Квартира пахла паяльником, хлоркой и вчерашней жареной картошкой. Запах был плотным, хоть топор вешай, но Валентину он нравился — пахло работой и домом. Правда, последние полгода слово «дом» он произносил с усилием, будто глотал кусок непрожаренного мяса.
Причина сидела на кухне, пила чай с баранками и отслеживала каждый его шаг.
— Валя, ты опять инструменты на столе разложил. Это ж кухня, а не слесарка твоя. Люди тут едят, между прочим.
Валентин, не оборачиваясь, продолжал протирать разводной ключ старой ветошью. Движения были скупыми, выверенными — сантехник с тридцатилетним стажем не суетится.
— Марья Степановна, я этот стол своими руками сколотил в девяносто восьмом. Из берёзы. Он ещё вашу баранку выдержит и мой ключ. Не извольте беспокоиться.
Тёща поджала губы. Звук получился такой, будто воздух выходит из проколотого мяча.
— Ты хоть бы Верочку пожалел. Она с работы приходит уставшая, а ты ей романтику устроил — гайки в масле по всей скатерти.
Вера, жена Валентина, стояла у плиты и делала вид, что помешивает суп. На самом деле она замерла с половником в руке и молилась про себя, чтобы эти двое сегодня не сцепились. Молитвы не работали уже года два — с тех пор как Марья Степановна продала свою квартиру в Люблино и переехала к ним «на пару месяцев, пока риелтор не подберёт вариант поменьше».
Вариант не подобрался. Пара месяцев превратилась в вечность.
— Мам, ну хватит, — тихо сказала Вера, не поворачивая головы. — Валя устал. У него сегодня три заявки было, одна с заменой стояка в хрущёвке. Там вообще ад кромешный.
— А я не устала?! — всплеснула руками Марья Степановна. — Я вам и обед готовлю, и с вашим Барсиком сижу, и полы мою, потому что вы вдвоём на работе пропадаете! Я вам кто, домработница?
Валентин аккуратно положил ключ на стол. Раздался металлический стук — негромкий, но такой, что Вера вздрогнула. Она знала этот звук. Так он клал инструмент, когда заканчивал смену. Или когда заканчивалось его терпение.
— Марья Степановна, — сказал Валентин ровным голосом, — давайте проясним кое-что. Барсик — это кот. Он гуляет сам. Вы с ним не гуляете, вы с ним сидите на лавочке и обсуждаете меня с соседками. Полы вы моете раз в неделю и потом предъявляете мне это как военный подвиг. А обед… — он заглянул в кастрюлю, — это позавчерашний суп, в который вы долили воды и бросили бульонный кубик. Я сантехник, я этот запах химии за версту чую.
Вера замерла с тарелкой в руках. Даже Барсик, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз.
— Верочка, — сухо сказала тёща, — ты слышишь, как твой муж со мной разговаривает? Я, значит, для них стараюсь, а он…
— Мам, — Вера наконец повернулась, и в глазах у неё стояли слёзы. — Пожалуйста. Давайте просто поужинаем. Молча.
Ужин прошёл без единого слова, но это не была мирная тишина. Это была тишина перед грозой, когда воздух становится вязким и густым. Валентин ел молча, глядя в тарелку. Марья Степановна демонстративно вздыхала после каждой ложки. Вера крошила хлеб и мечтала провалиться сквозь землю.
После ужина тёща ушла в свою комнату, но ненадолго. Через пятнадцать минут она уже стояла в коридоре и придирчиво разглядывала ботинки Валентина.
— Валя, а почему у тебя подошва отклеилась? Что, не можешь новые купить? Сантехник называется. Люди в люди выходят, а ты как босяк.
Валентин сидел в зале и смотрел телевизор. Звук был выключен — он просто пялился в мерцающий экран, пытаясь отключиться от этого голоса.
— Валя! Я с тобой разговариваю!
