— Мам, ну сейчас не очень удобно говорить, я за рулём, — сказал Женя, и Вика сразу поняла по его голосу, что разговор непростой.
Она сидела рядом, смотрела на дорогу и делала вид, что не слушает. Но слышала каждое слово — машина маленькая, февраль за окном, стёкла запотели.
— Да, мам. Да. Я понял. Хорошо, перезвоню вечером.
Женя положил телефон на торпеду и замолчал. Вика ждала.
— Что случилось? — спросила она наконец.
— Да ничего особенного. Говорит, коммуналка накопилась. Просит помочь.
Вика повернула голову и посмотрела на мужа. Он смотрел на дорогу, держал руль обеими руками и чуть напрягся — она это чувствовала даже без слов.
— Это третий раз за полгода, Женя.
— Я знаю.
— Она пенсионерка, но подрабатывает. Кристина рядом. Что происходит с деньгами каждый раз?
— Вик, ну не знаю. Может, расходы выросли.
Вика отвернулась к окну. За стеклом мелькали февральские дворы — серые, придавленные снегом, с одинокими фонарями. Она ничего не сказала больше. Просто смотрела.
Но внутри что-то сжалось. Не злость — пока ещё не злость. Что-то похожее на усталость от того, что некоторые разговоры всё время откладываются.
Они жили на съёмной квартире уже четыре года. Платили исправно, хозяйка была адекватная, район приличный — но это всё равно была чужая квартира. С чужими обоями, чужой планировкой, чужими соседями за стеной.
Вика работала менеджером по логистике в транспортной компании — таблицы, маршруты, поставщики, телефонные переговоры с утра до вечера. Работа не glamorous, зато стабильная и она в ней разбиралась. Женя был прорабом — брал объекты, иногда несколько параллельно, приходил домой с руками в мозолях и засыпал раньше, чем успевал поужинать.
Они копили. Методично, без иллюзий. Таблица в телефоне, каждый месяц — плюс столько-то. На первоначальный взнос по ипотеке. Сумма росла медленно, но росла.
И вот — снова звонок от Софьи Павловны.
Вика не была злопамятной. Она была справедливой — это разные вещи. И где-то в глубине она давно держала один вопрос, который пока не задавала вслух. Вопрос про квартиры.
Софья Павловна Жданова была женщиной крепкой и с характером. Вдова уже восемь лет. Муж оставил ей квартиру — хорошую, в центре. До этого ей досталась квартира от отца, потом от матери. Три квартиры — это не мало. Это, если честно, много.
Когда Женя ещё только встречался с Викой, мать при нём говорила просто и спокойно: одна квартира — Жене, вторая — Кристине. Всё честно, всё поровну, всё по-семейному.
Вика тогда не придавала этому значения. Она вообще не думала о чужой собственности — это было чужое дело, чужие решения. Главное, что Женя есть, что они вместе, что строят что-то своё.
А потом они поженились.
И постепенно — не сразу, не резко, а вот так, по капле — Вика начала замечать, что Софья Павловна смотрит на неё иначе, чем на Кристину. Чуть холоднее. Чуть с прищуром. Будто оценивает и каждый раз остаётся не вполне довольна результатом.
На первом же большом застолье свекровь сказала что-то вроде: «Женечка у меня всегда был разборчивым». Произнесла это в воздух, ни к кому конкретно. Но все всё поняли.
Вика улыбнулась тогда и промолчала. Списала на характер пожилой женщины.
Но осадок остался.
***
Лена Дорохова работала в той же компании, что и Вика, — в соседнем отделе. Они дружили не потому, что так вышло территориально, а потому что совпали — в юморе, в прямолинейности, в привычке называть вещи своими именами.
Они обедали вместе почти каждый день в маленькой переговорке, которую никто не бронировал на это время. Доставали еду из контейнеров, говорили обо всём подряд.
В тот день Лена пришла с новостью. Она это чувствовалось по тому, как она села — немного боком, как будто не знала, с какой стороны начать.
— Слушай, я тебе кое-что скажу, но ты не кидайся сразу, — начала она.
— Что случилось? — Вика отложила вилку.
— Артём был на корпоративе у своих в пятницу. Ну, муж Кристины. Я там тоже была — мой двоюродный брат в той же компании работает, ты не знала. Короче, Артём выпил немного и разговорился с кем-то. Я краем уха слышала.
— И?
— Кристина одну из квартир сдаёт. Ту, что на Советской. Уже месяцев восемь, наверное. Артём говорил про ремонт в ней — мол, пришлось вложиться перед сдачей, зато теперь окупается.
Вика смотрела на Лену и молчала.
— Вик?
— Это та квартира, которую Женина мать обещала ему.
Лена кивнула медленно.
— Я так и подумала. Поэтому и говорю.
