Тамара Николаевна не успела расстегнуть пальто, как споткнулась о коробку в прихожей. Коробка была из-под пылесоса, заклеенная скотчем крест-накрест, и стояла там третью неделю, потому что Ксюша каждый вечер собиралась разобрать ее после работы и каждый вечер приходила слишком поздно. Мать отодвинула коробку носком сапога, поставила на тумбочку тяжелый пакет с банками и пошла по квартире прямо в обуви, как ходят по съемной комнате, прикидывая, стоит ли она своих денег.
– Мам, тапочки справа.
– Вижу, – сказала мать и тапочки не надела.
Квартира была небольшая: одна комната, кухня в шесть метров и балкон, где сушились две рубашки и стоял велосипед со спущенным колесом. Рабочий стол Ксения поставила у окна, потому что только там хватало света для чертежей, и сейчас на нем теснились два монитора, стопка распечаток и тарелка с засохшей корочкой от вчерашнего бутерброда. Книги лежали на подоконнике стопками, шкаф она так и не купила. Мать провела пальцем по корешкам, потом открыла холодильник и долго держала дверцу, пока тот не запищал.
– Это что у тебя? – спросила она, вынимая пластиковый контейнер.
– Гречка.
– А с чем гречка?
– С гречкой, мам.
Тамара Николаевна закрыла холодильник и оглядела кухню еще раз, медленно, от раковины до сушилки, на которой стояли одна тарелка и одна вилка. Ксения в это время резала батон, который мать привезла из Коломны, потому что в Москве, по ее словам, хлеб делали из картона.
– Тебе тридцать пять, а ты все еще живешь как студентка, Ксюш! – сказала мать и вздохнула.
Ксения промолчала и отрезала еще кусок.
– Ты посмотри на себя, – продолжила Тамара Николаевна тем ровным голосом, каким читала вслух квитанции за свет. – С утра до ночи на работе, приходишь домой неизвестно когда, ешь из коробочек. Живешь одна. Тебе самой не кажется, что время идет?
Этот разговор Ксения знала наизусть, со всеми паузами, и знала даже, в каком месте мать вспомнит Светку Кравченко из второго подъезда. Она отрезала еще один кусок, хотя хлеба на доске лежало уже на троих.
– Тебе тридцать пять, – повторила мать. – Тридцать пять, Ксюша, ты понимаешь или нет? Светка Кравченко младше тебя на год, а у нее старший уже во второй класс пошел. А ты все никак из своего общежития не выйдешь.
– Мам, я из общежития выехала тринадцать лет назад.
– Тогда почему у тебя тут как в общежитии? Коробки в коридоре, провода под ногами, гречка без всего. Ты даже шторы не повесила.
Мать сказала это спокойно, почти сочувственно, будто сообщила, что на улице похолодало и надо бы надеть шапку. Ксения положила нож, потом снова взяла его и резанула батон так, что горбушка отскочила от доски и упала под стол.
– А что конкретно тебя здесь не устраивает? – спросила она.
Тамара Николаевна подняла брови, как будто дочь при ней выругалась.
– Меня? Да меня все не устраивает, потому что ты сама себе жизнь усложняешь, а потом ходишь с таким лицом!
– С каким лицом?
– Вот с этим самым.
– Эту квартиру я купила сама, – сказала Ксения.
– Я знаю, я на новоселье была.
– Первый взнос я собирала четыре года, мам. Четыре года я ездила на работу с пересадкой и обедала тем, что брала из дома. Ипотеку я плачу сама, двадцать шесть тысяч каждое восьмое число. Коммуналку я плачу сама.
– И что?
– А то, что живу здесь я!
Мать опустилась на табуретку и отодвинула от себя доску с нарезанным хлебом. Ксения почувствовала, как у нее горят уши, и заговорила быстрее, пока не передумала.
– Здесь мои вещи, мой стол и мой график. И правила тоже мои. Тебе может не нравиться, как я живу, это пожалуйста, не нравится и не нравится. Но решать, как мне жить, ты больше не будешь!
В маленькой кухне, кажется, это вышло громче, чем она собиралась…
– Вот, значит, до чего ты договорилась, – тихо сказала Тамара Николаевна. – Собственную мать на место ставишь!