Он поднялся. Медленно, тяжело, словно старый грузовой локомотив перед долгим перегоном. Вошёл в коридор, взял ботинки, повертел в руках.
— Подошва родная, Марья Степановна. Я её в прошлом году клеил. Она ещё нас с вами переживёт.
— Это намёк?! — взвилась тёща. — Ты на что намекаешь?!
— Ни на что. Спать пошёл.
В комнате Вера уже лежала, уткнувшись лицом в подушку. По вздрагивающим плечам было понятно — плачет. Валентин сел на край кровати, положил тяжёлую ладонь ей на спину.
— Вер, ну сколько можно? Она нас поедом ест. Каждый день. Я уже домой идти не хочу. Мне в подвале комфортнее, чем в собственной квартире.
— А что я сделаю? — глухо отозвалась Вера. — Она моя мама. Куда я её выгоню? У неё никого, кроме нас.
— У неё есть сестра в Краснодаре. Есть подруги. Есть, в конце концов, деньги от проданной квартиры, которые она никому не доверяет.
Вера села на кровати. Глаза красные. Волосы растрёпаны.
— Ты предлагаешь выгнать мою мать?
— Я предлагаю вернуть нашу жизнь. Мне пятьдесят восемь лет. Я хочу приходить домой и не слышать, что я никчёмный. Я хочу сидеть на кухне в трусах и есть пельмени руками. Я хочу обычной человеческой тишины.
На следующее утро всё началось по новой. Ещё до завтрака Марья Степановна успела высказаться про криво повешенное полотенце в ванной, про крошки на столе, которые Валентин якобы не вытер, и про то, что Барсика надо срочно переводить на другой корм, потому что от их дешёвого у него шерсть тусклая.
Валентин молча пил чай. Чай был переслащён — тёща всегда сыпала сахар от души, считая, что мужику нужно больше калорий. От этого чая сводило скулы. Впрочем, скулы у него сводило от другого.
— Валя, ты меня вообще слушаешь? — тёща встала напротив, уперев руки в бока. — Я тебе про кота, а ты в потолок уставился!
— Я слушаю, Марья Степановна. Коту нужен другой корм. Полотенце повесил криво. Крошки не вытер. Я всё услышал.
— И что?!
— Ничего. Приму к сведению.
— Ты издеваешься?!
Вера вбежала на кухню уже одетая, с сумкой в руках.
— Я на работу. Мам, Валя, пожалуйста, не ссорьтесь. У меня сегодня отчёт годовой, мне лишних нервов не надо.
Дверь хлопнула. Валентин и тёща остались вдвоём. Барсик предусмотрительно скрылся под диваном.
— Вот так всегда, — прошипела Марья Степановна. — Убегает, а я тут с тобой сиди.
— С вами, — поправил Валентин.
— Что?!
— Сижу с вами, а не «с тобой». Творительный падеж, Марья Степановна.
Тёща побагровела. Это было страшнее крика. Она открыла рот и выдала речь минут на пятнадцать. О том, какой Валентин неблагодарный. О том, что она ради них всем пожертвовала. О том, что Вера могла бы выйти за инженера или врача, а связалась с сантехником, и вот теперь он ещё и грамматику ей указывает. Валентин слушал не перебивая. Когда она выдохлась, он спокойно сказал:
— Я сегодня с ночной заявки приду поздно. Ключи у вас есть. Суп на плите. И пожалуйста, не трогайте мой ящик с инструментами.
Вечером Вера вернулась домой с твёрдым намерением поговорить с матерью серьёзно. Она даже начала разговор, но Марья Степановна перевела его в другое русло за секунду:
— Доченька, я понимаю, тебе тяжело. С таким мужем кто угодно устанет. Ты посмотри на него — вечно грязный, вечно уставший, денег в дом не несёт. А я тебе всегда говорила: выбирай мужика с перспективой!
Вера замерла. Она стояла в коридоре, сжимая в руке папку с отчётом, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Мать капала на мозги каждый день. Каждый божий день. И вот теперь ведро переполнилось.