Вика подняла контейнер, поставила обратно. Встала. Прошлась до окна и обратно. Села.
— Подожди. То есть Кристина уже сдаёт эту квартиру и получает с неё деньги. И при этом Женина мать звонит нам и просит помочь с коммуналкой.
— Похоже на то.
— Фантастика.
— Вик, я понимаю. Но ты сначала с Женей поговори. Может, он знает детали, которых ты не знаешь.
— Или не знает то, что знаю теперь я.
Они помолчали. За окном переговорки кто-то прошёл по коридору. Хлопнула дверь.
— Значит, обе квартиры у Кристины, — произнесла Вика тихо. Не вопрос — просто вслух.
— Я не знаю точно. Артём говорил про «квартиры» во множественном числе, но я могла не так понять.
— Нет. Ты поняла правильно.
Дома Вика ждала, когда Женя поест, немного придёт в себя после работы. Не торопила разговор — слишком важно было не начать в раздражении.
Но когда он сел рядом на диван и включил телевизор, она взяла пульт и выключила.
— Мне нужно тебя кое-что спросить. Серьёзно.
Женя посмотрел на неё. По её лицу, видимо, понял — лёгкого разговора не будет.
— Квартиры. Те, которые мама обещала тебе и Кристине. Что с ними сейчас?
Пауза. Короткая, но очень заметная.
— Вик…
— Женя. Пожалуйста, без «Вик» через запятую. Просто ответь.
Он откинулся на спинку дивана и посмотрел в потолок.
— Она переоформила их на Кристину. Обе. Примерно год после нашей свадьбы.
В комнате стало очень тихо.
— Ты знал об этом?
— Да.
— Три года?
— Да.
Вика встала. Прошла к окну. Февраль за стеклом был тёмным и колючим — снег шёл мелкий, злой, почти горизонтально.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что не хотел тебя расстраивать. И потому что думал — ну и ладно. Мы справляемся сами.
— Женя, мы справляемся сами, экономим каждую копейку на ипотеку — и при этом твоя мать регулярно звонит и просит денег. Пока Кристина сдаёт в аренду квартиру, которую мама обещала тебе.
Он промолчал.
— Кристина сдаёт, — повторила Вика. — Я узнала сегодня. Уже восемь месяцев.
Женя закрыл лицо руками. Не театрально — просто как человек, которому вдруг стало очень неловко. Перед женой. За мать. За своё молчание.
— Она, наверное, боялась, что мы разведёмся, — сказал он наконец.
— То есть она заранее решила, что я ненадёжная?
Он не ответил. И это молчание было ответом.
***
Была суббота, когда Вика поехала к дому свекрови одна. Не к самой Софье Павловне — к её соседу. Николай Петрович Снегирёв жил на той же площадке уже двадцать лет. Бывший юрист, теперь на пенсии, занимался огородом за городом и иногда помогал соседям разобраться с документами «по-свойски, без денег».
Повод был простой и настоящий: Женя обещал завезти ему кое-что с рынка — не успел, попросил Вику. Вика приехала, позвонила в дверь, передала пакет.
Николай Петрович был рад. Пригласил зайти — она отказалась, сослалась на дела. Но на лестничной клетке они поговорили минут десять. Он спросил про Женю, про работу, похвалил погоду.
А потом, совершенно случайно, вспомнил:
— Кстати, Соня меня осенью спрашивала про завещание. Я ей объяснил, как что оформляется. Она хотела понять, можно ли так составить, чтобы… — он чуть замялся, — чтобы оспорить было сложнее. Ну, в случае чего.
Вика смотрела на него и кивала с нейтральным лицом.
— Я ей сказал, что квартиры она уже подарила, так что завещание тут роли не играет. Дарственная есть дарственная. Она, кажется, это и имела в виду — просто убедиться хотела, что всё чисто юридически.
— Понятно, — сказала Вика ровно. — Спасибо, Николай Петрович.
— Женьке привет передавай.
— Обязательно.
Она спустилась по лестнице, вышла на улицу, дошла до машины. Открыла дверь. Села. И долго не заводила двигатель.
Значит, свекровь не просто переписала квартиры. Она ещё и проверяла, насколько это юридически неоспоримо. Делала это тихо, через соседа, без лишних разговоров. Чтобы Женя — если бы вдруг захотел — не мог ничего сделать.
И при этом — звонки с просьбой помочь. Разговоры про сыновний долг. Про то, что «мать всегда остаётся матерью».
Вика смотрела на лобовое стекло, по которому медленно сползал мокрый февральский снег.
Она не чувствовала ненависти. Она чувствовала что-то холодное и очень ясное. Как будто долго смотрела на мутное стекло — и вдруг оно стало прозрачным.
***
Они не ждали Софью Павловну в ту субботу.