– Никуда я тебя не ставлю. Я прошу не лезть в мою жизнь, вот и все!
– Не лезть, – повторила мать и посмотрела на пакет с банками, который утром тащила на электричке.
Там были огурцы, лечо и смородиновое варенье, которое Ксения любила в детстве и давно уже не ела. Тамара Николаевна потянулась к пакету, подержала его за ручку и оставила на месте. Потом взяла свою сумку и встала.
– Хорошо. Раз ты такая самостоятельная, дальше давай сама.
Она вышла в прихожую и принялась застегивать пальто. Верхняя пуговица никак не пролезала в петлю, и мать дергала ее, пока нитка не натянулась. Ксения стояла в дверях кухни с ножом в руке и заметила его, только когда мать на этот нож посмотрела.
– Только потом ко мне со своими проблемами не приходи, – сказала Тамара Николаевна, не оборачиваясь.
– Я к тебе и не прихожу.
– Ну конечно. Ты у нас все сама!
– Именно.
– И когда одна останешься, тоже сама будешь?
– И тогда сама.
Мать наконец справилась с пуговицей и повернулась. Несколько секунд она смотрела на дочь так, будто прикидывала, на сколько той хватит.
– Посмотрим, сколько ты еще будешь изображать из себя взрослую.
Ксения положила нож на тумбочку, протянула руку мимо матери и открыла входную дверь. С лестницы потянуло холодом и чужими сигаретами.
– Мам, тебе пора. Электричка в два сорок, как раз успеешь.
Тамара Николаевна ничего не ответила и лифт вызывать не стала, а пошла вниз пешком с седьмого этажа. Ксения слушала ее каблуки на ступеньках, пока внизу не хлопнула дверь подъезда. Потом она закрыла свою дверь, повернула оба замка и опустилась на корточки прямо перед коробкой из-под пылесоса.
Скотч она сдирала ключом, долго, со злостью, отрывая по полоске. Внутри лежали зимние ботинки, фен без насадки, моток удлинителя и сложенные вчетверо шторы в целлофане, серые, в мелкую клетку, купленные прошлой весной на распродаже. Ксения вытащила их, подержала на коленях и затолкала обратно, так и не вынув из пакета.
Мать всегда звонила в девять вечера, когда добиралась домой, и говорила одно и то же: доехала, все нормально, электричка была битком. В девять часов телефон лежал на столе и молчал. Ксюша положила его экраном вниз рядом с клавиатурой и работала до половины двенадцатого, а потом набрала «Доехала?», посмотрела на это слово и стерла его. Тамара Николаевна тоже ничего не написала, и в ту субботу они впервые за много лет не позвонили друг другу.
***
После той встречи они общались коротко и как будто по расписанию. По воскресеньям мать присылала «Как ты?», Ксения отвечала «Нормально, работаю», и на этом переписка заканчивалась до следующего воскресенья. Один раз в октябре Тамара Николаевна прислала фотографию своих помидоров на балконе, красных, крупных, без всякой подписи. Ксения поставила под ней большой палец и потом весь вечер злилась на себя за этот палец, потому что можно было написать хоть одно нормальное слово.
Работы в ту осень навалилось столько, что Ксюша перестала различать дни недели. Бюро взяло торговый центр в Подольске, и она сидела над вентиляцией трех этажей, пока в глазах не начинало рябить от линий. В ноябре она наконец взялась за кухню: сняла старые навесные шкафы, которые висели от прежних хозяев и перекосились от сырости, и заказала нормальный стол, деревянный, на толстых ножках, за который можно было посадить четверых. Привезли его в день, когда сломался лифт, и Ксения затаскивала его на седьмой этаж вместе с соседом Гошей из сорок пятой квартиры. На пятом этаже Гоша спросил, зачем ей одной такой стол, и она ответила, что гостей ждет.
***
Гостей за этим столом так никто и не дождался, а в феврале Ксения уснула прямо за рабочим столом у окна и проснулась в четыре утра с отпечатком клавиш на щеке. На планерке коллега Дима долго на нее смотрел и спросил, не подралась ли она с кем-нибудь. Ксения потерла щеку, засмеялась и в тот вечер впервые за месяц ушла с работы в семь.
