Парк выбрали не случайно. Здесь, среди скамеек и редких прохожих, не покричишь в полный голос, не хлопнешь дверью, не топнешь так, чтобы соседи прислушались. Олег шёл по дорожке и думал, что мать позвала его ради чего-то светлого.
— Ну, рассказывай, чего такого срочного, — он опустился рядом и улыбнулся. — Голос у тебя в трубке был — будто свадьбу затеваешь.
— Свадьбу, — она усмехнулась криво. — Если бы свадьбу, Олежа. Юля твоя… забрюхатела.
— Так это же здорово! — он развернулся к ней всем корпусом. — Я скоро дядей стану? Да ты что молчишь, это же радость какая!
— Радость, — мать передразнила, поджав губы. — Дурень ты, как был, так и остался. Какая радость, когда отец — пшик, дым, ничего? Узнал, что брюхо растёт, и дал дёру. Где он сейчас — ни одна живая душа не знает.
Олег нахмурился, но запал в нём ещё не остыл.
— И что? Сестра не первая, не последняя. Поможем, вырастим. Я подставлю плечо, ты подставишь, не на улице же живём.
— Плечо он подставит, — она резко махнула рукой. — Ты соображаешь вообще, чем это пахнет? Девка с прицепом — кому она такая нужна? На неё же ни один нормальный мужик потом не глянет. Будут пальцем тыкать: вон, нагуляла.
— Да кто тыкать-то будет, какой век на дворе…
— Все будут! — голос её взвился, и она тут же оглянулась, понизила тон до шипения. — Все, Олежа, все. Я её растила не для того, чтобы она себе жизнь под откос пустила. Молодая ещё, дурная, не понимает ничего, а я понимаю.
Он молчал, теребя ремешок часов, и чувствовал, как хорошее настроение утекает сквозь пальцы.
— К чему ты клонишь? — спросил он тихо.
— К тому, что надо ей мозги вправить, — она наклонилась ближе, и в глазах её блеснуло что-то холодное. — Пускай сходит и избавится. Пока сроки маленькие, пока не поздно. А ты должен меня поддержать. Она тебя слушает, ты старший.
— Подожди. Ты предлагаешь мне… давить на сестру, чтобы она аборт сделала?
— Я предлагаю спасти ей жизнь! — снова сорвалась она и снова осеклась. — Что ты как маленький, ей-богу. Один разговор, один укол, и всё забыто, живёт дальше как ни в чём не бывало. А с дитём на руках — это всё, конец, пропащая баба.
— Не буду я этого делать, — он встал. — Это её решение. Её живот, её жизнь.
— Сядь, — прошипела мать. — Сядь, я сказала. Чего вскочил, как на пружине. Подумай головой, не сердцем. Сердцем-то любой дурак умеет.
— Я подумал. Не дави на неё. И меня не впутывай.
— Весь в отца, — она отвернулась. — Такой же мягкотелый. Ладно, иди. Иди, иди. Я сама с ней разберусь, раз от тебя толку, как от козла молока.
В машине пахло его кофе из стаканчика и её ожиданием. Виктория всю дорогу до парковки придумывала, как скажет, как растянет момент, как поймает на его лице ту самую растерянную улыбку, ради которой стоило молчать целую неделю.
— Олег, я тебе кое-что должна… — начала она, едва тронулся машина.
— Слушай, ты не представляешь, что мать учудила, — он перебил, даже не заметив. — Позвала меня в парк, как на допрос, и знаешь что? Сестра беременная.
Виктория сглотнула приготовленные слова и медленно опустила руку на колено.
— Беременная? — переспросила она осторожно. — Это же…
— Вот и я говорю — здорово. А мать на дыбы. Парня у Юля нет, тот, как узнал, сразу испарился. И теперь она хочет, чтобы Юлька аборт сделала. И меня, представляешь, меня подключить пыталась, чтоб я давил.
— И что ты ответил?
— Что не моё это дело и не её, — он стиснул руль. — Сказал, пусть Юлька сама решает. А она мне — мягкотелый, весь в отца. Ну не дура ли?