Вика разбирала документы за столом — готовила бумаги для банка, предварительно прикидывала, чего не хватает для заявки на ипотеку. Женя что-то чинил на кухне. Обычное утро.
Звонок в дверь прозвучал в половину одиннадцатого.
Женя открыл. На пороге стояла Софья Павловна — в пальто, с сумкой, с тем выражением лица, которое Вика научилась читать за четыре года: «я приехала по делу, но сначала сделаю вид, что просто соскучилась».
— Мам, ты предупреждала бы, — сказал Женя, помогая ей снять пальто.
— А что, нельзя к сыну без записи? — она прошла в комнату, кивнула Вике. — Здравствуй.
— Здравствуйте, — ответила Вика и убрала бумаги.
Они сели. Софья Павловна огляделась — привычным взглядом, слегка оценивающим. Каждый раз, когда она приходила, Вике казалось, что та смотрит не на квартиру, а на то, как они тут живут — и остаётся не вполне довольна.
— Чай будешь, мам? — спросил Женя из кухни.
— Нет, я ненадолго. — Пауза. — Женя, выйди сюда, я хочу поговорить.
Женя вышел, сел на диван. Вика осталась за столом.
— Балкон у меня совсем рассыпается, — начала свекровь. — Плиты крошатся. Я смотрела — там и трубы под замену, и стяжка. Мастера сказали, раньше чем за сто двадцать не возьмутся.
Цифра повисла в воздухе.
— Сто двадцать тысяч? — переспросил Женя.
— Ну не двадцать же. — Она посмотрела на него. — Ты же сын. Я не чужих прошу. Мне неловко, конечно, но сама я не потяну сейчас.
Женя молчал. Вика молчала тоже. Пять секунд. Десять.
Потом Вика встала.
Она не планировала этот разговор именно сейчас. Не готовила речь, не репетировала фразы. Но что-то внутри щёлкнуло — тихо и окончательно.
— Софья Павловна, — сказала она спокойно. — Можно я скажу кое-что?
Свекровь посмотрела на неё с лёгким удивлением — не ожидала, видимо, что Вика вообще откроет рот.
— Говори.
— Вы обе квартиры подарили Кристине. Обе. Я правильно понимаю ситуацию?
Молчание.
— Одну — ту, что от вашей мамы досталась, и вторую — ту, что от папы. Обе переоформлены на Кристину. Дарственная оформлена, всё юридически чисто. — Вика говорила ровно, без повышения голоса. — При этом вы звоните нам и просите финансовой помощи. Нам — людям, которые снимают квартиру и копят на ипотеку.
Софья Павловна выпрямилась.
— Я не понимаю, какое отношение имеет моя собственность к тому, что я прошу сына о помощи.
— Прямое, — ответила Вика. — Потому что когда мы только поженились, вы говорили, что одна квартира — Жене, вторая — Кристине. Это было сказано при нас обоих. А потом вы тихо всё переоформили. Тоже при нас обоих — только мы об этом не знали. Женя знал. Я — нет.
Она не смотрела на мужа. Но чувствовала, как он напрягся.
— Я вправе распоряжаться своим имуществом, как считаю нужным, — сказала свекровь. Голос стал жёстче.
— Безусловно. Это ваше право, и я его не оспариваю. Но вы удивлённо посмотрела на свекровь. — Вы обе квартиры дочери подарили, а финансовой помощи ждёте от нас?
Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за окном гудит где-то далеко машина.
— Ты вообще кто такая, чтобы мне объяснять, как я своим имуществом распоряжаюсь? — произнесла наконец Софья Павловна. Не крикнула — но голос стал совсем другим.
— Я жена вашего сына, — ответила Вика. — И человек, который имеет право знать, на что уходят наши общие деньги.
— Женя! — Свекровь повернулась к сыну. — Ты это слышишь?
Женя сидел и смотрел на мать. Вика заметила, как у него двигается скула — он сжимал зубы.
— Слышу, мам.
— И что ты молчишь?
— А что мне говорить? — спросил он тихо. — Вика права.
Это были три слова. Но они изменили всё в комнате.
Софья Павловна смотрела на сына — как будто впервые его не узнала.
— Значит, она тебя уже настроила.
— Никто меня не настраивал. — Женя встал. — Мам, ты переоформила квартиры три года назад. Я знал, молчал — это моя ошибка. Но сейчас Вика говорит то, что я должен был сказать давно. Мы снимаем жильё. Мы откладываем деньги. Мы не можем дать тебе сто двадцать тысяч на ремонт балкона.
— На ремонт балкона, — повторила свекровь с горькой интонацией. — Это я так для тебя выражаюсь, потому что не хочу расписывать все статьи расходов.
— А ты расскажи Кристине, — сказал Женя. — Она теперь имеет две квартиры. Одну сдаёт. Пусть помогает.
Пауза.
— Кристина — другое дело.
