— Четыре тысячи восемьсот рублей за пятнадцатиминутный приём, — Игорь постучал ногтем по экрану телефона, сверяясь со списанием. — Ты могла бы просто выпить таблетку, Алина.
— У меня три дня тянет низ живота, — я прислонилась к холодному кафелю стены. — Обычные таблетки не помогают.
— Это от твоей мнительности.
Игорь методично стёр влажной губкой хлебные крошки со стола в подставленную ладонь. Затем сбросил их в раковину. В этой квартире всё подчинялось его строгим алгоритмам.
— Ты опять потратила деньги из нашего общего резерва, — ровным тоном продолжил он. — Я просил согласовывать расходы свыше тысячи рублей.
— Я не могла встать с кровати.
— В государственную поликлинику запись бесплатная. Надо просто уметь ждать.
Он нажал кнопку на кофеварке. Аппарат натужно зарычал, выплёвывая тонкую струйку в чашку. Фильтр-кувшин для воды на столе покрылся зеленоватым налётом. Игорю было жаль денег на новые кассеты.
— Мне страшно, Игорь, — тихо сказала я. — Вдруг это что-то серьёзное?
— Серьёзное у нас будет, когда мы не сможем закрыть кредитку из-за твоих истерик.
Он сделал глоток и скривился.
— Собирайся на работу. Вечером заедет мама. Нам нужно обсудить покупку машины.
Хлопнула входная дверь, оставив меня наедине с запахом дешёвого кофе и тянущей болью.
В кабинете УЗИ пахло спиртом и тальком от медицинских перчаток.
— Раздевайтесь ниже пояса, ложитесь на кушетку, — скомандовала врач.
Я стянула джинсы и улеглась на жёсткую бумажную пелёнку. На живот шлёпнулся ком ледяного геля. Датчик с нажимом поехал по коже.
— Жалобы? — спросила врач, глядя в чёрно-белый монитор.
— Боли тянущие. Утром тошнит.
Врач молчала почти минуту. Я смотрела в потолок, изучая трещину на побелке. Мысленно считала, сколько Игорь вычтет из моей следующей зарплаты репетитора за этот визит.
— Ну что я могу сказать, — врач повернула ко мне экран. — Тянет связки, это норма. Плодное яйцо в матке. Семь недель.
Я перестала дышать.
— Что?
— Беременность, говорю. Вон, смотрите, пульсирует.
Она указала ручкой на крошечную серую точку.
— Сердцебиение чёткое. Тонус есть, но угрозы не вижу. Рожать будете?
Вопрос прозвучал сухо и обыденно. Будто в регистратуре спросили номер полиса.
— Да, — хрипло ответила я.
— Вытирайтесь.
Я скомкала жёсткую бумажную салфетку. Гель лип к пальцам. В груди разрасталась горячая, пульсирующая пустота. Пять лет брака Игорь повторял, что дети — это непозволительная роскошь. «Инвестиция с отрицательной доходностью».
Телефон в сумке завибрировал.
Купи по акции рис в контейнерах. Только тот, что по 99 рублей. Не перепутай. — 13:14
Я смотрела на светящийся экран. Внутри меня билось второе сердце, а муж волновался о скидке на крупу.
Я заблокировала экран, не ответив.
На остановке толпились люди. Ноябрьский ветер забирался под воротник куртки. К бордюру тяжело подкатил 43-й автобус.
Внутри пахло мокрой шерстью и перегаром. Я протиснулась в середину салона, ухватившись за липкий поручень. Автобус резко дёрнулся.
Я не удержала равновесие и плечом врезалась в огромного мужчину в грязной камуфляжной куртке.
— Эй, корова, куда прёшь! — рявкнул он, отпихнув меня локтем.
Я вцепилась в поручень, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.
— Извините, — прошептала я, опуская глаза.
Мужчина обернулся. Он посмотрел на моё белое, покрытое испариной лицо. На дрожащие руки, сжимающие лямку сумки. Его раздражённое лицо вдруг изменилось.
