: если сейчас не взять паузу, скажет что-нибудь такое, что потом не склеишь.
— Здравствуй, Света.
— Здравствуй-здравствуй, — Светлана переглянулась с матерью. — Садись, раз уж пришла.
Это была её квартира. Катя напомнила себе об этом — спокойно, без истерики — и села напротив. Дима устроился сбоку, как человек, который хочет быть рядом с обеими сторонами сразу и в результате не с одной.
— Мы хотим поговорить по-человечески, — начала Нина Павловна. Голос у неё был другим — мягче, чем вчера. Это было хуже. — Я, может, вчера резко себя повела. Но пойми: я не чужая. Я мать.
— Я понимаю, — сказала Катя.
— Вот и хорошо, — вступила Светлана. — Потому что мама не просит. У неё там реально аварийная ситуация. Я сама видела — потолок в спальне уже пятнами пошёл. А ты тут деньги копишь.
— Света, — тихо сказал Дима.
— Что — Света? Я правду говорю. Вы семья или нет? Или у неё отдельный бюджет, отдельная жизнь, и Дима здесь вроде как для мебели?
Катя посмотрела на Светлану внимательно — может, впервые по-настоящему. И увидела то, что раньше не замечала или не хотела замечать. Светлана работала бухгалтером в небольшой фирме, получала стабильно и скучно, жила в двушке с мужем, который, по слухам, выпивал по пятницам. У неё был взгляд человека, который давно решил, что мир несправедлив, и собирает доказательства этого каждый день. А тут — невестка со своим бизнесом, своим счётом, своей жизнью, которую не очень-то и спрашивают.
— Ты давно интересуешься нашим бюджетом? — спросила Катя.
— Я интересуюсь тем, как моя мать живёт, — отрезала Светлана. — В отличие от некоторых.
— Стоп, — Дима всё-таки встал. — Хватит. Мы собрались не для этого.
— А для чего? — Нина Павловна промокнула уголок глаза. Без слёз, просто жест. — Я прошу помочь. Мне стыдно просить, ты же знаешь. Но крыша сама себя не починит. Я думала, что раз мы семья…
— Сколько стоит ремонт? — перебила Катя.
Все посмотрели на неё.
— Ну… — Нина Павловна замялась. — Мастер сказал, около восьмидесяти.
— Восемьдесят тысяч?
— Он хороший мастер. Проверенный.
Катя взяла телефон, открыла браузер, нашла первый попавшийся сайт по ремонту кровли в их регионе. Прочитала вслух:
— Ремонт мягкой кровли — от восемнадцати до сорока тысяч в зависимости от площади. Металлочерепица — до шестидесяти. Что там за крыша?
Нина Павловна переглянулась со Светланой.
— Ну это зависит от материалов, — сказала Светлана. — Мастер знает лучше.
— Мастер — это кто конкретно?
— Знакомый. Хороший человек.
— Знакомый Светы? — уточнила Катя.
Пауза стала чуть длиннее, чем должна была быть.
— Ну и что? — Светлана дёрнула плечом. — Он профессионал.
Катя убрала телефон. Что-то в этом разговоре начало складываться в картинку — не слишком приятную, но чёткую. Знакомый мастер. Восемьдесят тысяч за работу, которая в среднем стоит вдвое меньше. Светлана, которая внезапно приехала вместе с матерью на переговоры. Дима, который почему-то с утра пораньше уехал и не предупредил, что мать снова появится.
— Дим, — сказала она, — ты знал, что Света тоже придёт?
Он не ответил сразу. И это уже был ответ.
— Мы просто решили поговорить всей семьёй, — сказал он наконец.
— Всей семьёй. — Катя кивнула. — Понятно.
Она встала, прошла на кухню, налила себе воды. За спиной слышала, как Светлана что-то говорила вполголоса матери. Что-то про «видишь, как она», про «я же говорила».
Катя стояла у окна и думала о том, что Оля была права. Это не про крышу. Это вообще не про деньги. Это про то, что кто-то давно решил: Катя в этой семье — элемент. Удобный или неудобный — зависит от ситуации. Но не человек с правом голоса.
Она вернулась в гостиную.
— Значит так, — сказала она спокойно — так спокойно, что Светлана замолчала на полуслове. — Я готова помочь с ремонтом. Но мы сами найдём мастера. Не знакомого, а нормального, с отзывами и сметой. Если цена будет адекватной — обсудим, как разделить расходы. Пополам с вами, Света, раз вы тоже дети.
Светлана открыла рот.
— Мы с мужем сейчас не можем, — сказала она быстро. — У нас свои расходы.
— Конечно, — кивнула Катя. — Всегда так.