— Чем? — спросила Вика.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом. Таким, каким смотрят на человека, которому не собираются объяснять очевидное.
— Кристина — моя дочь.
— А Женя — ваш сын, — сказала Вика. — Но это не мешало вам переписать обе квартиры на дочь. И теперь приходить к сыну за деньгами.
Наступила долгая пауза. Софья Павловна встала. Взяла сумку.
— Я думала, что у меня сын есть, — сказала она. — А оказывается, у меня есть сноха, которая решает, что мне можно говорить в моей же семье.
— Это не ваша семья, Софья Павловна, — тихо ответила Вика. — Это наш дом.
Свекровь одевалась у двери молча. Женя стоял в проёме — не помогал, не останавливал. Вика оставалась у стола.
— Она тебя под каблук взяла, — бросила Софья Павловна сыну, уже на пороге. — Я это с самого начала видела.
— До свидания, мам, — ответил Женя.
Дверь закрылась.
***
Они долго не разговаривали. Женя сел на диван, Вика осталась стоять. За окном шёл снег — тот же февральский, мелкий и упрямый.
— Я должен был сказать это сам, — произнёс он наконец. — Раньше.
— Да, — согласилась Вика. Без «ничего страшного», без «всё нормально». Просто — да.
— Три года молчал. Это нечестно по отношению к тебе.
Она кивнула. Подошла, села рядом.
— Почему она это сделала? — спросила Вика. Не с обидой — просто хотела понять.
Женя помолчал.
— Ты ей не нравилась с самого начала. Не потому что ты плохой человек — просто не такая, какую она хотела. Она хотела тихую, удобную, чтобы в рот смотрела. А ты не такая.
— Значит, две квартиры — это наказание за характер?
— Скорее страховка. Она решила: раз Женя женился не на той — пусть имущество идёт туда, где надёжнее.
— А Кристина знала?
— Думаю, да. — Женя потёр лоб. — Артём точно знал. Он юридически грамотный.
— И молчали.
— И молчали.
Вика смотрела перед собой.
— Я не злюсь на Кристину, — сказала она неожиданно для себя. — Она не отнимала. Ей просто дали, и она взяла. Это выбор твоей матери. С этим выбором ей и жить.
Женя посмотрел на жену.
— Ты не расстроена?
— Расстроена, — честно ответила Вика. — Но не из-за квартир. Из-за того, что ты три года это знал и молчал. Вот это меня расстраивает.
Он кивнул. Не оправдывался.
***
Вечером позвонила Кристина. Женя взял трубку. Вика слышала разговор — не специально, просто Женя говорил в комнате, не уходя.
— Женька, мама звонила, она расстроена очень. Ты понимаешь, что она не со зла, она просто…
— Кристин, — перебил Женя. — Стоп. У тебя две квартиры. Обе от мамы. Одну ты сдаёшь. Это всё, что мне нужно знать для понимания ситуации.
— Но это же…
— Кристина. Я не злюсь на тебя. Но разбираться с мамой теперь твоя задача. Ты в этой истории не сторонний наблюдатель.
Молчание на той стороне.
— Женька…
— Привет Артёму, — сказал Женя и положил трубку.
***
Через две недели Вика и Женя подали заявку на ипотеку. Банк одобрил — не сразу, попросили дополнительные документы, потом ещё раз уточнили по доходам. Но одобрил.
Вика стояла у окна с листком в руке. За стеклом был февраль — уже почти конец месяца, снег потемнел, но ещё лежал. Где-то во дворе возились дети.
Она подумала о том, с чего всё началось. С телефонного звонка в машине. С Жениного «ну не знаю, может, расходы выросли». С её собственного молчания — тоже долгого, тоже неправильного.
С Софьей Павловной они не общались. Свекровь не позвонила, не написала. Кристина раз в несколько дней присылала Жене короткие сообщения — про погоду, про какую-то общую знакомую, ни о чём. Женя отвечал так же коротко.
Всё было заморожено. Не разрушено — просто заморожено. Как этот февраль за окном.
Вика сложила листок с одобрением банка вдвое и убрала в папку. Там уже лежали планировки, распечатки, расчёты.
Она не думала о том, что они «победили». Это было бы неправильное слово. Они просто перестали делать вид. Женя — что ничего не знает. Она — что всё в порядке. Его мать — что просит по-человечески.
Хорошо, что она сказала. Пусть поздно, пусть некстати. Но сказала.
И это что-то изменило — не снаружи, а между ними двоими. Что-то, что копилось в молчании три года, вышло наружу и улеглось. Не исчезло — но стало видимым.
А с видимым уже можно работать.
Но Софья Павловна и представить не могла, на что способна тихая невестка, которую она так долго недооценивала. Викин план созревал медленно, но верно — и скоро свекровь поймет, какую ошибку совершила.