По дороге она купила нормальной еды, курицу и овощи, и готовила до десяти, потому что отвыкла. В одном мать оказалась права, и признавать это было неприятно даже перед самой собой. В воскресенье на «Как ты?» Ксения опять ответила «Нормально, работаю» и про курицу писать не стала.
Мать позвонила в марте, во вторник, без двадцати десять. Ксения увидела на экране слово «Мама» и почему-то сначала вытерла руки о джинсы.
– Ты дома? – спросила Тамара Николаевна без всякого приветствия.
– Дома.
– Можно я завтра к тебе приеду?
– Конечно, мам. А что…
Но мать уже положила трубку. Ксения посмотрела на погасший экран, потом на кухню, на новый стол, на котором лежали только ноутбук и пачка печенья, и зачем-то пошла мыть балконную дверь, хотя было почти одиннадцать вечера.
Тамара Николаевна приехала на следующий день к семи, со старой маленькой спортивной сумкой, той самой, синей, с которой Ксения когда-то ездила в летний лагерь. Молния на сумке давно разошлась, и мать застегнула ее на две английские булавки. Сумку она поставила у двери и осталась стоять в пальто, глядя на коробку из-под пылесоса, которая так и стояла в углу прихожей. Про коробку она ничего не сказала, и Ксения сама задвинула ее ногой поглубже в угол.
– Мам, что случилось?
– Я хотела кое-что спросить.
– Ну спрашивай.
Мать теребила ремешок сумки на плече и смотрела куда-то в район вешалки.
– Можно я у тебя поживу какое-то время?
Ксения стояла с полотенцем в руках, которое так и не донесла до ванной, и не могла сообразить, что ответить.
– У меня?
– У тебя.
– А что случилось-то?
Тамара Николаевна рассказала все сразу, быстро и без остановок, будто повторяла это про себя всю дорогу в электричке. В январе она затеяла ремонт, ванную и кухню, потому что трубам было сорок лет и соседи снизу уже дважды ругались. Нашла бригадира Руслана по объявлению, его хвалила соседка Валентина Сергеевна. Руслан взял аванс, за неделю разбил все до бетона, снял раковину и плиту, а потом пропал на две недели и не брал трубку. Когда он наконец объявился, выяснилось, что плитка подорожала, работа тоже, и без ста сорока тысяч сверху он продолжать не будет.
– Воды в ванной нет, – сказала мать и зачем-то показала руками, какая там теперь яма. – На кухне одна розетка и чайник. Я к Валентине мыться хожу, как бедная родственница. Смотрела комнату, так там тридцать пять тысяч просят, и это в Коломне, Ксюша. А Руслану еще отдать.
– Мам, почему ты мне раньше не сказала?
– А ты бы что сделала?
Ксения не нашла, что ответить, и мать кивнула, будто так и думала.
– Я могу у тебя месяца два пожить, пока он там доделает, – сказала Тамара Николаевна, по-прежнему не глядя на дочь. – Если тебе неудобно, так и скажи. Я пойму.
Ксения посмотрела на сумку с булавками. Полгода назад мать стояла на этом же самом месте, дергала пуговицу и говорила, что посмотрит, сколько дочь еще будет изображать взрослую. Все эти фразы можно было сейчас вернуть ей по одной, спокойно, тем же ровным голосом, каким читают квитанции, и мать бы стерпела, это было видно по тому, как она держала ремешок.
Ксения повесила полотенце на крючок, нагнулась и подняла сумку. Сумка оказалась тяжелее, чем выглядела, внутри звякнули банки.
– Заходи, мам, – сказала она. – Тапочки справа.
Тамара Николаевна постояла еще секунду, потом расстегнула пальто и молча надела тапочки.
***
Первую неделю они ходили по квартире осторожно, как два человека в узком коридоре поезда, которые каждый раз уступают друг другу дорогу. Ксения освободила матери две полки в шкафу и половину вешалок, купила в торговом центре у метро вторую подушку и надувной матрас себе. Кровать она отдала матери, а матрас по вечерам раскладывала между рабочим столом и балконной дверью, и к утру он сдувался так, что Ксения просыпалась почти на полу.