— Мам, он мой муж. Я с ним двадцать пять лет живу. Прекрати.
— А что я такого сказала?! Правда глаза колет?!
Валентин вернулся домой в половине двенадцатого ночи. Уставший, с ноющей спиной, в рабочей робе, пропахшей канализацией. В прихожей горел свет. На кухне сидела Вера и смотрела в одну точку. Перед ней стояла нетронутая чашка с давно остывшим чаем.
— Что стряслось? — спросил он, ставя сумку.
— Ничего. Мама сказала, что я неудачница. Что я выбрала не того. Что ты… — она запнулась. — Что ты меня недостоин.
Валентин выдохнул. Медленно, шумно, как стравливают воздух из тормозной системы.
— Вера, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно из бочки. — Я больше не могу. Если завтра стадо твоей родни не уберётся из моего дома, то ты сама окажешься на улице. Поняла?
Она подняла на него глаза. В них стояла растерянность пополам с надеждой.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Я устал. Я не железный. У меня предынфарктное состояние от этой пытки. Она должна жить отдельно. И мы должны. Или я уйду. Соберу инструменты и сниму угол в общаге. Там хотя бы тихо.
Вера заплакала. Беззвучно, закусив губу. Слёзы текли по щекам и капали на скатерть. В этот момент за дверью кухни скрипнула половица. Валентин краем глаза уловил тень — Марья Степановна притаилась в коридоре и, конечно, всё слышала. Он слишком хорошо знал эту её привычку. Знал, что она сейчас впитывает каждое слово, чтобы утром предъявить дочери: «Видишь, до чего твой муженёк тебя довёл?»
И тогда Валентин сделал то, чего от него никто не ожидал. Он резко замолчал, посмотрел прямо на дверь, за которой пряталась тёща, и громко, чётко, словно диктор, заговорил в трубку телефона, который вообще-то лежал на столе и даже не был включён:
— Алло! Ритуальное агентство? Да-да, соединили правильно. Слушайте, тут у нас бабушка старая, но очень активная. Семидесяти пяти лет от роду, характер нордический, стойкий. Вопрос такой: какие у вас есть скидки на оптовое прощание? Нам бы подешевле, по-семейному. И чтоб с музыкой. «Прощание славянки» у вас входит в базовый пакет или за отдельную доплату?
За дверью что-то грохнуло. Кажется, Марья Степановна задела локтем ведро.
— Нет, оптом — это я про родню, — продолжил Валентин с невозмутимым лицом. — У нас их целое стадо. Если сразу всех хоронить, может, скидка корпоративная? Ну, как на пельмени в супермаркете по акции. А бабушка у нас главная. Ей персональный гроб нужен, с повышенным комфортом. Чтобы лежалось, как на курорте. Есть у вас доставка в «восвояси» по спецпредложению? В смысле — срочно, пока не разбежались.
Он выдержал паузу, будто слушал ответ, и широко улыбнулся — той самой кривоватой улыбкой, которая появлялась у него, когда удавалось починить совсем уж безнадёжный смеситель.
— Отлично. Готовьте каталог. Мы подъедем, посмотрим образцы. Да, бабушка с нами обязательно. Ей же надо одобрить обивку. Она женщина со вкусом.
Дверь кухни распахнулась. На пороге стояла Марья Степановна. Лицо её стало белее кафельной плитки в больничной палате, губы дрожали, пальцы вцепились в дверной косяк, будто она боялась рухнуть.
— Ты… ты что несёшь?! — выдохнула она сипло.
Валентин медленно, картинно нажал кнопку отбоя и опустил телефон на стол. Посмотрел на тёщу. Взгляд был спокойный, почти ласковый.
— Марья Степановна, вы что-то хотели? Чаю? Валерьянки накапать? Может, тапочки вам подать?
