— Я уже всё за тебя решила, Леночка! Можешь не благодарить, мы же одна семья! — свекровь расстегнула осеннее пальто и решительно водрузила на мой кухонный стол тяжёлую холщовую сумку, из которой торчали пачки дешёвого геркулеса и пучок вялой петрушки. — В последнюю субботу октября на твою дачу заезжает Зоенька с семьёй. До весны поживут, перезимуют, а там видно будет!
Я как раз протирала столешницу и на секунду замерла с тряпкой в руке.
— Тамара Игоревна, — спокойно уточнила я, — вы сейчас про мой дом в Сосновке говорите?
— Ну а про чей же ещё! — радостно подтвердила она, стягивая с головы мохеровый берет и поправляя перед зеркалом начес, который держался на честном слове и половине баллона лака «Прелесть». — Не про мои же шесть соток под Шатурой, там же летний щитовой домик, щели в палец, они там к утру сосульками покроются! А у тебя — красота! Настоящие хоромы, два этажа, газовый котёл, тёплые полы, банька! Чего добру зря простаивать?
Я посмотрела за окно. Шёл второй десяток октября, классическая среднерусская осень: мелкий колючий дождь вперемешку с жёлтыми листьями, серое небо цвета нестиранного войлока и ветер, от которого даже дворовые голуби сидели на теплотрассе с видом глубоко оскорблённых философов. Самое время для внезапных родственных набегов.
— Добро не простаивает, Тамара Игоревна, — сказала я, вешая тряпку на кран. — Мы с Пашей ездим туда каждые выходные. И на ноябрьские праздники собираемся, и на Новый год.
— Ой, да ладно тебе, наездились уже за лето! — отмахнулась свекровь с такой лёгкостью, словно мы обсуждали не мой загородный дом, в который я до брака вложила наследство бабушки и пять лет жизни, а старую раскладушку на антресолях. — Осень на дворе, грязь по колено, чего там делать? Листья прелые нюхать? Посидите зиму в городе, не переломитесь. А у Зоеньки обстоятельства!
Зоенька — это младшая дочь Тамары Игоревны, тридцатидвухлетняя женщина с вечно утомлённым лицом человека, которого заставляют разгружать вагоны с углём, хотя максимум её физических нагрузок заключался в перелистывании каталогов маркетплейсов. При Зоеньке состоял муж Эдик — непризнанный гений малого бизнеса, за последние пять лет успешно прогоревший на перепродаже китайских гироскутеров, разведении гигантских улиток ахатин в городской однушке и курьерской доставке шаурмы. Также в комплект входили двое сыновей младшего школьного возраста, обладавших разрушительной силой небольшого стада диких кабанов, и беспородный пёс породы «хочу быть овчаркой, но вырос таксой с челюстями крокодила».
— И какие же у Зои обстоятельства? — поинтересовалась я, включая чайник. Гостеприимство никто не отменял, даже если гость пришёл раскулачивать тебя на ровном месте.
— Гениальные! — Тамара Игоревна уселась на табурет, сложила руки на груди и приняла торжественный вид министра финансов, оглашающего профицитный бюджет. — Мы вчера вечером с Зоей и Эдиком сидели, думали, как им из кредитов вылезти. Эдик же новую тему нашёл — хочет закупать оптом автомобильные коврики и перепродавать с наценкой. Но нужен стартовый капитал и подушка безопасности! Вот я и придумала: они свою двушку в Котельниках сдают жильцам за сорок пять тысяч в месяц, а сами переезжают к тебе в Сосновку на всем готовом! Полгода поживут — вот тебе и двести семьдесят тысяч чистыми! И кредит закроют, и Эдик бизнес поднимет. Я же говорю: я уже всё за тебя решила, тебе даже голову ломать не надо!
Я молча достала две чашки. Логика Тамары Игоревны всегда восхищала меня своей девственной незамутнённостью. В её картине мира существовал чёткий закон сохранения семейной энергии: если у кого-то из родственников не хватает денег по причине хронической лени, то заплатить за это должен тот родственник, который много работает и умеет считать копейки. При этом автором благородного поступка почему-то всегда числилась сама Тамара Игоревна.
— Подождите, — я поставила перед ней вазочку с сушками. — То есть Зоя сдаёт свою квартиру, получает за это деньги, а живёт бесплатно в моём доме?
— Ну конечно! — свекровь даже удивилась моей непонятливости. — Если они будут тебе платить, то какой же тогда смысл сдавать свою? Ты, Лена, иногда как скажешь, хоть стой, хоть падай. Бухгалтер называется, с высшим образованием, а элементарной выгоды не понимаешь!
— Выгоды для кого, Тамара Игоревна?
— Для семьи! — отрезала она, громко хрустнув сушкой. — Мы все — один организм! Сегодня ты поможешь Зое, а завтра Зоя поможет тебе.
За восемь лет моего брака с Павлом «помощь» от Зои выразилась ровно один раз: три года назад она подарила мне на восьмое марта начатый флакон духов, потому что у неё от них «мигрень и вообще запах старушечий».
— А коммунальные платежи? — деловито спросила я, опираясь спиной о кухонный гарнитур. — Вы хоть представляете, сколько стоит отопить зимой дом в сто сорок квадратов, да ещё когда там живут четверо человек, которые привыкли лить горячую воду без счёта, потому что в деревне септик, а его нужно откачивать ассенизаторской машиной по три тысячи за вызов? Плюс электричество, плюс взносы в коттеджный посёлок за чистку дорог от снега. Там в зимние месяцы выходит под пятнадцать-восемнадцать тысяч.