Он грубо дёрнул за капюшон сидящего перед ним подростка в наушниках.
— Встал быстро.
— Э, ты чё? — огрызнулся парень.
— Встал, кому говорю! — рыкнул мужчина, нависая над ним.
Подросток выскочил в проход. Мужчина тяжело повернулся ко мне и ткнул пальцем в освободившееся пластиковое сиденье.
— Садитесь, мамаша.
Раньше меня бы передёрнуло. «Мамаша». В тридцать один год. Это слово звучало как приговор, как оскорбление, стирающее женственность.
Но сейчас я опустилась на кресло. Внутри всё сжалось, а потом резко расслабилось.
— Спасибо, — сказала я.
— Держись за поручень, швыряет сегодня, — буркнул он и отвернулся.
Я положила ладонь на живот поверх куртки. «Мамаша». Впервые в жизни это слово не вызывало протеста. Оно прозвучало как признание нового статуса. Одобрение, которого я не получила бы дома.
В этом грязном автобусе я впервые почувствовала себя матерью.
В коридоре пахло жареным луком. Значит, Тамара Сергеевна уже приехала.
Снимая сапоги, я прислушалась к голосам на кухне. Они не закрыли дверь.
— …её студию на проспекте сейчас можно легко скинуть за два миллиона двести тысяч, — деловито говорила свекровь. Звякнула ложка о чашку.
— Надо ещё уговорить её подписать доверенность, — ответил Игорь. Он говорил с набитым ртом.
— А куда она денется? — фыркнула Тамара Сергеевна. — У неё детей нет, толку от этой жилплощади? Сдавать вы её нормально не умеете. А так пустим деньги на первый взнос за нормальную трёшку. Оформим на меня, конечно.
— На тебя-то зачем, мам?
— Чтобы в случае развода эта пустоцветка половину не оттяпала, сынок. Жизнь долгая. Женщины меняются. А недвижимость должна оставаться в семье.
Я замерла, сжимая в руке ключ от входной двери. Металлические зубчики впились в ладонь.
Студия досталась мне от бабушки. Это была крохотная комнатушка на окраине, но это было моё единственное добрачное имущество.
— Согласен, — спокойно произнёс Игорь. — Только надо преподнести ей это грамотно. Скажу, что это вложение в наш общий бизнес. Она в экономике полный ноль, проглотит.
Я шагнула на кухню.
Они даже не вздрогнули. Тамара Сергеевна сидела за моим столом и мешала чай моей ложкой. Перед Игорем стояла тарелка со вчерашними макаронами.
— О, явилась, — свекровь окинула меня взглядом с ног до головы. — Что бледная такая? Опять по врачам деньги Игоря спускаешь?
— Это мои деньги, — я положила сумку на стул.
— В браке нет слова «твоё», Алина, — наставительно произнёс Игорь. Он отложил вилку и сложил руки в замок. — У нас общий бюджет. Кстати, мы с мамой тут посоветовались.
— Я слышала.
Игорь ничуть не смутился.
— Вот и отлично, сэкономим время. Завтра поедем к нотариусу. Инфляция сжирает стоимость твоей студии. Продав её сейчас, мы защищаем капитал. Нам нужно расширяться.
— Кому «нам»? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.
— Семье, разумеется. Мне нужна статусная машина для работы, чтобы партнёры воспринимали всерьёз. Оставшиеся средства вложим в новую квартиру.
Я смотрела на этого человека и пыталась понять, как я терпела это пять лет. Как я верила его таблицам в Excel, его правилам, его экономии на моих прокладках и походах к зубному.
— Это бабушкина студия, — ровно сказала я. — Мой единственный запасной аэродром.
Игорь тяжело вздохнул, закатив глаза. Это был его фирменный жест снисходительности.
— Какой аэродром, Алина? От кого ты собралась улетать? Это предательство семьи. Если мы вместе — мы должны доверять друг другу. Упираясь ради куска бетона, ты показываешь, что не видишь со мной будущего.
— Она просто жадная, — вставила Тамара Сергеевна. — Держится за свою конуру. А то, что муж на старой машине мучается, ей плевать.
