— В пятницу надо выспаться. Как следует. Чтобы сил набраться, — Лера выдернула из шкафа вешалку с новым платьем и повертела ею перед собой, словно компас.
Марк лежал на диване, переключал каналы.
— А что случится-то?
— Как что? В субботу у Сони день рождения, в воскресенье Никита делает ей предложение. Два праздника подряд, Марк. Два. Мне нужно быть в форме.
— Праздники, — он сказал это так, будто слово было с бумажным привкусом. — В воскресенье у Никиты, между прочим, пох.ороны свободной жизни.
— Прекрати.
— Что? Я сочувствую парню. Сонька его окольцевала профессионально. Дай год — и про беременность заговорит. Захомутает короче говоря.
Лера замерла с платьем в руках.
— Почему ты так про них говоришь? Они же любят друг друга. И вообще прекрасная пара!
Марк даже не обернулся от экрана. Пожал плечами.
— Любят. Не любят. Откуда мне знать. Я вообще только себя люблю. Ну и тебя, может быть. По большим праздникам!. Шутка!
Он засмеялся. Лера не засмеялась.
Она смотрела на его затылок, на привычную ямку между лопаток, на белую ворсинку на его свитере, и думала: он что-то не договаривает. Не врет, нет. Просто умалчивает. И это умалчивание было страшнее лжи, потому что ложь — это хотя бы позиция. А умалчивание — это пустота.
Платье она повесила обратно. Туфли засунула на полку без примерки. Приняла душ, долго стояла под горячей водой, будто смыть хотела не рабочий день, а осадок. Тот самый, который налип на рёбра после разговора.
Марк пообещал прийти в спальню через десять минут.
Пришёл через два часа.
Лера уже спала. Или делала вид, что спала…
Два года. Они жили вместе два года…
…Лера представляла себе предложение руки и сердца так: Марк встаёт на одно колено, достаёт коробочку, говорит что-нибудь дурацкое и искреннее. Она плачет. Говорит «да». Свадьба — белая, летняя, с ветерком и льняной скатертью. Потом дети. Сначала мальчик. Потом девочка. Потом, может быть, собака.
В мечтах всё было идеально. Мечты вообще идеальны, на то они и мечты.
В реальности Марк не торопился. Хотя они жили вместе уже два года. Он не торопился, и это «не торопился» с недавних пор стало напоминать «не собираюсь».
— Марк, мне бы твоя фамилия очень подошла, — говорила она.
— Лер, да какая разница? Двадцать первый век. Кому это важно? Главное, что нам хорошо.
— Нам не хорошо. Нам удобно. Это разные вещи.
— Опять ты начинаешь.
— Что — опять начинаю? Я хочу семью. Настоящую. С одним фамилией. С одним столом на кухне. Не знаю, с чем-то таким… официальным, надежным что ли.
— Бабам всегда нужен штамп в паспорте. Не понимаю. Что изменится? Мне от этого что прибудет?
Прибудет. Лера слышала это слово и каждый раз думала: прибудет — это как в накладную. Как в смету. Он даже про любовь думал бухгалтерски.
Но она не скандалила. Думала — переболеет. Думала — дозреет. Посмотрит на друзей, увидит, как это бывает, и сам захочет.
…Познакомились они на третьем курсе. Он был смешной, с длинными ресницами и неуёмной энергией. Везде совал нос, всем нравился. Она влюбилась быстро и без оглядки.
На пятом курсе начали жить вместе. Родители с обеих сторон отнеслись философски: взрослые, мол, сами разберутся. Помогали деньгами первое время — тихо, без демонстрации.
Лера нашла работу в хорошей компании. Сначала вгрызалась в задачи, потом стала разбираться, потом стала брать заказы на дом. Вечерами сидела за ноутбуком, пока Марк смотрел сериалы. Зарабатывала всё больше больше и. Не хвасталась, но чувствовала: именно она держит этот дом на плаву. Она и её ноутбук.