Тамара Николаевна благодарила за все подряд, за подушку, за полотенце, за то, что Ксения показала, как включается бойлер. Советов она почти не давала. Один раз сказала, что гречку перед варкой надо обжаривать, и тут же добавила, что это она просто так, к слову. Ксения кивнула и в следующий раз гречку обжарила, но матери об этом не сказала.
На девятый день Ксения вернулась с работы в восемь и первым делом подошла к столу у окна. Стол был пустой и чистый, протертый до блеска, а чертежи по Подольску, которые она оставила разложенными в определенном порядке, с закладками и карандашными пометками, лежали на кухне ровной стопкой, углы к углам. Сверху, чтобы не разлетелись, мать положила банку со смородиновым вареньем.
– Мам, ты зачем это переложила?
Тамара Николаевна вышла из ванной, вытирая руки о фартук.
– Там столько бумаг было, я пыль протерла и сложила аккуратненько. Ты посмотри, какой стол стал!
– Я их специально так оставила.
– Ну я же не знала.
– Теперь знаешь.
Ксения сняла банку со стопки и принялась раскладывать листы обратно, сверяя номера, и руки у нее двигались резко, листы шуршали на всю кухню. Мать стояла в дверях и смотрела, как дочь перекладывает то, что она час складывала.
– Я здесь вроде как не чужой человек, – сказала Тамара Николаевна.
– Я этого не говорила.
– А разговариваешь со мной, будто я к тебе в гостиницу заселилась и полотенца не туда повесила!
Ксения опустила на пол сумку с ноутбуком, которую так и держала на плече.
– Потому что это мой дом, мам.
Мать замолчала и долго поправляла завязки фартука.
– Я тебя люблю, правда, – сказала Ксения, глядя в листы, а не на мать. – Я поэтому тебя и позвала. Но квартира моя, я за нее плачу, я тут живу, и мои вещи трогать не надо. Даже если они лежат криво. Особенно если криво, там у меня все по порядку.
Тамара Николаевна отвернулась к раковине и открыла воду.
– Хорошо, – сказала она через плечо.
Спорить в тот вечер она не стала. За ужином мать спросила только, не холодно ли Ксении на матрасе, и ушла спать в половине десятого, хотя обычно смотрела сериал до одиннадцати.
Через четыре дня все-таки прорвало. Сдача по Подольску перенеслась на пятницу, и Ксения сидела в бюро, пока охранник не пришел гасить свет на этаже. Домой она попала без десяти десять.
На кухне горел свет. Тамара Николаевна сидела за новым столом, перед ней стояла сковородка с котлетами, накрытая крышкой, и две пустые тарелки. Телевизор в комнате, против обыкновения, был выключен.
– Ты где была?
– На работе, мам.
– До десяти вечера?
– До десяти вечера.
– Нормальные люди так не живут!
Ксюша сняла куртку и повесила ее на крючок, промахнулась, куртка упала, и она повесила ее снова.
– Мам, пожалуйста, давай не сейчас, я очень устала!
– А когда? Я тебя днем не вижу, утром ты убегаешь, вечером приползаешь. Я просто говорю, что ты сама себя загоняешь.
– А я просто говорю, что это моя жизнь!
– Вот! Опять!
– Потому что ты опять лезешь ею командовать!
Тамара Николаевна встала, и табуретка проехала ножками по плитке.
– Я мать, я имею право за тебя переживать!
– Переживать имеешь. Командовать нет.
– Ты стала ужасно самостоятельная, Ксюша!
– А разве ты не этого хотела?
Мать открыла крышку сковородки и снова закрыла, и крышка звякнула. Ксения стояла в коридоре в одном ботинке и не могла расшнуровать второй, шнурок затянулся узлом. Она дергала его и сказала, не поднимая головы:
– Иногда мне кажется, что тебе вообще в моей жизни места нет. Ты же приходишь только затем, чтобы объяснить, что я все делаю не так!