Нина Павловна снова поднесла руку к глазам. На этот раз жест был более убедительным.
— Ты думаешь, я прошу просто так? Ты думаешь, мне не больно? Я всю жизнь…
— Нина Павловна, — Катя перебила её мягко, но твёрдо, — я вас слышу. Но разговаривать о деньгах через обиды я не умею и не буду учиться. Если хотите решить вопрос с крышей — давайте решим. По-деловому. Если хотите поговорить о чём-то другом — я тоже готова. Но не сегодня.
Светлана встала. Одёрнула кофту.
— Ладно, — сказала она с такой интонацией, которая означала «не ладно» и «ещё поговорим». — Мы пойдём.
Нина Павловна поднялась медленно — с достоинством оскорблённого человека. Дима пошёл провожать их до лифта.
Катя осталась в гостиной.
Она слышала, как за дверью Светлана говорила что-то на лестничной клетке — негромко, но разборчиво: «Она его под каблуком держит, мам, ты не понимаешь. Он сам не свой стал с ней».
И потом — голос Димы. Тихий. Неразборчивый.
Катя не стала вслушиваться. Она взяла телефон и написала Оле: «Кажется, всё сложнее, чем я думала».
Ответ пришёл быстро: «Приезжай завтра. Поговорим подробно».
Дима вернулся через несколько минут. Закрыл дверь. Остановился в прихожей.
— Кать, — позвал он.
— Я здесь.
Он вошёл в гостиную. Сел. И впервые за весь этот день посмотрел на неё не так, как смотрел раньше — не с той смесью виноватости и ожидания, которая так его выдавала. Он смотрел как человек, которому тоже надо что-то сказать. Что-то важное.
Катя ждала.
— Я должен тебе кое-что сказать, — начал Дима.
Катя молча смотрела на него. Не подгоняла, не помогала — просто ждала. Она давно заметила, что когда люди говорят «должен сказать», им нужна тишина, а не вопросы.
— Света знала про мастера больше, чем сказала. — Он потёр лицо ладонями. — Этот «знакомый» — её сосед. Они договорились, что он сделает ремонт, возьмёт восемьдесят, из которых двадцать откатит Свете. Мама об этом не знает. Или делает вид, что не знает.
Катя медленно выдохнула.
— Ты давно это знаешь?
— Со вчерашнего вечера. Света мне позвонила после того, как уехала. Попросила не говорить тебе.
— И ты сначала согласился.
Это был не вопрос. Он кивнул — на этот раз медленно, без той торопливости, которая вчера её насторожила.
— Я не знаю, что на меня нашло. Я просто… я привык, что в семье так. Что если мама просит — надо решить. Что Света всегда найдёт способ что-то с этого иметь. Это просто… фон. Я перестал это замечать.
— А меня ты тоже перестал замечать?
Он поднял глаза.
— Нет. Тебя — нет.
Катя встала и прошлась по комнате — от окна к двери, от двери обратно. Движение помогало думать. За окном уже темнело, город зажигал огни, где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Дима, я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Не про деньги, не про твою мать. Про нас. — Она остановилась напротив него. — Я не против помогать твоей семье. Никогда не была против. Но я против того, чтобы меня использовали как банкомат, который не умеет возражать. И я против того, чтобы ты стоял рядом и молчал, когда это происходит.
Он смотрел на неё, и она видела — доходит. Медленно, с сопротивлением, как всегда доходит то, что человек не очень хочет принимать, — но доходит.
— Что ты хочешь сделать? — спросил он.
— Завтра я еду к Оле. Она поможет разобраться с юридической стороной — не потому что я собираюсь воевать, а потому что хочу понимать, где я стою. — Катя снова села. — А потом мы с тобой поедем к твоей матери. Вдвоём. И поговорим нормально — без Светы, без спектаклей. Найдём нормального мастера, узнаем реальную цену, и если нужна помощь — поможем. Но по-человечески.
Дима молчал довольно долго.
— Ты не будешь скандалить со Светой?
— Нет, — сказала Катя. — Она сама разберётся с последствиями. Такие люди всегда сами себя загоняют в угол — просто чуть позже.
Следующие два дня были тихими. Не той тишиной, которая бывает перед грозой, — другой. Рабочей. Катя съездила к Оле, провела там почти три часа, вышла с чётким пониманием своих прав и спокойствием человека, у которого появился план.
Дима, судя по всему, тоже что-то для себя решал — она видела это по тому, как он стал разговаривать. Без той осторожности, с которой обычно ходят по краю между женой и матерью. Просто — разговаривал. Спрашивал, как прошёл день. Сварил кофе утром, не дожидаясь, пока она проснётся.