У Марка всё шло иначе. Устроился в контору, которая пахла сыростью из подвала. Лера говорила: не ходи туда. Марк ответил: ты ничего не понимаешь, там шеф — свой мужик, свободного времени — море, зарплата — космос.
Зарплата оказалась космической только в смысле недосягаемости. В первый месяц заплатили треть. Во второй — задержали на две недели. В третий — объявили кризис и не заплатили ничего.
Марк ушёл. Попробовал ещё пару мест. Нигде не прижился. Осел дома.
Лера не упрекала — поначалу. Думала: перерыв, переоценка, найдёт себя. Но недели шли, и Марк всё больше напоминал мебель. Удобную, привычную, но мебель.
Его родители подкидывали деньги. Тихо, стыдливо, как за провинившегося ребёнка. Лера знала об этом и молчала. Молчание становилось её вторым языком.
— Я путёвки в Португалию присмотрела, — сказала она однажды. Просто сказала. Без давления.
— Угу.
— Что — угу?
Марк не оторвался от телефона.
— Ты все в телефоне торчишь! Нашёл бы уже работу. Тогда бы и Португалия была не проблема.
— Лер, отстань. Если хочешь — езжай. А я на дачу к родителям съезжу, нормально отдохну.
— Вот и съезди. Только не на дачу, а к родителям. Навсегда.
— И съезжу!
Он собрал вещи за двадцать минут. Ушёл, хлопнув дверью. Дверь в их квартиру, за которую платила она…
У родителей он продержался два месяца. Мать выставила ультиматум. Отец через знакомых нашёл ему какую-то работу — неважно какую, важно что работу. Марк пришёл к Лере с кольцом. Серебряное, недорогое, но купленное с первой зарплаты. Он протянул его, как белый флаг.
— Прости. Я был идиотом.
— Согласна, — сказала Лера.
Она приняла его обратно. Любила. Или думала, что любила. Или не могла представить жизнь без этой ямки между лопаток.
Кольцо надела. Не на безымянный — на средний, потому что не было у них разговора о том, что это помолвка. Просто подарок. Просто — прости…
…Всю пятницу на работе Лера прокручивала тот разговор про Соню и Никиту. Про окольцевала. Про захомутает. Про «я только себя люблю».
…Ирина — коллега, женщина с поджатыми губами и безошибочным чутьём на чужие катастрофы — выслушала и выдала приговор:
— Он не женится. Не собирается и не соберётся. Ему так удобно. Ты — умная, зарабатываешь, готовишь, не ноешь. Зачем ему что-то менять? Он же не ду.рак.
— Он любит меня.
— Лерочка. Он любит свои тапочки. Тапочки тоже не задают вопросов.
— Ир, ну…
— И я тебе скажу ещё. Не удивлюсь, если у него кто-то на стороне. Такие, как он, всегда имеют запасной аэродром. Запасной диван, запасную женщину. На всякий случай.
— Хватит.
— Беги от него. Серьёзно. Иначе будешь либо вечно ждать, либо станешь матерью-одиночкой и будешь из него алименты клещами тянуть. А он их платить не будет, потому что он ни за что не платит. Ты же знаешь.
Лера знала. Именно поэтому слова Ирины сидели как заноза — не больно, но вытащить не можешь, и каждый раз цепляешь и бередишь рану…
В субботу — ресторан. Сонин день рождения. Больший стол, шум, тосты.
Марк выпил. Лера это видела и не мешала. Думала: пусть. Потом поедем домой.
Пошла искать его — сказать, что пора. И услышала.
Марк стоял в коридоре, у туалета, с Никитой. Они смеялись. Тёплый, пьяный, мужской смех…
— Брат, завтра помолвка. А там — свадьба. Всё, прощай, свобода. Прощай, девочки.
— Ну почему прощай, — Никита хлопнул его по плечу. — Жена — не стена. А перед свадьбой гульнуть — святое дело. Гульнем, брат? Как недавно, да?
Они засмеялись.
Лера стояла в трёх метрах, и её не видели. Она развернулась, вышла из ресторана, вызвала такси. Поехала одна.