На кухне стало тихо, только холодильник гудел. Ксения наконец стянула ботинок и подняла голову. Мать стояла у плиты бледная, с крышкой в руке, и держала ее перед собой, как тарелку, которую некуда поставить.
– Понятно, – сказала Тамара Николаевна.
Она положила крышку на стол, прошла мимо дочери в комнату и закрыла за собой дверь. Щелкнула задвижка, которую Ксения сама прикрутила два года назад и ни разу не использовала. Ее матрас, ее зарядка от телефона и ее пижама остались по ту сторону двери.
Ксения постояла в коридоре, потом взяла из сковородки холодную котлету рукой и съела ее прямо над плитой. Постучать в дверь она так и не решилась. Спала она на кухне, составив две табуретки и стул, под своей же курткой, и в три часа ночи проснулась от того, что затекла нога.
Утром дверь в комнату была открыта. Тамара Николаевна сидела на краю кровати одетая, в пальто, и застегивала синюю спортивную сумку на английские булавки. Вторая булавка никак не проходила через ткань.
– Ты куда?
– Уеду.
– Куда, мам? У тебя там яма вместо ванной.
– Не знаю пока. К Валентине попрошусь.
– Мам, я вчера на нервах была. У меня сдача в пятницу.
– А сказала то, что давно думала!
Ксения хотела возразить, но вместо этого взяла с подоконника свой телефон, зарядку и пижаму, будто пришла только за ними, и стояла с этой охапкой посреди комнаты.
– Я ведь думала, если буду тебя держать покрепче, то уберегу, – сказала она, глядя на сумку. – С детства так было, помнишь, я тебя в лагерь отправляла и каждый день начальнице звонила. Ты тогда со мной неделю не разговаривала.
– Помню.
– Когда ты сюда переехала одна, я решила, что ты упрямишься мне назло. Потом ты стала работать до ночи, я решила, что ты от жизни прячешься, от мужиков, от всего. А потом приехала осенью, смотрю, ты живешь одна, и тебе нормально. Гречку ешь и тебе нормально.
– И что?
– И страшно мне стало, вот что.
– Почему страшно-то?
Тамара Николаевна пожала плечами, и пальто на ней поднялось и опустилось.
– Потому что ты без меня можешь. По-настоящему можешь, я это увидела.
Она сказала это без упрека и без обиды, как говорят про погоду или про цены на рынке. Ксения положила пижаму на стул и села на край кровати рядом с сумкой, так что булавки оказались между ними.
– Могу, мам. Но это не значит, что ты мне не нужна!
– Тогда зачем ты вчера сказала, что мне в твоей жизни места нет?
– Потому что я устала. Мне тридцать пять лет, а я все доказываю, что уже выросла. Тебе доказываю, Светке твоей Кравченко доказываю, которую я в глаза не видела лет пятнадцать.
Мать хмыкнула и кивнула, и булавка у нее в пальцах наконец защелкнулась.
***
В тот день Тамара Николаевна никуда не уехала. Ксения позвонила в бюро и сказала Диме, что придет к двенадцати, и тот переспросил дважды, потому что за четыре года она ни разу не опаздывала. Мать сняла пальто и повесила его на вешалку, но сумку не распаковала, так она и простояла у кровати до обеда.
Разговаривали они на кухне, за новым столом, и разговор выходил кривой, с перерывами. Мать то и дело вставала, то проверить котлеты, то закрыть форточку, а Ксения крутила в руках крышку от сковородки, которая так и лежала на столе со вчерашнего вечера. Тамара Николаевна сказала, что ей тяжело видеть, как дочь все делает без нее, и что она каждый раз чувствует себя лишней, когда Ксения говорит, что справится сама. Ксения сказала, что с пятнадцати лет слышит в каждом мамином замечании одно и то же, что она опять что-то сделала не так, и поэтому огрызается, даже когда мать просто спрашивает, ела ли она.
– Я правда просто спрашиваю, – сказала мать.
– Я знаю. Теперь знаю. Но ты спрашиваешь таким голосом, как квитанции читаешь.
– Каким еще голосом?
– Вот таким, мам.