Виктория смотрела на дорогу и понимала: момент ушёл, и слова, согретые за неделю в ладонях, придётся остудить и спрятать обратно.
— Знаешь, — сказала она вместо всего, что хотела, — я думаю, ты прав. Лезть в чужой живот — последнее дело. Не нам решать.
— Вот и я о чём! — обрадовался он её поддержке. — Хоть кто-то меня понимает. А то я уже думал, один на всём свете нормальный остался.
— Ну, не один, — она слабо улыбнулась. — Двое нас, нормальных. Уже не так страшно.
— А ты чего сказать-то хотела? — он наконец взглянул на неё на светофоре.
— Да так, ерунда, — она отмахнулась. — Потом. Не сейчас.
*
У подруги Светланы было шумно, тесно и живо — как всегда. Три кошки делили диван по неписаному уставу, и самая старая, слепая, лежала на солнечном пятне и мурлыкала так, будто ей принадлежит весь мир.
— Заходи, не споткнись о выводок, — Светлана отпихнула ногой картонку с котятами. — У нас тут демографический взрыв. Рыжая опять разродилась, четверо. Я уже объявления клею, всех пристрою, у меня не приют, а перевалочный пункт.
— Свет, — Виктория опустилась на табурет и выдохнула. — Я беременна.
— Та-а-ак, — Светлана замерла. — Стоп. Это та новость, ради которой ты неделю ходила с лицом «у меня есть тайна»? Иди сюда, давай тискаться!
Она обняла подругу так, что у той хрустнули плечи, и тут же отстранилась, прищурившись.
— Погоди. А чего у тебя глаза не радостные? Олег что, не рад? Я ему лично уши надеру, я умею.
— Олег ещё не знает.
— В смысле не знает? — Светлана плюхнулась напротив. — Ты беременна, а муж не в курсе? Подруга, это уже не интрига, это шпионский роман какой-то.
— Не успела, — Виктория усмехнулась невесело. — У него тут своя драма. Его мать хочет, чтобы Юля сделала аборт. Та беременная, без парня, и свекровь рвёт и мечет. Ну какое тут «я тоже жду ребёнка»? Не время.
— Ого, — Светлана присвистнула и подхватила слепую кошку на колени. — То есть в семье обсуждают, как от ребёнка избавиться, а ты со своим радостным пузом — как с тортом на похороны. Понимаю.
— Вот именно.
— Слушай, а свекровь твоя — она вообще нормальная? — Светлана почесала кошку за ухом. — Это ж надо удумать. У моей младшей тоже мужик слинял, как про пузо услышал. И что? Родила, красавица растёт. А вторая сестра сейчас с животом ходит, переваливается, как этот вот рыжий комок. И ничего, мир не рухнул.
— Свекровь считает, что с ребёнком на руках Юлю никто замуж не возьмёт.
— А-а, — Светлана закатила глаза. — Великая трагедия. Кошмар. Девушка останется без штампа, какой ужас, давайте все в обморок. Знаешь, трус умирает много раз ещё до своей смерти. Вот твоя свекровь так и живёт — заранее себя хоронит и других тянет.
— Красиво ты загнула.
— Я вообще девушка начитанная, — Светлана фыркнула. — Между сменой кошачьего туалета успеваю просвещаться. Ты Олегу-то скажи. Сегодня же. Он мужик хороший, чего тянуть.
— Скажу, — Виктория кивнула. — Вот вернусь и скажу.
— И смотри, — Светлана погрозила пальцем, — если он скривится — звони мне. Я приеду с котёнком и совестью.
*
Дома Олег уже отошёл, отмяк, сидел перед телевизором без звука и листал что-то в телефоне. Виктория поняла: вот он, тот самый край волны, когда злость схлынула, а раздражение ещё не накопилось.
— Олег, — она села рядом и взяла его за руку. — Помнишь, я в машине хотела сказать?
— Угу. Ну?
— Я беременна.
Он поднял на неё глаза, и секунду в них не было ничего, кроме изумления. А потом лицо его медленно поползло в ту самую улыбку — детскую, растерянную, счастливую.
— Ты… правда? Серьёзно? — он схватил её ладони обеими руками. — Вика, ты не шутишь?