Тамара Игоревна махнула рукой так, словно отгоняла назойливую осеннюю муху.
— Ой, ну не начинай вот это крохоборство! Ты же всё равно дом зимой протапливаешь, чтобы трубы не лопнули? Протапливаешь! Взносы за расчистку снега всё равно платишь? Платишь! Ну нажгут они света на тысячу рублей больше, неужели ты с родной золовки будешь за лампочку три копейки трясти? Тем более у тебя сейчас сезон годовых отчётов начнётся, ты хорошо зарабатываешь, Паша тоже на заводе на хорошем счету, премии получает. Уж не обеднеете!
— Когда дом стоит на режиме поддержания плюсовой температуры, котёл держит двенадцать градусов и тратит копейки, — спокойно пояснила я. — А когда там живут люди, температуру поднимают до двадцати четырёх. Расход газа вырастает втрое. Плюс амортизация. После прошлого визита Зоиных мальчиков на шашлыки мне пришлось менять разбитый стеклопакет на веранде и вызывать мастера, чтобы достать из слива душевой кабины двух оловянных солдатиков и шкурку от копчёной колбасы.
— Это же дети! — с благородным негодованием воскликнула свекровь. — Они познают мир! У вас с Пашей своих пока нет, вот ты и трясёшься над каждой деревяшкой, как Кощей над златом. Нельзя быть такой зацикленной на материальном, Лена. Душа черствеет!
Это был коронный номер Тамары Игоревны: когда заканчивались аргументы, она немедленно поднималась на духовную кафедру и начинала читать проповедь о вреде стяжательства, причём исключительно тем, у кого собиралась что-нибудь отнять. В биологии это называется гнездовым паразитизмом: кукушка тоже, наверное, искренне считает, что мелкие камышовки слишком зациклены на собственных яйцах и им просто необходимо расширить кругозор за счёт чужого горластого птенца.
— Значит так, Тамара Игоревна, — я налила ей чаю и села напротив. — Никакого переезда не будет. Дом мой, я его строила и обустраивала для своего отдыха, а не под филиал бесплатного пансионата для поддержки малого бизнеса Эдика. Пусть живут в своей квартире, а Эдик устраивается на нормальную работу со стабильной зарплатой. На склад, например, или водителем.
Свекровь посмотрела на меня с жалостью, с какой опытный психиатр смотрит на буйного пациента, вообразившего себя Наполеоном.
— Эдик — человек творческого склада, коммерсант, ему нельзя в найм, у него от режима давление скачет, — строго произнесла она. — И вообще, поздно пить боржоми, Леночка. Я же сказала: я всё решила. Зоенька сегодня утром уже подписала договор с жильцами и взяла залог за первый и последний месяц! Очень приличная пара из Сургута, уже с чемоданами сидят, ждут первое число. И деньги Эдик уже за коврики перевёл поставщику!
Я даже ложку в сахарнице оставила.
— То есть вы сдали квартиру и потратили деньги, даже не спросив меня?
— А чего тебя спрашивать, если ты бы сразу вот так в штыки встала! — совершенно искренне удивилась Тамара Игоревна. — Я же тебя знаю, у тебя на всё один ответ: «нет», «не дам», «моё»! С тобой если заранее советоваться, так вообще никакого дела не сваришь. А так — дело сделано, людям отказывать нельзя, неустойку платить нечем, детям на улице ночевать не позволим. Факт свершился! Смирись и прими с улыбкой!
Она отхлебнула чай, всем своим видом демонстрируя триумф полководца, который обошёл противника с фланга, сжёг мосты и теперь великодушно принимает капитуляцию на вражеской кухне.
— А что в сумке? — кивнула я на холщовый баул, из которого сиротливо свисала петрушка.
— А это я крупы свои принесла, макароны, закатки кое-какие и зимние сапоги! — бодро отрапортовала свекровь. — Ты на выходных на дачу поедешь — отвезёшь потихоньку, чтобы Зое с Эдиком потом в машину меньше грузить было. И мне заодно налегке ехать!
— Вам? — переспросила я, чувствуя, как внутри просыпается холодный, почти научный интерес энтомолога, обнаружившего неизвестный науке вид особо наглого жука-короеда. — А вы куда собираетесь ехать налегке?
— Как куда? К тебе на дачу, с Зоенькой! — Тамара Игоревна расправила плечи. — Кто же там за мальчиками присматривать будет, пока Зоя с Эдиком ковриками торгуют? Там же воздух свежий, сосны, мне для бронхов полезно. А свою двушку в Перово я тоже сдам! С риелтором уже договорилась, завтра утром приходят смотреть две студентки из медицинского, тихие девочки, одуванчики. Тридцать восемь тысяч в месяц! Я эти деньги буду откладывать, а в апреле в санаторий в Кисловодск поеду, в «Нарзан», в люкс! Я, между прочим, всю жизнь работала, заслужила!
В кухне тикали настенные часы. За окном ветер швырнул в стекло горсть мокрых берёзовых листьев.
