– Она синеет, Полина Сергеевна! Губки синие, воздух со свистом рвёт, в груди всё ходуном ходит! Спасите мою девочку, умоляю!
Сквозь треск помех в телефонной трубке доносился жуткий, лающий металлический звук – так кашляет ребёнок, чьё горло сжимает смертельная петля стеноза.
Полина Сергеевна, 48-летний районный педиатр, мгновенно выпрямилась за столом дежурной ординаторской.
– Сколько лет девочке?
– Три годика… Василиса! – рыдала в трубку молодая мать. – Температура под сорок, к вечеру осипла, а сейчас задыхается!
– Острый стенозирующий ларинготрахеит. Ложный круп третьей степени, – отчеканила врач, бросая взгляд на диспетчера скорой. – Санборт поднимем?
Диспетчер безнадёжно развела руками, кивнув на чёрное окно, в которое с глухим воем швыряло заряды колючего снега:
– Какой борт, Сергеевна? Буран, ветер двадцать пять метров в секунду. Вся санитарная авиация на земле до утра. Трассу до Верхней Заимки перемело наглухо.
– До утра Василиса задохнётся от отёка гортани, – Полина Сергеевна застегнула плотную куртку поверх синей формы и подхватила тяжёлый чемодан неотложной педиатрической помощи. – Где Михалыч? Выезжаем.
Белая стена
Старый полноприводный «Соболь» скорой помощи встретил её у крыльца хриплым рокотом мотора.
Водитель, 60-летний дядя Гриша, хмуро сплюнул сквозь прокуренные усы, оглядывая пляшущую за окном метель:
– Сергеевна, ты сдурела? Туда двадцать пять вёрст по сосновому перевалу! Дорожники туда грейдер со вчерашнего дня не пускали, там сугробы по пояс! На брюхо сядем в первой же лощине!
– Гриша, ребёнок задыхается, – врач вскочила на подножку, захлопывая дверь. – Ещё час немного – и мозг отомрёт. Врубай передок, поехали.
Гриша скрипнул зубами, вдавил педаль газа. Машина взревела и бросилась в белую ледяную круговерть.
Первые десять километров по центральной насыпи ползли с черепашьей скоростью: фары выхватывали из темноты сплошную стену несущейся крупы. Но когда свернули на лесную дорогу к Заимке, начался настоящий кошмар.
Снежные перемёты вздымались в свете фар барханами выше капота.
«Соболь» бросало из стороны в сторону, мосты гудели, из-под колёс со свистом летели ледяные брызги.
Полина Сергеевна вцепилась в поручень, проверяя ампулы в укладке: пульмикорт, преднизолон, дексаметазон, ампулы адреналина, кислородный баллончик и набор для экстренной коникотомии на случай, если трахея захлопнется окончательно.
На двадцатом километре, прямо в лощине у Чёрного ручья, сказка закончилась.
Машина с разгона влетела в полутораметровый сугроб. Раздался глухой удар о занесённое снегом бревно, мотор натужно взвыл, колёса беспомощно закрутились в ледяной каше. Скорая легла на правый бок и замерла.
Гриша заглушил двигатель. В наступившей тишине выл только ураганный ветер, раскачивая кузов.
– Всё, Сергеевна, – водитель устало уронил руки на руль. – Раздатку оборвало. Без трелёвочника с делянки мы отсюда до весны не вылезем.
Полина Сергеевна взглянула на часы. Половина десятого вечера.
– Сколько до избы лесника?
– Четыре километра по просеке. Но там целина, Поля! Ночь, мороз, ураган с ног валит! Замёрзнешь в сугробе через километр!
– Она не доживёт до трактора, Гриша, – спокойно ответила врач.
Фельдшер сняла с крючка старые широкие охотничьи лыжи, которые водитель возил в салоне на всякий случай, затянула брезентовые ремни прямо поверх зимних сапог. Накинула на плечи лямки шестнадцатикилограммового чемодана с реанимацией, сунула под куртку портативный небулайзер, чтобы батарея не села на морозе, и толкнула дверь.
Ледяной шквал ударил в грудь так, что перехватило дыхание.
Четыре километра тишины
Эти четыре километра по ночной тайге превратились в тяжёлое испытание.
Темнота была абсолютной.
Луч налобного фонарика вяз в бешеной пляске белых хлопьев, высвечивая пространство едва на два метра вперёд. Лыжи с глухим шорохом проваливались в рыхлый снег, колени горели от напряжения. Ветер выкручивал плечи, ремни сумки врезались в ключицы.
Мороз обжигал лицо ледяным железом, ресницы смерзлись в сплошные белые щётки. Но под толстой форменной курткой спина была мокрой от пота.
«Только бы дышала… Только бы успеть», – стучало в висках в такт бешеному пульсу.
За двадцать пять лет работы на сельском участке Полина похоронила немало иллюзий. Она знала: смерть не торгуется. При декомпенсированном крупе у малышей истощаются дыхательные мышцы, ребёнок устаёт бороться за воздух, наступает тишина – и остановка сердца.
На третьем километре лыжа зацепилась за скрытую под сугробом валежину. Полина кубарем полетела в снежную яму, с головой провалившись в ледяной занос. Чемодан с грохотом придавил шею.
Она лежала в темноте на спине, чувствуя, как ледяной снег набился за шиворот, в рукава, под перчатки. Тело сковала свинцовая, предательская истома. Хотелось просто закрыть глаза. Передохнуть. Уснуть.
«Вставай, дура! – хлестнул внутри собственный злой голос. – Вставай! Девочка умирает!».
Она зубами сорвала варежку, выдернула лыжу из залома, поднялась на четвереньки и, цепляясь закоченевшими пальцами за ветки тальника, вытащила себя из ямы.