— Какие тут шутки, — она засмеялась. — Тест, потом ещё один, потом приём. Всё подтвердилось.
— Я отцом стану, — он повторял это, будто пробовал слова на прочность. — Я отцом стану. Так, всё, я матери звоню, прямо сейчас, она же…
— Стой, — Виктория накрыла его телефон ладонью. — Стой. Ты вспомни, что ты мне в машине рассказывал. Про Юлю, про аборт. Думаешь, сейчас твоей матери до нашей радости?
Он замер, и улыбка чуть потускнела.
— Чёрт. Точно. Совсем из головы вылетело.
— Не по телефону такое говорят, — мягко сказала она. — Это новость, которую в глаза рассказывают. При встрече. Когда у всех душа на месте.
— Ты права, — он отложил телефон. — Лично. Соберёмся, сядем, скажем как люди. А то по проводам — будто между делом.
— Вот и я о том, — она прижалась к его плечу. — Мы справимся, да?
— Справимся, — он обнял её крепко. — Куда мы денемся. Я ж теперь не один такой нормальный. Двое нас.
— Трое, — поправила она и улыбнулась.
*
Назавтра Олега распирало так, что он не выдержал и поделился с коллегой Николаем за обедом.
— Колян, ты первый узнаёшь, — он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Я скоро отцом стану.
— Серьёзно? — Николай поднял брови и медленно прожевал. — Ну… поздравляю. — Пауза вышла какой-то длинной. — Готовься, брат.
— Ты чего такой кислый? Я ему радость, а он будто на поминках.
— Да рад я, рад, — Николай поморщился. — Просто ты не знаешь ещё, во что вписываешься. У меня двойня, два года. Двое. Ты понимаешь, что это? Это когда один уснул, второй проснулся, и так по кругу, без антракта.
— Так у меня один будет.
— Один — это санаторий по сравнению с двумя, — Николай хмыкнул. — Но всё равно. Сон забудешь. Деньги забудешь. Себя забудешь. Помнишь, какой я был? Весёлый парень. А теперь я — обслуживающий персонал двух маленьких диктаторов.
— Ты вообще умеешь радоваться? — рассмеялся Олег.
— Умел, — Николай вздохнул. — До двойни. Не, я люблю их, конечно, до одури. Просто говорю как есть. За каждой радостью — гора пелёнок. Но ты не слушай меня, пессимиста. Это правда здорово. Просто будь готов, что здорово оно будет лет через пять. А пока — держись.
— Спасибо, утешил, — Олег покачал головой. — Прям окрылил.
— Всегда пожалуйста, — Николай хлопнул его по плечу. — Я честный. Лучше горькая правда от своего, чем сладкая ложь от чужого.
*
Вечером Олег поехал к матери — один, как и решили. Дверь открыла Юля, хмурая, с серым лицом, буркнула «привет» и ушла к себе, плотно прикрыв за собой дверь.
— Чего это она? — Олег прошёл на кухню.
— А что ей радоваться, — мать гремела посудой, не оборачиваясь. — Сходила утром, сделала. Всё. Избавилась. Теперь молчит, дуется, будто я ей враг.
— Сделала… аборт? — он опустился на стул. — Ты всё-таки додавила.
— Я её спасла, — она резко повернулась. — Спасла, понял? Вырастет, выйдет замуж по-человечески, мне ещё спасибо скажет. А пока пусть дуется, переживёт.
Олег смотрел на неё и думал, как сказать своё. Слова крутились на языке, тяжёлые, неуместные, но молчать он больше не мог.
— Ладно, не моё дело, — выдохнул он. — Но у меня тоже новость. Вика беременная. Я скоро отцом стану.
Тишина длилась недолго. Он ждал чего угодно, только не того, что лицо матери исказится так, словно он сказал что-то постыдное.
— Беременная, значит, — медленно проговорила она. — Ишь ты. Вовремя как.