Картина вырисовывалась монументальная, достойная кисти Брейгеля. Две взрослые семьи сдают своё московское и подмосковное жильё, складывают в карман восемьдесят три тысячи рублей ежемесячно, а сами впятером, да ещё с собакой-мутантом, собираются на полгода поселиться в моём загородном доме, за мою коммуналку, на моей мебели, чтобы весной разъехаться по курортам и бизнес-проектам. А мне в этой блестящей финансовой схеме отводилась почётная роль бессловесного спонсора и грузчика, который должен перевезти на своём горбу хозяйский геркулес и старые сапоги.
И тут я улыбнулась. Спокойно, мягко и даже почти ласково.
Тамара Игоревна, ожидавшая криков, битья посуды или хотя бы возмущённого топанья ногами, слегка насторожилась, но тут же истолковала мою улыбку в свою пользу: мол, одумалась невестка, проняло её величие материнского замысла.
— Вот и умница, — одобрительно кивнула она, намазывая масло из моей маслёнки на принесённый с собой кусок батона. — Я всегда Паше говорила: Лена у тебя, конечно, с характером, суховатая, но не зверь же она — родню зимой на мороз выгонять! Кстати, ты в эту субботу в Сосновке на втором этаже в нашей с Пашей… то есть в вашей с Пашей спальне бельё поменяй, и вещи свои из комода убери. Я там лягу, там матрас ортопедический и окно на юг, мне по фэншую подходит. А Зоя с Эдиком внизу устроятся, в гостиной.
— Конечно, Тамара Игоревна, — ровным голосом ответила я. — Обязательно всё подготовлю. Вы главное со студентками завтра договор подпишите. Официально, с залогом, чтобы девочки уже с чемоданами заехали и назад дороги не было.
— Уже! — гордо вскинула подбородок свекровь. — Они мне вчера пять тысяч задатка на карту кинули, чтобы я никому квартиру не отдала! Завтра утром ключи отдаю, они сразу вещи завозят, а я пару недель у Зои перекантуюсь, пока её жильцы тридцать первого октября не въедут. У меня всё схвачено, Леночка, комар носа не подточит!
Вечером с работы вернулся Паша. Мой муж — прекрасный инженер-наладчик, человек редкого спокойствия и доброты, у которого в жизни есть только одна ахиллесова пята: он искренне считает, что если не обращать внимания на мамины закидоны, то они рассосутся сами собой, как синяк от ушиба.
Когда я за ужином в красках пересказала ему бизнес-план его родственников и показала стоящий в прихожей холщовый баул с геркулесом и зимними сапогами, Паша поперхнулся котлетой.
— Они что, совсем с дуба рухнули?! — возмутился он, откладывая вилку. — Какая Сосновка на всю зиму? Эдик там за неделю котёл разморозит, он же в прошлом году пытался сам смеситель на кухне поменять и три этажа до подвала залил! Сейчас я матери позвоню и всё выскажу!
Он уже потянулся за телефоном, но я мягко накрыла его руку своей.
— Подожди, Паш. Не надо звонить.
— В смысле не надо? — муж уставился на меня с подозрением. — Лен, я это твоё выражение лица знаю. Ты точно так же улыбалась два года назад, когда сосед сверху включал перфоратор в одиннадцать вечера, а через три дня к нему пришла жилищная инспекция и заставила за свой счёт снести незаконно присоединённую лоджию. Ты что задумала?
— Ничего противозаконного, — я положила ему добавки пюре. — Если ты сейчас позвонишь и начнёшь ругаться, твоя мама просто отменит завтрашнюю сделку со студентками, вернёт им пять тысяч задатка, а Зоя расторгнет договор со своими сургутскими жильцами, пока они ещё не въехали. В итоге они ничего не потеряют, зато следующие полгода будут на каждом углу рассказывать, какая я бессердечная гадина — сорвала людям гениальный финансовый план и лишила мать санатория в Кисловодске.
— Ну да, — мрачно согласился Паша. — Мама это умеет. Она тёте Вале в Саратов позвонит, та — бабе Нине в Воронеж, и к выходным вся родня будет знать, что ты Эдика по миру пустила.
— Вот именно. А взрослого человека, Паша, словами перевоспитать нельзя. Взрослого человека можно перевоспитать только рублём и собственными граблями. Твоя мама сказала: «Я уже всё за тебя решила». Прекрасная формулировка. Очень вдохновляющая. Значит, я тоже имею полное моральное право кое-что решить за них.
— И что мы будем делать? — осторожно спросил муж.
— Сначала мы дадим им спокойно сдать обе квартиры, взять с жильцов деньги и потратить их, — объяснила я, убирая тарелки в посудомойку. — А параллельно займёмся подготовкой дома к зиме. Ты же сам давно говорил, что в Сосновке пора сделать кое-какую профилактику.
В четверг в обед Тамара Игоревна прислала мне в мессенджер фотографию: она стояла в своей перовской квартире в обнимку с двумя румяными девушками в очках, а на кухонном столе лежали распечатанные листы договора. Подпись под фото гласила: «Девочки заехали! Такие чистюли! Деньги за два месяца на руках, переезжаю к Зое на чемоданы. Пакован с крупой не забудь на дачу увезти, проверю!»
Я отправила ей в ответ смайлик с большим пальцем вверх и позвонила Зое. Нужно было убедиться, что вторая часть марлезонского балета тоже прошла точку невозврата.