Договорились они о нескольких вещах, самых простых, и Ксения потом удивлялась, почему на это ушло столько лет. Мать не трогает ее бумаги и вещи без спроса и не заводит разговоров про ее личную жизнь, про Светку Кравченко и чужих внуков. Ксения не взрывается на каждую мамину просьбу и не тычет квартирой, как только они в чем-то расходятся.
– И еще, – сказала Тамара Николаевна, подумав.
– Что еще?
– Я тебе больше не скажу, что ты живешь как студентка!
– Спасибо.
Мать помолчала, посмотрела на холодильник, где стоял контейнер с пустой гречкой, и все-таки не удержалась.
– Хотя ешь ты иногда точно как студентка.
– Мам.
– Все, молчу, молчу.
Ксения фыркнула первой, мать следом, и они смеялись над этой гречкой, пока Тамара Николаевна не закашлялась и не пошла за водой. Смех вышел неловкий, с перерывами, будто обе проверяли, можно ли уже.
Дальше жить стало легче, хотя и не совсем гладко. Мать дважды забывалась и начинала про то, что в тридцать пять уже пора о чем-то думать, и оба раза замолкала на середине фразы и уходила в ванную.
Ксения один раз сорвалась из-за того, что мать выстирала ее рабочую рубашку вместе с красным полотенцем, но потом сама пошла извиняться и принесла новое полотенце. Руслану Ксения позвонила сама, в обеденный перерыв, и говорила с ним тем же ровным голосом, каким мать читала квитанции. Руслан вспомнил, что плитка, в общем-то, подорожала не так уж сильно.
Через два месяца, в середине мая, Руслан прислал фотографию готовой ванной с голубой плиткой, и Тамара Николаевна полдня показывала ее Ксении, Гоше из сорок пятой и Валентине Сергеевне по видеосвязи. Вещи она собирала с вечера, аккуратно, и в новую сумку, которую подарила ей дочка.
Перед выходом мать зашла на кухню и оглядела ее от раковины до окна.
– Ты все-таки купила нормальный стол.
– Я его еще осенью купила, мам!
– Хороший стол. Тяжелый, наверное.
– Мы с Гошей его на седьмой этаж пешком тащили.
Тамара Николаевна вышла в прихожую и посмотрела в угол, где раньше стояла коробка из-под пылесоса.
– И коробку наконец убрала.
– Она мне нужна, я ее на балкон переставила.
– Ну конечно, нужна, – сказала мать и поджала губы, но больше ничего не добавила.
Она взяла сумку и остановилась у двери, держась за ручку.
– Можно я буду иногда приезжать?
– Конечно.
– Даже без предупреждения?
– Нет.
Тамара Николаевна рассмеялась и покачала головой.
– Ладно. Буду звонить заранее, как в поликлинику.
Она вышла на площадку и нажала кнопку лифта. Ксения уже закрывала дверь, когда мать снова возникла на пороге, придерживая сумку коленом.
– И знаешь что?
– Что?
– В твоей квартире и правда можно жить по твоим правилам. Я проверила.
– Ну наконец-то.
– Только у меня тоже одно правило есть.
– Какое?
– Раз в месяц ты приезжаешь ко мне ужинать. В новую ванную можешь заглянуть, если захочешь.
– Мам, это уже похоже на контроль.
– Это приглашение, – сказала Тамара Николаевна. – Контроль, это когда я начальнице лагеря звонила.
Лифт открылся за ее спиной и постоял, дожидаясь. Ксения распахнула дверь пошире.
– Тогда договорились.
Мать уехала, а вечером, в девять, как раньше, зазвонил телефон, и Тамара Николаевна сказала, что доехала, что электричка была битком и что ванна у нее теперь такая, что в нее страшно ступать. Потом помолчала и спросила, что Ксения будет есть на ужин.
– Приготовлю что-нибудь, – сказала Ксения.
– Что-нибудь, – повторила мать. – Только пиццу опять не заказывай.
Ровно на этих словах в дверь позвонили. Ксения прижала телефон плечом к уху, открыла курьеру в желтой куртке, расписалась у него в планшете пальцем и забрала горячую коробку.
– Не буду, мам, – сказала она и поставила пиццу на новый стол, на самую середину.