Мелочи. Но из мелочей, собственно, и состоит всё.
В пятницу они поехали к Нине Павловне.
Дача находилась в часе езды от города — старый дачный посёлок, домики шестидесятых годов, разросшиеся яблони, заборы из штакетника. Катя бывала здесь несколько раз, последний — года два назад. Она помнила, что дом был маленьким, но крепким. Нина Павловна держала его в порядке — это чувствовалось.
Крыша действительно текла. Это оказалось правдой — большое тёмное пятно на потолке в спальне, отставшие обои в углу, запах сырости, который не перебить никакой форточкой.
— Вот, — сказала Нина Павловна. Голос у неё был другим — без вчерашней театральности. Просто усталый. — Я не выдумываю.
— Мы видим, — сказал Дима.
Катя сфотографировала потолок, стены, вышла на улицу и сфотографировала кровлю снаружи. Нина Павловна смотрела на неё с порога — удивлённо, чуть настороженно.
— Я отправлю фото в три разные компании, — объяснила Катя. — Попрошу прислать смету. Выберем нормальный вариант.
— Зачем три?
— Чтобы понять реальную цену.
Нина Павловна помолчала.
— Света говорила, что её знакомый…
— Мама, — перебил Дима, — не надо. Давай сделаем нормально.
Нина Павловна посмотрела на сына долго. Потом кивнула. Без обиды — и это было неожиданно.
Они пили чай на кухне. Нина Павловна рассказывала про соседей, про яблоню, которую надо спилить, про то, что летом здесь приезжали внуки Светы и сломали калитку, но так и не починили. Катя слушала и думала, что эта женщина — не злодей. Она просто человек, который привык решать проблемы через давление, потому что по-другому не умеет. Потому что её так учили, и она так прожила семьдесят лет, и переучиваться поздно и незачем.
Это не делало её поведение правильным. Но делало его понятным.
Светлана позвонила в субботу. Катя увидела имя на экране и взяла трубку.
— Ты нажаловалась маме на мастера, — сказала Светлана без предисловий.
— Я ничего не говорила твоей маме про мастера.
— Она сказала, что вы нашли других. Что ты нашла.
— Мы нашли троих. Сравниваем сметы.
Пауза.
— Значит, ты решила взять всё под контроль.
— Светлана, — Катя говорила ровно, — я решила помочь с ремонтом нормально. Если тебя это расстраивает — это твои дела, не мои.
— Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — голос у Светланы стал резче. — Ты Диму от семьи отрываешь. Медленно, аккуратно. Он раньше всегда помогал, никогда не спрашивал. А теперь — сметы, юристы, переговоры. Это ты его так настроила.
— Дима взрослый человек, — сказала Катя.
— Он мой брат!
— Я знаю. И я не собираюсь делать вид, что тебя не существует. Но и ты сделай одолжение — не надо делать вид, что двадцать тысяч комиссионных за мамин ремонт — это нормально.
Тишина на другом конце была очень красноречивой.
— Откуда ты…
— Дима сказал. — Катя помолчала. — Света, я не пойду с этим к твоей маме. Это не моё дело. Но ты сама подумай — оно тебе нужно? Такие деньги и такой осадок?
Светлана отключилась без ответа.
Смета от второй компании пришла в понедельник — сорок две тысячи за полный ремонт кровли с материалами. Катя показала её Диме. Он позвонил матери.
Нина Павловна согласилась сразу. Даже, кажется, с облегчением.
Мастера приехали через неделю. Катя на ремонте не присутствовала — было три заказа, дедлайны, клиент из Петербурга, который никак не мог определиться с цветом стен. Обычная жизнь.
Дима скинул фотографию уже готовой крыши в пятницу вечером. Новая, аккуратная, без единого пятна. Следом написал: «Мама передаёт спасибо».
Катя смотрела на фотографию и думала, что это, наверное, и есть победа — не громкая, без аплодисментов. Просто крыша над головой пожилой женщины, которая не умеет просить иначе, чем через скандал. Просто деньги, которые остались при ней. Просто муж, который выбрал сказать правду, пусть и не сразу.
Она написала в ответ: «Хорошо получилось».
И поставила телефон на зарядку.
Светлана не звонила ещё три недели. Когда позвонила — повод был нейтральный, день рождения матери, кто что дарит. Говорили коротко, по делу.
Что-то изменилось. Не всё, не сразу. Но — изменилось.
Катя открыла приложение банка. Тридцать семь тысяч никуда не делись — только чуть подросли за счёт нового заказа. Её деньги. Её работа. Её решение.
Она закрыла приложение и пошла варить кофе.