— Алло, Ленок! — голос золовки звучал непривычно бодро; обычно она разговаривала так, будто умирает от редкой тропической лихорадки. — Мама тебе уже сказала, да? Ты уж не сердись, что мы так быстро, просто жильцы подвернулись золотые, без детей и кошек, сразу за три месяца вперёд наличкой отдали!
— И куда же вы такую кучу денег определили? — поинтересовалась я.
— Так Эдик же вчера всю сумму оптовикам в Набережные Челны перевёл за инновационные коврики из экокожи с бортиками! — с гордостью сообщила Зоя. — И ещё мы сорок тысяч заплатили за аренду склада в Люберцах на полгода вперёд, без возврата, чтобы товар хранить! А на остаток мама себе путёвку в Кисловодск забронировала по раннему бронированию, там скидка двадцать процентов, но тариф невозвратный! Так что у нас теперь ни копейки свободной нет, вся надежда на твою дачу!
— Разумно, — похвалила я. — Вложить все деньги от аренды единственного жилья в автомобильные коврики и невозвратный санаторий перед началом зимы — это по-настоящему зрелое финансовое решение. Баффет бы прослезился.
— Кто? — не поняла Зоя.
— Неважно, старик один знакомый, тоже инвестициями увлекался. Слушай, Зоя, а вы со своими жильцами договор как оформляли? Через риелтора, по всем правилам?
— Обижаешь! — фыркнула золовка. — Эдик из интернета самый жёсткий бланк скачал! Даже пункт специально вписали, что если мы их раньше чем через одиннадцать месяцев попросим съехать, то обязаны вернуть им залог в двойном размере и оплатить услуги грузчиков! Жильцы сами настояли, они же с Севера с вещами приехали, им стабильность нужна. Мама в свой договор со студентками точно такой же пункт вставила, чтобы девочки не переживали. Ну а чего нам переживать, мы же до мая у тебя в Сосновке жить будем!
Я посмотрела в потолок своего рабочего кабинета и мысленно поаплодировала Эдику. Когда самоуверенный дурак берётся за юридические документы, он всегда роет себе яму экскаватором, аккуратно бетонирует стенки и сам же ставит сверху табличку «Не влезай — убьёт».
— Кстати, Лен, — деловито продолжила Зоя, — ты там к нашему приезду холодильник сильно своим не забивай, нам же продукты раскладывать. Но картошки мешок и мяса в морозилку можешь закинуть, мы с дороги уставшие будем, некогда по магазинам бегать. И пароль от вайфая на бумажке крупно напиши, а то у меня мальчишки без планшетов дуреют и начинают обои отдирать!
— Обязательно напишу, Зоенька, — пообещала я. — Крупными печатными буквами. Прямо на самом видном месте.
В пятницу после работы я заехала в два места, а в субботу рано утром мы с Пашей погрузили в багажник тот самый холщовый баул Тамары Игоревны с геркулесом и зимними сапогами и отправились в Сосновку.
Погода стояла замечательная: ночью ударил первый октябрьский заморозок, лужи затянуло тонким хрустким льдом, а к полудню обещали мокрый снег. Идеальные декорации для вдумчивой хозяйственной деятельности.
Работы у нас было много, но мы управились за четыре часа. Паша работал отвёрткой и гаечным ключом с мрачным вдохновением человека, который восемь лет терпел шутки зятя Эдика про «заводских работяг, работающих на дядю», а я наводила порядок в документах и в доме.
Следующая неделя прошла на удивление тихо. Тамара Игоревна жила у Зои в двухкомнатной квартире в Котельниках. Как выяснилось из короткого телефонного разговора с Пашей во вторник, обстановка там уже начала накаляться: в малогабаритной двушке одновременно находились свекровь со своими чемоданами, Зоя, Эдик, двое гиперактивных мальчишек, собака-крокодил и первые двадцать коробок с автомобильными ковриками, которые поставщик прислал раньше срока и которые Эдик поленился сразу везти на склад в Люберцы, потому что «бензин дорогой». Коврики пахли китайским резиновым заводом и занимали весь коридор, из-за чего Тамара Игоревна по ночам ходила в туалет методом горного альпинизма и к среде уже имела синяк на колене и крайне нервный голос.
Но мысленно они все уже парили над сосновым бором в моих ста сорока квадратных метрах с тёплыми полами.
Час икс наступил тридцать первого октября, в субботу. По закону подлости и гидрометцентра с самого утра повалил густой мокрый снег с дождём, превративший подмосковные трассы в серую чавкающую кашу.
Ровно в девять утра, как они сами и планировали, в квартиру Зои заехали сургутские жильцы с шестью чемоданами и мультиваркой. А кавалькада из двух машин — старенького «Форда» Эдика, под завязку набитого баулами, детьми и собакой, и грузовой «Газели» с фикусами, матрасами и коробками — торжественно двинулась по Егорьевскому шоссе в сторону моей Сосновки.
Мы с Пашей в это время сидели дома в тёплой городской кухне, пили свежесваренный кофе с горячими сырниками и смотрели в окно на мокрый снег. Телефон лежал на столе экраном вверх.
Он зазвонил ровно в одиннадцать сорок пять. На экране высветилось: «Тамара Игоревна».
Я включила громкую связь, чтобы Паша тоже не скучал за завтраком.