— Ты кому звонил?! Я всё слышала! Ты в ритуальный звонил! Ты про меня говорил!
— Про вас? — он изобразил искреннее удивление. — Господь с вами. Это я Коляну звонил, другу из пятой аварийной бригады. Он своё дело открыл, ритуальные услуги. Мы с ним всегда так шутим. Чёрный юмор, профессиональная деформация. Сантехники и работники ритуальной сферы — мы вообще люди одного цеха. И те, и другие приходят, когда всё уже капитально сломалось.
Тёща открывала и закрывала рот. Впервые за много месяцев она не находила слов.
— Ты псих, — прошептала она наконец. — Ты ненормальный. Я всегда это знала.
— Возможно, — легко согласился Валентин. — Но я как минимум добрый. Я вам гроб с мягкой обивкой предложил. Мог бы и без обивки. Голая экономия.
Тёща попятилась. Это было удивительное зрелище — семидесятипятилетняя женщина, всегда напористая, как бульдозер, теперь отступала, цепляясь за стены.
— Верочка, — позвала она слабым голосом, — ты видишь, что он говорит? Скажи ему! Останови!
Вера встала. Подошла к матери, мягко взяла её за руку.
— Мам, он просто устал. Мы все устали. Давай завтра поговорим. А сейчас иди спать. Тебе надо отдохнуть.
Марья Степановна вышла. В коридоре ещё долго слышалось её бормотание — что-то про сумасшедший дом, про чудовищное неуважение и про то, что она завтра же уедет к сестре в Краснодар, потому что здесь её никто не ценит. Валентин проводил её взглядом и повернулся к Вере.
— Ну вот. А ты боялась.
— Ты перегнул, — сказала Вера, но в голосе не было осуждения. — С ритуальным-то зачем было? Это уже слишком.
— В самый раз, — отрезал он. — Ты заметила? Она замолчала. Впервые за полгода она заткнулась. Я ей словами говорил — не слышит. Я ей молчанием говорил — не слышит. А шутку про гроб услышала. Значит, градус надо было поднимать до такого уровня, чтобы проняло.
Он сел за стол, налил себе чаю. На этот раз без сахара.
Они вернулись домой с вокзала через три дня. В квартире было непривычно тихо. Только Барсик бродил по комнатам, обнюхивая освободившиеся углы. Валентин сидел на кухне, закинув ноги на табуретку, и смотрел в потолок. Вера разбирала пакеты, и плечи её ещё иногда вздрагивали.
— Вер, — позвал он.
— Что?
— Я счастлив. Впервые за два года я сижу на своей кухне в трусах и смотрю в потолок. И никто мне не говорит, что я дышу неправильно.
Вера засмеялась. Смех получился сбивчивый, с всхлипом, но самый настоящий.
Спустя неделю позвонила тёща. Голос в трубке был бодрый, почти радостный. Она рассказывала про огромную черешню, про тёплое море и про соседку по купе, которая оказалась бывшей учительницей. В конце разговора она неожиданно попросила к телефону Валентина.
— Валя, — сказала она, — я тут на досуге подумала. Ты, конечно, хам и циник ещё тот. Но ты моего ребёнка любишь. И это… спасибо, что билет мне купил. Не ожидала, честно.
Валентин улыбнулся в трубку.
— На здоровье, Марья Степановна. Отдыхайте, набирайтесь сил. Только когда вернётесь, давайте без нотаций. А то знаете, у моего друга в ритуальном бизнесе иногда акции бывают. Вдруг снова повезёт.
В трубке повисла пауза. А потом тёща вдруг рассмеялась — хрипло, неумело, но совершенно искренне.
— Шутник, — выдохнула она. — Ладно. Поняла я. Всё поняла. Конец связи.
Валентин положил телефон и посмотрел на Веру.
— Ну что, Вера, будем жить дальше. Или как?
— Будем, — сказала она и впервые за долгое время улыбнулась спокойно, без оглядки на чужое мнение.