Марк звонил. Шесть раз. Восемь. Одиннадцать. Она не брала…
…Утром он сидел на кухне, помятый, с большой чашкой кофе, и смотрел на неё глазами побитой собаки. Или побитого хорька — фигня эти ваши собаки, у хорька честнее.
— Ты вчера ушла.
— Да.
— Почему не сказала?
— Потому что не хотела.
— Лер, я был пьян. Что я такого сказал? Мы просто стояли, разговаривали. Мужской разговор.
— Мужской. Да. «Прощай, девочки». «Перед свадьбой гульнуть. Как недавно». Очень мужской.
Марк моргнул. Потом выпрямился. Сменил тактику — он это умел, мгновенно, как хамелеон.
— А ты мне ни с кем не изменяла? Да? Чистая, невинная овечка? Не верю.
Лера посмотрела на него. Долго. Запомнила, как он стоит у плиты в её кухне, в её квартире, в её футболке, купленной ей, и обвиняет её.
Она не ответила. Слово не имело смысла. Ответить — значит дать ему рычаг, а рычагов у него было достаточно.
Она собрала его вещи. Не выбросила — сложила в два пакета и поставила у двери…
Марк ушёл тихо. Без скандала, без «давай поговорим». Только в дверях обернулся:
— Ты пожалеешь.
— Может быть, — сказала Лера. — Но не сегодня.
…Помолвка Сони и Никиты состоялась на следующий день. Лера не пошла. Написала Соне: температура, голова, ви.рус, прости. Соня ответила смайликом. Не обиделась, но и не поверила.
Потом Лера пыталась поговорить с Соней. Осторожно, как минералог, который нашёл трещину в камне и боится расколоть.
— Сон, я кое-что слышала. В субботу. Марк с Никитой разговаривали, и…
— Что?
— Никита… он не то чтобы… просто они говорили про «гульнуть перед свадьбой».
Соня помолчала. Потом голос её стал ледяным.
— Лер, я понимаю, что у тебя не сложилось с Марком. Но не нужно свой опыт натягивать на чужую жизнь. Никита — не Марк.
— Я просто хочу, чтобы ты была готова.
— Готова к чему? К тому, что все мужики — сволочи? Спасибо, Лер. Очень по-дружески.
Соня обиделась. По-настоящему. Перестала отвечать на сообщения.
Свадьба состоялась. Леру не приглашали — и правильно. Она бы и не пошла…
…Через год Соня и Никита развелись.
Лера узнала случайно — из общих знакомых, невзначай. Слухи ходили разные: измены, постоянные, систематические. Никита не изменил себе. Он изменял Соне, часто и без стеснения, как делал это, видимо, и до свадьбы.
Лера не стала звонить. Не стала писать «я же говорила». Это было бы мелко и бессмысленно — как все слова, сказанные после катастрофы.
Она осталась одна. И это — после двух лет с Марком, после всех вечеров за ноутбуком, после всех приторных примирений и хрустящих ссор — это было тихо.
Страшно тихо.
Она просыпалась в выходные и не знала, что делать с утром. Платья в шкафу висели на своих местах. Кухня блестела, потому что она убирала её от скуки. Холодильник был полон, но еда кончалась медленно — на двоих всегда быстрее.
Иногда она доставала серебряное кольцо, которое Марк подарил. Крутила в пальцах. Не надевала. Просто держала, как улику из дела, которое закрыли.
Она не жалела. Или почти не жалела. Или жалела, но не потому, что ушла, а в том, что не ушла раньше.
В глубине — а глубина у Леры была, как у колодца, тёмная и живая — она верила: встретит. Кого-то, кто не будет говорить «прибудет». Кто не будет стоять у плиты в чужой квартире и обвинять её. Кто — может быть — встанет на одно колено не потому, что так надо, а потому что не может иначе.
А пока — тишина, работа, утренний кофе на двоих с тишиной, и платье в шкафу. На всякий случай…