— Лена! — в трубке ревел ветер, лаяла собака и слышался чей-то детский вой. — Лена, что за дела?! Мы стоим перед воротами в Сосновке, а мой ключ к калитке не подходит! И пульт от откатных ворот, который мы у Паши три года назад брали, не срабатывает! Тут снег с дождём лупит, у меня берет насквозь промок, «Газель» на узкой дороге раскорячилась, соседи сзади сигналят, а у водителя почасовая оплата капает! Ты где вообще?!
— Дома, Тамара Игоревна, — спокойно ответила я, отпивая кофе. — В Москве. Сырники ем.
— Какие сырники?! — взвизгнула свекровь так, что динамик жалобно хрипнул. — Почему ты не на даче?! Почему ворота не открываются?! Мы тут замерзаем!
— Ворота не открываются, потому что в прошлую субботу мы поменяли личинку замка на калитке и перекодировали автоматику на въезде, — вежливо объяснила я. — С пультами это бывает, знаете ли, радиочастоты сбиваются от осенней сырости.
В трубке повисла секундная пауза, заполненная только шумом дождя и матерным криком водителя «Газели» на заднем плане.
— То есть как поменяли?! — голос Тамары Игоревны упал до зловещего баса. — А где новые ключи?! Как нам зайти?!
— А зачем вам заходить на чужой участок, Тамара Игоревна?
— Ты что, с ума сошла?! — в разговор ворвался визгливый голос Зои, видимо, выхватившей телефон у матери. — Ленка, ты белены объелась?! У нас полная машина вещей, дети голодные, пёс в багажнике укачался и вырвал на Эдикову куртку! Где ключи от дома?!
— Ключи от дома лежат у новых жильцов, — ровно сказала я. — Точнее, у арендаторов.
— Каких ещё арендаторов?! — хором заорали мать и дочь.
— Обыкновенных, платежеспособных, — я посмотрела на мужа, который беззвучно смеялся, уткнувшись лбом в ладонь. — Вы же сами меня на прошлой неделе учили финансовой грамотности, Тамара Игоревна. Говорили, что я бухгалтер с высшим образованием, а элементарной выгоды не понимаю — чего хоромам зимой зря простаивать? Я всю ночь думала над вашими мудрыми словами и поняла: а ведь вы абсолютно правы! Зачем мне платить за пустой дом, когда он может приносить доход?
— Ты… ты что сделала?! — задохнулась свекровь.
— Последовала вашему примеру! Вы решили сдать свои квартиры — а я решила сдать свой дом! Причём, заметьте, абсолютно законно, потому что по выписке из ЕГРН собственником участка и жилого дома в деревне Сосновка являюсь исключительно я, так как имущество приобретено до брака. В прошлую пятницу я обратилась в агентство загородной недвижимости, и уже во вторник мы подписали официальный договор аренды на полгода с чудесной парой айтишников на удалёнке. Тихие, интеллигентные ребята, без детей, без собак и без автомобильных ковриков. Платят шестьдесят тысяч в месяц плюс все коммунальные по счётчикам!
В трубке стало так тихо, что было слышно, как капли дождя барабанят по капюшону Зоиной куртки.
— Ты врёшь! — наконец выдавила Тамара Игоревна. — Ты специально это выдумала, чтобы нас помучить! Света в окнах нет, машины во дворе нет! Я через забор вижу!
— Конечно, нет, — охотно подтвердила я. — Ребята заезжают завтра к обеду, первого ноября. А сегодня дом стоит на сигнализации Росгвардии, мы в субботу договор с вневедомственной охраной обновили и датчики движения на все окна поставили. Если Эдик сейчас по старой привычке полезет через забор, как он лазил три года назад за клубникой, а потом решит вскрывать дом, сигнализация сработает и приедет группа задержания. Будет ваш творческий коммерсант объяснять людям в форме, зачем он ломится в чужое жилище. Думаю, Эдику с его скачущим давлением подобная экскурсия совершенно ни к чему.
— Дай сюда трубку! — рявкнул на том конце провода мужской голос, и в эфир вышел сам непризнанный гений российского бизнеса. — Слышь, Лена! Ты берега не путай! Мы сейчас разворачиваем «Газель» и едем к вам в Москву! Будем жить в вашей трёшке, раз ты такая умная! Пашка нам не откажет, там его доля есть!
Паша тут же выпрямился, придвинул телефон к себе и заговорил своим спокойным, тяжёлым голосом начальника цеха:
— Здорово, Эдик. Во-первых, в этой квартире моей доли нет, это добрачная квартира Лены, я тут только прописан. А по Жилищному кодексу Российской Федерации, статья тридцать первая, даже прописанный член семьи не имеет права вселять на жилплощадь других лиц, включая маму и сестру, без письменного согласия собственника. Во-вторых, если ты привезёшь сюда свой табор с коробками, вы дальше подъездного коврика не пройдёте, дверь я вам не открою. А в-третьих, с тебя три тысячи рублей за химчистку моего багажника, потому что баул Тамары Игоревны с геркулесом и квашеной капустой по дороге протекал.
— Паша! Сынок! — тут же сменила пластинку свекровь, переходя на ультразвуковой трагический шёпот. — Как же так?! Это же она тебя против родной матери настроила! А куда же твоей маме ехать с вещами?! А где же мои крупы и зимние сапоги?!