— В смысле — вовремя? — он растерялся. — Я тебе внука дарю, а ты…
— Внука он дарит, — она всплеснула руками. — Да твоя Вика прекрасно знала, в каком положении Юля! Знала и нарочно понесла, лишь бы нос всем утереть! Вот, мол, смотрите, какая я счастливая, какая ладная, а Юлька-то — пустая. Назло сделала, понимаешь? Назло!
— Ты сама себя слышишь? — Олег встал. — Какое назло, ты что несёшь?
— А то и несу! — её понесло, голос захлёбывался, слюна летела с губ. — Хитрая бестия твоя Вика, я её сразу раскусила. Пир закатить решила, когда у нас в семье горе. Совести ни на грош!
— Хватит, — он отступил к двери. — Я к тебе с добром пришёл.
— С добром он пришёл, — она брызгала словами, не слушая. — Иди отсюда со своим добром. Видеть никого не хочу.
*
Домой Олег вернулся чёрный, как туча. Виктория сразу всё прочла по его плечам, по тому, как он стянул куртку и долго не вешал её, держа в руках.
— Что случилось? — она подошла. — Ну говори, не молчи.
— Юля сделала аборт, — глухо сказал он. — Утром. Мать додавила. А я, дурак, рассказал про тебя, про нас.
— И?
— И вместо поздравления она меня чуть не прокляла, — он сел, обхватив колени. — Сказала, ты нарочно забеременела. Чтобы Юле нос утереть. Что ты, мол, хитрая, специально подстроила, пир во время горя.
— Вот как, — Виктория усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья. — Значит, наш ребёнок — это мне способ кому-то насолить. Логично. Очень логично.
— Прости, — он поднял на неё глаза. — Не надо было ей говорить.
— Не извиняйся, — она присела рядом. — Ты ни при чём. Просто запомни, что я услышала. Пригодится.
*
На следующий день свекровь пришла сама. Подкараулила у выхода — рассчитала точно, на людной улице, где невестка не станет повышать голос и устраивать сцену.
— Виктория, постой, — она преградила дорогу. — Поговорить надо.
— Слушаю, — Виктория остановилась, поправив сумку на плече.
— Ты, наверное, уже знаешь, — свекровь заговорила быстро, с надрывом. — Юлечка моя… она беременная была. Бросил её тот негодяй, ноги в руки и был таков. Пришлось ей… избавиться. Утром сделала. Я внука потеряла, понимаешь? Кровиночку.
— Сочувствую, — ровно сказала Виктория. — Хотя, насколько я знаю, это было ваше решение, не Юлино.
— Не перебивай, — свекровь дёрнула губой. — Я к тебе по-хорошему. Раз уж так вышло, раз у нас в семье такое горе… ты тоже сходи. Избавься. Не по-людски это — я внука лишилась, а ты тут с пузом расхаживаешь. Пир во время чумы, вот что это такое.
Виктория смотрела на неё долго, очень долго.
— Дайте уточню, правильно ли я поняла, — произнесла она медленно. — Вы заставили дочь избавиться от ребёнка. А теперь требуете, чтобы и я сделала то же самое. Из соображений приличия. Чтобы вам было не обидно.
— Ну зачем ты так грубо…
— А как не грубо? — Виктория шагнула ближе. — Подскажите слова. Вы пришли просить меня убить моего ребёнка, потому что вам неловко перед дочкой. Какие тут вежливые формулировки?
— Лишние рты мне не нужны, — свекровь вскинула подбородок, и маска сочувствия сползла. — Вот честно тебе скажу, как есть. Не нужны. Ни Юлин был не нужен, ни твой не нужен. Куда вам плодиться, на какие шиши? Самим бы прокормиться.
— Неделю назад вы радовались, — тихо напомнила Виктория. — Говорили хочу внуков.
— Мало ли что я говорила, — отрезала та. — Тогда одна ситуация была, теперь другая. Думать надо головой.
— Я подумаю, — Виктория обошла её. — Головой. Обязательно подумаю. Всего доброго.
*
Вечером она пересказала Олегу всё — слово в слово, без сокращений. Он слушал, и желваки на его скулах ходили ходуном.
— Я ей сейчас позвоню, — он схватил телефон. — Прямо сейчас. И всё выскажу. Как она посмела к тебе прийти, как посмела такое говорить…
— Олег, — Виктория мягко забрала телефон из его рук. — Положи. Не в этом дело.