Впереди между вековых елей забрезжил одинокий жёлтый огонёк.
На краю пропасти
Полина ввалилась в сени дома лесника, вышибив дверь плечом.
Сбросила лыжи прямо у порога, сорвала обледеневшую шапку и влетела в горницу.
На деревянной лавке у пылающей печи металась молодая женщина, прижимая к груди худенькое тельце ребёнка.
Василиса уже не плакала. Девочка запрокинула голову назад, ловя воздух широко открытым, пересохшим ртом. Кожа малышки отливала землисто-серым восковым цветом, носогубный треугольник выделялся на лице, а грудная клетка на каждом судорожном вдохе западала внутрь, обнажая рёбра.
Дыхание было едва слышным – стеноз перешёл в терминальную, асфиксическую стадию.
– На стол! Быстро! – скомандовала Полина Сергеевна, срывая с себя мокрую куртку. Голос её звучал хрипло, но так властно, что мать мгновенно опустила девочку на скатерть.
Пальцы врача, ещё минуту назад окоченевшие на морозе, действовали с ювелирной точностью.
Никакой паники.
Первым делом – ингаляция через тёплую маску: суспензия пульмикорта с каплями адреналина в высокой дозировке, чтобы снять спазм гортани прямо сейчас! Следом – жгут на детскую ручку. Вена спалась от обезвоживания, но Полина с первого движения иглы вошла в сосуд, введя ударную дозу гормонов.
Минута. Вторая. Пятая.
В избе стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь утробным шипением портативного ингалятора и рыданиями матери в углу.
Полина держала палец на сонной артерии ребёнка, не отрывая взгляда от синих губ. Скальпель для вскрытия трахеи лежал наготове.
И вдруг девочка судорожно дрогнула. Василиса закашлялась – мокро, глубоко. Гортань пропустила струю влажного кислорода.
Синева вокруг губ стала медленно таять, уступая место бледному, но живому розовому оттенку. Девочка всхлипнула, открыла мутные глазёнки и слабо позвала:
– Мама… пить…
Полина Сергеевна медленно опустила руки. Ноги подкосились, и она тяжело опустилась на лавку, опершись спиной о тёплые кирпичи печи.
Успели. Зазор был в несколько минут.
Сквозь заносы
– Теперь в стационар, – выдохнула доктор, утирая пот со лба рукавом свитера. – Отёк мы прижали, но нужен круглосуточный контроль в реанимации. Где отец ребёнка?
В избу ввалился заснеженный хозяин дома – лесник Егор, сжимавший в руках моток верёвки:
– Снегоход достал! Сани прицепил, сеном выстелил, брезентом затянул! До скорой дотянем!
Василису, укутанную в три овечьих одеяла, уложили на колени матери в широких санях. Полина села рядом, не выпуская пульсоксиметр из рук.
Снегоход рванул сквозь ночной буран, взрезая сугробы широкими лыжами.
У застрявшего «Соболя» их уже ждал встречный спасательный транспорт – с базы лесорубов пробился мощный колёсный тягач «Урал», вызванный дядей Гришей по рации.
Малышку бережно перенесли в прогретый кунг спасателей.
Мощная машина уверенно подмяла под себя полуметровые перемёты, пробивая колею в сторону районного центра.
Всю дорогу до больницы Полина Сергеевна не сомкнула глаз.
Она каждые пять минут слушала лёгкие ребёнка, считала дыхание, капала физраствор. Василиса спала на руках у матери – ровно, спокойно, с тихим детским посапыванием.
Утро в приёмном покое
Колёса тяжелого вездехода затормозили у белых дверей приёмного отделения, когда на востоке сквозь разорванные тучи брызнули первые лучи рассветного солнца.
Дежурный реаниматолог больницы, бегло осмотрев девочку на каталке, повернулся к Полине Сергеевне и уважительно покачал головой:
– Купировала блестяще, Сергеевна. Стеноз снят, отёка больше нет, сатурация девяносто восемь. Пара дней под наблюдением – и выпишем абсолютно здоровой. Ты как туда добралась-то в такую метель?
– На лыжах, – сухо бросила Полина, стягивая тяжёлые промокшие сапоги. – Григорий возле Чёрного ручья кукует, пошлите за ним дорожный грейдер.
Она дошла до сестринского поста, тяжело опустилась на старенький кожаный диван. Форменная синяя куртка была покрыта ледяной коркой, штаны стояли колом от замёрзшего снега, а растёртые лыжными ремнями ступни невыносимо ныли.
Дверь смотровой распахнулась.
Мать Василисы, бледная, растрёпанная, сделала несколько неуверенных шагов по коридору, увидела сидящую на диване фельдшера и вдруг беззвучно опустилась перед ней на колени прямо на кафельный пол.
Женщина уткнулась мокрым лицом в колени врача. Её плечи тряслись от безудержных рыданий:
– Вы пешком… через перевал… ради нас… Господи, да разве ж такие люди бывают?! Спасибо вам… Всю жизнь за вас молиться буду!
Полина Сергеевна тяжело вздохнула.
Морщинки вокруг её усталых серых глаз дрогнули в тёплой, едва заметной улыбке.
Она положила огрубевшую, пахнущую спиртом ладонь на вздрагивающую голову матери:
– Поднимайся с полу, простудишься. Жива твоя Василиска. Иди к ней в палату, морсик тёплый давай по чайной ложке. А мне бы сейчас… чаю с сахаром. Да ноги отогреть. В девять утра приём в поликлинике никто не отменял.
Она медленно поднялась, опираясь на стену, и побрела по ярко освещённому коридору.
Начинался новый рабочий день.