— А вот про ваши крупы и сапоги, Тамара Игоревна, я как раз хотела сказать отдельно! — бодро включилась я. — Вы же просили меня не забыть отвезти ваш баул на дачу? Я просьбу старших уважаю. Но везти ваши вещи в чужой арендованный дом в Сосновке было бы странно, поэтому мы с Пашей в прошлую субботу отвезли их прямо на вашу собственную дачу под Шатуру!
— Куда?! — ахнула Тамара Игоревна. — В мой летний домик?!
— Именно туда! Ключ от вашего сарайчика висел у Паши на старой связке ещё с тех времён, когда вы заставляли его там забор красить. Мы всё аккуратно занесли на веранду, поставили баул на столик, накрыли клеёнкой, чтобы мыши геркулес не съели, и закрыли на замок. Так что можете смело ехать прямо туда! От Егорьевского шоссе вам сейчас как раз по прямой километров семьдесят, к обеду доберётесь!
— Да ты издеваешься, змея подколодная! — заорала свекровь, окончательно теряя остатки педагогического такта и фэншуя. — Там же летний щитовой курятник! Там воды нет, колонку на зиму вчера отключили, туалет на улице скворечником, а печка буржуйка дровами топится, которых мы с лета не покупали! Как мы там с детьми в ноябре жить будем?!
— С улыбкой, Тамара Игоревна! — ласково напомнила я её же собственный рецепт недельной давности. — Смиритесь и примите факт как свершившийся! Вы же сами говорили: на улице свежий воздух, для бронхов полезно, мы все один организм, а привязываться к материальному комфорту — от этого душа черствеет! Вот у вас сейчас прекрасный шанс духовно обогатиться в спартанских условиях. Тем более деньги от сдачи двух квартир у вас есть, купите по дороге машину берёзовых дров, пару ватных телогреек и биотуалет.
— Нет у нас денег! — разревелась в трубку Зоя. — Мы всё в коврики и в склад вложили, у Эдика на карте четыре тысячи рублей до первой прибыли! Мы даже жильцов обратно выгнать не можем, нам им неустойку сто тысяч платить нечем, они нас по судам затаскают!
— Ну, тогда можно временно пожить на арендованном складе в Люберцах, — рассудительно заметила я. — Зато за сохранность автомобильных ковриков переживать не придётся, и спать на них мягко, они же с бортиками, из инновационной экокожи, никто во сне на бетонный пол не скатится.
Из трубки донёсся такой многоголосый вопль праведного гнева, в котором смешались проклятия свекрови, рыдания золовки, угрозы Эдика, лай укачанной собаки и гудок окончательно рассвирепевшего водителя «Газели», что я аккуратно нажала на красную кнопку отбоя и положила телефон рядом с кофейником.
— Думаешь, поедут под Шатуру? — спросил Паша, намазывая сметану на остывший сырник.
— Первые два часа будут стоять на обочине и пытаться выселить обратно сургутских жильцов или студенток из медицинского, — со знанием дела ответила я. — Потом жильцы ткнут их носом в их же собственный драконовский договор с двойным залогом и пригрозят полицией и налоговой инспекцией, потому что налоги со сдачи жилья ни твоя мама, ни Зоя платить, разумеется, не собирались. Потом водитель «Газели» потребует оплату за простой по двойному тарифу и пригрозит выгрузить их фикусы прямо в придорожную канаву. И вот тогда, часам к трём дня, они с песнями поедут под Шатуру топить буржуйку старыми заборами.
Мой прогноз оказался неточным всего на сорок минут.
Как нам вечером со злорадным удовольствием рассказала по телефону двоюродная тётка Паши, которой Тамара Игоревна звонила жаловаться на мою бесчеловечность, битва со студентками и сургутянами закончилась полным разгромом уже к часу дня. Жильцы из Сургута оказались людьми суровыми: глава семейства, бывший буровой мастер двухметрового роста, просто открыл входную дверь, молча выслушал истерику Эдика про «изменившиеся семейные обстоятельства», достал из папки подписанный договор, включил запись видео на телефоне и вежливо предложил вернуть ему сто тридцать пять тысяч наличными прямо сейчас либо спускаться с лестницы самостоятельно, без ускорения.
Эдик, чьё давление от вида двухметрового буровика немедленно подскочило до атмосферного, предпочёл второй вариант.
Студентки из медицинского в Перово оказались ещё коварнее: у одной из этих «тихих девочек-одуванчиков» родной дядя работал старшим следователем в районном ОБЭП. Он как раз помогал племяннице вешать карниз для штор, когда туда ворвалась Тамара Игоревна с требованием освободить помещение. Через десять минут юридически грамотной беседы свекровь сама пожелала девочкам отличной учёбы, крестила их на прощание и бочком выскользнула в подъезд, забыв даже про пять тысяч задатка.
К вечеру вся честная компания в полном составе десантировалась на шести сотках под Шатурой.
Водитель «Газели» содрал с Эдика последние четыре тысячи рублей за шестичасовое катание по Московской области и выгрузил вещи прямо перед калиткой на мокрый снег, отказавшись заезжать на размытую грунтовку. Поскольку дров на даче действительно не было, а магазины стройматериалов в округе закрылись, первый вечер великие комбинаторы топили чугунную буржуйку упаковочным картоном от автомобильных ковриков и старыми подшивками журнала «Здоровье» за восемьдесят девятый год.