— А в чём?
— Ответь мне на один вопрос, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Просто и честно. Ты хочешь этого ребёнка?
Он растерялся. Открыл было рот, чтобы возмутиться, что это вообще за вопрос, но прикусил его и задумался по-настоящему.
— Хочу, — сказал он наконец, твёрдо. — Хочу, Вика. И мне плевать, что про нас будут говорить. Пусть хоть весь свет языками чешет. Это наш ребёнок, мой и твой. И точка.
— Вот, — она выдохнула и улыбнулась. — Это всё, что мне нужно было услышать. Не про мать, не про Юлю, не про соседей. Только это.
— И что нам теперь делать?
— Ничего, — она пожала плечами. — Жить. Просто жить. А ей мы больше ничего рассказывать не будем. Не заслужила.
— Совсем ничего?
— Совсем, — Виктория провела ладонью по его щеке. — Кто не радовался — тому и не положено. Справедливо же.
*
Месяцы покатились дальше, и в этой семье установился негласный уговор: о беременности Виктории при свекрови не упоминал никто. Ни сама Виктория, ни её родители, которые знали всё и помалкивали, ни Олег, который перестал ездить к матери и отвечал на её звонки коротко и сухо.
Светлана прибегала чуть не каждую неделю — с пакетами, с советами, с историей про очередного пристроенного котёнка.
— Ну как наш наследник? — спрашивала она, плюхаясь на диван. — Толкается?
— Как футболист, — смеялась Виктория. — По ночам особенно.
— Это в Олега, — кивала Светлана. — Тоже неугомонный. Слушай, а свекровь так и не отошла?
— А чего ей отходить, — Виктория пожала плечами. — Она своё слово сказала. Я своё. Мы в расчёте.
— Железная ты женщина, — восхищалась подруга. — Я бы давно сорвалась.
— А я не железная, — мягко возразила Виктория. — Я просто всё для себя решила. А когда решила — уже не болит.
*
Они столкнулись через много месяцев — на той самой людной улице, будто всё повторялось по кругу. Виктория катила коляску, и свекровь увидела её издалека.
В лице свекрови мелькнуло сразу всё: злость, что от неё скрыли роды, и жадная, почти болезненная радость — внук, кровиночка, родился.
— Виктория! — она кинулась наперерез, протягивая руки к коляске. — Родила! Дай хоть гляну, дай гляну на маленького!
— Не дам, — Виктория спокойно развернула коляску в сторону. — У вас нет внучки.
— Как это нет? — свекровь оторопела. — Вот же она! Я бабушка!
— У меня дочь, — ровно сказала Виктория. — И лишние рты вам не нужны. Вы сами так говорили. Я запомнила.
— Да ты… да как ты смеешь! — голос свекрови взвился, прохожие стали оборачиваться. — Я ей родная кровь!
В этот момент подошёл Олег. Он встал рядом с женой, посмотрел сквозь мать, будто на пустое место, и взялся за ручку коляски.
— Пойдём, Вика, — сказал он негромко. — Нам пора.
— Олег! — крикнула ему вслед мать. — Олег, ты слышишь меня? Сын!
Он не обернулся. Они ушли — двое взрослых и маленький третий, — а женщина осталась стоять на тротуаре, среди чужих ног и чужих взглядов.
Она стояла и пыталась сложить в голове, как же так вышло. Когда. В какой момент. Она ведь всегда мечтала о внуках — больше всего на свете мечтала. А испугалась за Юлю — и сделала подлость, выдавила одного внука, потребовала и второго.
— Бабушка, вам плохо? — спросила какая-то девочка, дёрнув её за рукав.
— Нет, — она моргнула. — Нет, деточка. Иди.
И не знала, что теперь делать — радоваться, что родилась внучка, или проклинать невестку за то, что отняла её. Сильнее всего жгло другое: сын смотрел сквозь неё, как сквозь стекло. Для него она стала пустым местом, чужой. И стояла она, выбирая между обидой и тоской, и не находила, на чём остановиться.