Я представила, что сейчас достану снимок УЗИ. Представлю им это серое пятнышко.
Что будет дальше? Они обрадуются? Нет. Игорь посчитает стоимость родов и коляски. Потом заявит, что теперь-то я точно должна продать студию, потому что ребёнку нужно больше места. А Тамара Сергеевна проконтролирует, чтобы новую квартиру оформили на неё — ведь декретница не имеет права на голос. Ребёнок станет их идеальным рычагом давления. Меня зажмут в тиски, из которых я уже не выберусь.
— Хорошо, — сказала я.
Игорь недоверчиво прищурился.
— Что «хорошо»?
— Я согласна, — я отодвинула стул. — Студия стоит пустая. Завтра пойдём к нотариусу. Оформлю на тебя генеральную доверенность.
Лицо свекрови моментально разгладилось. Она победно посмотрела на сына.
— Вот видишь. Когда включаешь мозг, можешь же принимать адекватные решения, — усмехнулся Игорь. — Подогрей мне суп.
Он отвернулся к телефону, потеряв ко мне всякий интерес.
Игорь ушёл в ванную. Зашумела вода.
Тамара Сергеевна отправилась на балкон курить свою тонкую сигарету.
Я прошла в спальню. На тумбочке лежал рабочий планшет Игоря. Он никогда не ставил на него сложный пароль — просто четыре нуля. Он был слишком уверен в своей власти надо мной.
Я села на край разобранной кровати. Пальцы не дрожали.
Я открыла банковское приложение. Главный экран высветил цифры: 1 450 000 рублей.
Это был наш «совместный» сберегательный счёт. Он был открыт на имя Игоря. Но 800 тысяч из этой суммы — это деньги от продажи моей машины три года назад. Ещё 300 тысяч — мои годовые премии, которые Игорь заставлял переводить ему «для сохранности». Остальное он откладывал из своей зарплаты, методично урезая нас в еде и одежде.
Я нажала кнопку «Перевод по реквизитам».
Ввела номер своего секретного счёта, о котором он не знал. Тот самый счёт, куда я два года прятала по три тысячи в месяц с уроков репетиторства, просто чтобы иметь возможность купить себе зимние сапоги без скандала и предоставления чеков.
Сумма перевода: 1 450 000.
Приложение зависло на секунду, крутя колесико загрузки.
Шум воды в ванной прекратился. Игорь начал насвистывать.
На экране высветилась зелёная галочка. Перевод выполнен. Банк не запросил СМС.
Я удалила приложение с планшета. Бросила его обратно на тумбочку.
Из шкафа я достала дорожную сумку. Закинула в неё три свитера, джинсы, нижнее бельё и папку с документами на студию. Больше мне ничего не было нужно.
Я вышла в коридор. На вешалке висела куртка.
На столике под зеркалом лежала связка моих ключей от этой квартиры. Я достала из кармана чек из клиники на 4800 рублей. Тот самый, из-за которого мы ругались утром.
На обратной стороне чека я написала синей ручкой:
«Я забрала выходное пособие. Удачной покупки машины с мамой».
Я положила ключи прямо на чек. Металл звякнул о стекло столика.
Тихо щёлкнул замок входной двери. Я вышла на лестничную клетку и вызвала лифт.
Я знала, что через десять минут он выйдет из ванной. Увидит чек. Откроет планшет. Поймет, что совместных сбережений больше нет. Начнется истерика, звонки, угрозы полицией. Но доказать кражу в законном браке без брачного контракта практически невозможно. Это совместно нажитое имущество, которое он хранил на одном счету. Я просто взяла всё, потому что он планировал забрать у меня единственное.
Я лишила отца своего ребёнка, лишила мужа денег, которые он тоже копил, и ушла, забрав всё подчистую, чтобы спасти себя и того, кто теперь бился внутри.
Стоило ли мне оставить ему хотя бы его половину денег по совести, или я имела полное право забрать всё после того, как он пытался тайно лишить меня квартиры?