Но на этом комедия не закончилась — она только переходила в партер.
Через две недели, в середине ноября, в Москве ударили первые настоящие морозы до минус десяти. На моей даче в Сосновке тихо и мирно жили арендаторы-айтишники, исправно переводившие деньги на карту и присылавшие мне раз в неделю фотографии моего ухоженного зимнего сада.
А на шестнадцатый день шатурской робинзонады к нам на работу — ко мне в офис на Таганке — вдруг явилась Тамара Игоревна.
Выглядела она так, словно только что лично брала штурмом Измаил, причём со стороны турецкого гарнизона. На пальто не хватало верхней пуговицы, знаменитый начёс под мохеровым беретом пал в неравной борьбе с печным дымом и отсутствием горячей воды, а от самой свекрови явственно пахло берёзовой копотью, мазью Вишневского и валокордином.
— Я к тебе без скандала пришла, Лена, — с порога заявила она, тяжело опускаясь на стул для посетителей в моём кабинете. — По-родственному. Как разумный человек к разумному человеку.
Я отложила степлер, сняла очки и приготовилась слушать. Когда родственники такого типа начинают разговор со слов «я к тебе по-родственному и без скандала», это обычно означает, что стадия угроз пройдена и сейчас тебе предложат какую-нибудь новую, ещё более наглую гадость под видом великого одолжения.
— Слушаю вас, Тамара Игоревна. Как поживает малый бизнес Эдика? Как свежий шатурский воздух?
Свекровь болезненно поморщилась.
— Коврики эти проклятые никому не нужны, — мрачно сообщила она. — Оказалось, Эдик заказал партию на праворульные японские минивэны девяносто восьмого года выпуска, потому что они у оптовика шли со скидкой семьдесят процентов. В Москве таких машин три штуки, и те на свалке. Весь склад в Люберцах забит этой вонючей резиной, хоть самой ими вместо одеяла укрывайся!
Я мысленно поставила Эдику твёрдую пятёрку за маркетинговую стратегию. Закупить на все деньги от аренды квартиры автомобильные коврики для машин, которых не существует в природе, — это действительно требовало особого, незаурядного таланта, недоступного простым заводским инженерам вроде моего мужа.
— А под Шатурой как устроились? — участливо спросила я.
— Да никак! — свекровь стукнула кулаком по подлокотнику стула. — Это ад кромешный, Лена! Домик продувается насквозь, мы все окна старыми половиками забили, сидим в темноте, как кроты в норе! Эдик вчера пошёл в лес сухостой пилить, чтобы на дровах сэкономить, так его лесник поймал и выписал штраф на пять тысяч за незаконную порубку! Воду возим в пластиковых баклажках с бензоколонки за три километра, греем в кастрюле на плитке! Пёс от холода залез спать в мою сумку с вещами и сгрыз те самые зимние сапоги, которые ты на веранде оставила! А сегодня утром у нас ещё и пробки выбило, потому что Зоя включила одновременно обогреватель, чайник и плойку для волос!
Картина вырисовывалась эпическая: семейство сидит в тёмном фанерном домике с забитыми половиками окнами, без сапог, со штрафом от лесника, но зато Зоя при свечах крутит себе локоны плойкой. Тяга к прекрасному у наших женщин неистребима даже в условиях палеолита.
— Сочувствую, Тамара Игоревна, — серьёзно кивнула я. — Но вы же сами выбрали этот путь к финансовому успеху и санаторию в Кисловодске. От меня-то вы сейчас чего хотите?
Свекровь подалась вперёд, заглянула мне в глаза с проникновенностью провинциального гипнотизёра и торжественно произнесла:
— Я тут всё посчитала, Леночка. Я уже всё за тебя решила! Мы нашли выход, который устроит абсолютно всех!
Я даже дышать перестала от восторга.
— Неужели? И что же вы на этот раз за меня решили?
— Смотри! — она загнула короткий палец с облупившимся перламутровым лаком. — Твои айтишники платят тебе за Сосновку шестьдесят тысяч в месяц, так? Так. А Зоя со своей квартиры имеет сорок пять, и я со своих студенток — тридцать восемь. Но мы все деньги уже потратили до весны, а со следующего месяца арендная плата снова начнёт капать нам на карты! Но до первого декабря нам в Шатуре не дожить, мы там воспаление лёгких схватим. Поэтому делай вот что: ты сегодня же выселяешь своих айтишников, возвращаешь им их шестьдесят тысяч и платишь им неустойку из своих сбережений. Мы с Зоей и Эдиком завтра заезжаем в Сосновку, а с декабря я буду отдавать тебе за проживание… ну, скажем, пятнадцать тысяч в месяц со своих студенток! И четыре упаковки автомобильных ковриков Эдик вам с Пашей в машину подарит бесплатно, можете поверх своих положить в два слоя, чтобы теплее было!
Она откинулась на спинку стула и победоносно посмотрела на меня, явно ожидая, что я сейчас расплачусь от умиления и побегу к банкомату снимать деньги на неустойку айтишникам.
Я смотрела на эту женщину и понимала, что передо мной сидит уникальный памятник природы. Её только что жизнь провезла лицом по мёрзлому шатурскому суглинку, отобрала квартиру, заморозила в летнем сарае и оставила без зимних сапог, но её мозг даже на секунду не допустил мысли, что она в чём-то виновата. Наоборот: в её голове я должна была заплатить сто двадцать тысяч рублей живым людям и отказаться от дохода в триста шестьдесят тысяч за полгода ради чести получать от неё пятнадцать тысяч и четыре кривых резиновых коврика от праворульного японского минивэна.
— Тамара Игоревна, — тихо спросила я, надевая очки обратно. — Скажите честно, когда вы в детстве с качелей падали, вас к врачу водили или подорожник прикладывали?
Свекровь мгновенно побагровела, а от её «миролюбивого» тона не осталось и следа.
— Ах ты хамка неблагодарная! — взвизгнула она, вскакивая со стула. — Я к ней со всей душой, деньги ей собственные предлагаю, от сердца отрываю, коврики новые дарю, а она над матерью мужа измывается! Да кто ты такая вообще?! Приживалка с калькулятором! Бумажная крыса! Думаешь, если у тебя дом да квартира, так ты бога за бороду поймала?! Да я Пашке глаза открою, он тебя завтра же бросит, будешь одна со своими айтишниками куковать!
Я спокойно нажала кнопку селектора на рабочем телефоне и сказала охране на ресепшене:
— Коля, поднимись, пожалуйста, в двести четвёртый кабинет. Тут женщина из Шатуры заблудилась, запах дыма в помещении, помоги ей найти выход на улицу.
Через минуту в дверях вырос двухметровый охранник Коля, удивительно похожий по комплекции на того самого бурового мастера из Сургута.
Тамара Игоревна при виде формы осеклась на полуслове, судорожно запахнула пальто без пуговицы, схватила свою сумку и попятилась к выходу, буравя меня взглядом, которым в средние века сжигали посевы.
— Ну ничего, Леночка, земля круглая! — прошипела она с порога. — Вот нагрянем мы все к вам в городскую квартиру на Новый год с детьми и собакой, посмотрим, как ты родню из-за праздничного стола с полицией, выгонять будешь! Паша тебе этого не позволит!
— Счастливого пути, Тамара Игоревна, — вежливо кивнула я. — Берегите бронхи и не включайте плойку вместе с чайником, проводка в старых дачах этого очень не любит.
Когда за ней закрылась дверь, я открыла ноутбук, зашла в личный кабинет туристического агентства и проверила нашу с Пашей бронь.
Они ведь и правда собирались явиться к нам в Москву тридцать первого декабря — с тазиком оливье, с собакой-крокодилом, с рассказами про тяжёлую шатурскую долю и с явным расчётом остаться у нас на все десять дней январских каникул, чтобы наконец-то отмыться в горячей ванне и пожить по-человечески за наш счёт. Паша у меня человек мягкий, в новогоднюю ночь под бой курантов выталкивать замёрзшую маму и сестру с племянниками на лестничную клетку ему было бы действительно тяжело.
Поэтому ещё неделю назад мы с мужем приняли одно очень простое и логичное решение.
Мы сдали нашу московскую квартиру на все новогодние праздники, с двадцать восьмого декабря по десятое января, аккуратной семейной паре командированных инженеров с Пашиного же завода, которые прилетали в столицу из Екатеринбурга принимать новое оборудование. А на вырученные деньги купили себе две путёвки в прекрасный загородный спа-отель под Суздалем — с бассейном, сосновым лесом, трёхразовым шведским столом и замечательной возможностью отключать телефоны, когда нам самим этого захочется.
Ведь как совершенно справедливо заметила моя свекровь: чего хоромам в праздники зря простаивать, когда все вокруг должны приносить пользу семье?
А тридцать первого декабря в восемь часов вечера, когда мы с Пашей после бассейна сидели в уютном ресторане под Суздалем и смотрели, как за панорамным окном падает пушистый новогодний снег, мне на телефон пришло голосовое сообщение от уральского инженера Геннадия Петровича, снимавшего нашу квартиру.
— Елена Сергеевна, с наступающим вас! — бодрым басом докладывал в трубку Геннадий Петрович, бывший десантник и мастер участка горячей штамповки. — Тут к вам какие-то странные люди ломились с двумя детьми, рыжей таксой и кастрюлей холодца! Женщина в мохеровом берете кричала, что она всё за вас решила и они будут жить в большой комнате до Старого Нового года! Но вы не волнуйтесь: я им показал договор аренды, объяснил диспозицию, вручил в подарок баночку уральских груздей для закуски и проводил до лифта! Сейчас в окно глянул — грузятся обратно в свой «Форд», холодец на коленях держат, поехали встречать Новый год на природу!
Я убрала телефон в сумочку, подняла бокал с шампанским и посмотрела на довольного мужа.
Где-то там, на заснеженных просторах Казанского направления, по направлению к нетопленной шатурской буржуйке и залежам праворульных автомобильных ковриков неслась гордая колесница моих родственников. И грела меня в эту новогоднюю ночь вовсе не месть, а глубокое, почти научное удовлетворение бухгалтера, у которого в годовом отчёте наконец-то до копейки сошёлся дебет с кредитом, а все чужие убытки остались строго на балансе их законных владельцев. Тамара Игоревна так любила повторять, что у неё всё схвачено, но в итоге осталась сидеть посреди зимы на тюках с китайской резиной, словно полководец, который так увлекательно делил на карте чужие земли, что не заметил, как собственная армия осталась без сапог и дров в холодном поле.
