— Ты тарелки ровнее ставь, Света, сегодня особенный повод, — Дмитрий хлопнул дядю по плечу и подмигнул дальнему краю стола. — Сегодня все увидят, кто в доме мужчина.
Я поправила приборы. Рука зацепила вилку, та упала на скатерть с глухим звоном.
— Повод как повод, — ответила я, поднимая металл. — Десять лет со дня росписи. Могли бы дома с детьми посидеть.
— Дома? — Дмитрий громко хмыкнул, так что сидевшая рядом тетка повернула голову. — Дома сидят те, кому показать нечего. А я родню собрал. Мать вон в новом жакете сидит. Ты на нее посмотри.
Тамара Васильевна сидела во главе стола на правах почетной гостьи. Ее золоченые кольца поблескивали каждый раз, когда она брала бокал с минералкой. Она не смотрела на меня. Она смотрела поверх голов, слегка кивая каждому тосту.
— Дима, сядь, — сказала я негромко. — Люди еще горячее не попробовали, а ты уже на ногах.
— Пусть смотрят, — он наклонился ко мне, пахнуло горьким одеколоном и коньяком. — Я для этого три месяца горбатился. Ты сумку-то свою сними со спинки стула. Весь вид портит.
— Нормально висит.
— Сними, говорю. Брось в гардероб или Марине отдай. Сидишь как на вокзале с этим баулом.
В большой кожаной сумке лежал плотный крафтовый конверт. Я сунула его туда еще днем, когда забирала из МФЦ выписки и рассчитывала успеть до закрытия к нотариусу на соседней улице. Не успела — Дмитрий засигналил у подъезда, торопя в кафе.
— Не мешает она никому, — я придвинула сумку ближе к ноге.
Тамара Васильевна промокнула губы бумажной салфеткой, положила ее на край тарелки и громко, с театральной паузой, обратилась к сыну:
— Димочка, форточка сквозит. Закрой, милый, а то мои бронхи опять дадут о себе знать. Сами знаете, какая у меня весна была тяжелая. Чуть на тот свет не отправилась.
— Сейчас, мам, все сделаю, — Дмитрий сорвался с места, бросив на меня укоризненный взгляд. — Света, подай матери платок из ее кармана. Трудно тебе, что ли?
Я протянула руку к спинке стула свекрови, нащупала шерстяную кофту.
— Сама достану, — сухо бросила Тамара Васильевна, перехватив мою кисть своими сухими пальцами. — Не надо мне одолжений делать. Я вижу, с каким лицом ты тут сидишь. Словно на каторгу привели.
— Я с нормальным лицом сижу, — ответила я, глядя прямо на нее. — Устала на работе. Три отчета закрыла.
— Работа у нее, — процедила свекровь, глядя в сторону входа, куда побежал Дмитрий. — У всех работа. Только одни для семьи стараются, а другие копейки свои пересчитывают и над каждой бумажкой трясутся. Ничего, Димочка знает, кому он обязан.
Я промолчала. Внутри привычно натянулась холодная струна, но я заставила себя взять ложку с салатом.
Дмитрий вернулся, шумно отодвинул стул и налил себе коньяка.
— Маринка, ты чего молчишь? — крикнул он сестре через три тарелки. — Наливай давай! Скоро главный тост будет. Такой, что у всех челюсти отпадут.
Марина, сидевшая напротив, даже не подняла глаз от тарелки с нарезкой. Она только крутила в пальцах бумажную салфетку, сминая ее в плотный комок, и упорно смотрела в скатерть.
Молодые заработают
Музыка в зале играла глухо, через дешевые колонки над баром. Дмитрий вышел в тамбур покурить, и я пошла за ним следом, перехватив его возле зеркала.
— Дима, что ты задумал? — спросила я прямо.
Он прикурил тонкую сигарету, пустил дым в потолок и прищурился:
— О чем ты, Свет? Праздник идет. Гуляем.
— Ты с обеда дерганый. Родственникам какие-то знаки подаешь. Зачем дядю Колю позвал из области? Вы три года не разговаривали.
— Родня должна быть вместе, — отрезал он, стряхивая пепел в жестяную банку на подоконнике. — Особенно когда в семье большие дела начинаются. Ты вот вечно на всех волком смотришь. Сидишь с кислым лицом, позоришь меня перед матерью.
— Я тебя не позорю. Я тебя спрашиваю: ты риелтору зачем в прошлый четверг звонил?
Дмитрий замер с сигаретой у рта. Взгляд его на секунду метнулся в сторону, но он тут же натянул привычную снисходительную улыбку.
— А, ты слышала? Ну и что такого? Консультировался человек, имеет право.
— О чем консультировался? Мы только ипотеку закрыли полгода назад. Мы вздохнули наконец-то. Ты сказал, что мы Матвею зубы начнем выправлять и детям в детской ремонт доделаем.
— Ремонт подождет, — Дмитрий повысил голос, но тут же сбавил тон, оглянувшись на дверь банкетного зала. — Слушай сюда. Мать шестьдесят четыре года прожила. Всю жизнь на заводе, ради меня по сменам корячилась. В девяностые последние сапоги продала, чтобы мне куртку купить. А сейчас в этой панельной конуре задыхается на пятом этаже без лифта! Ей врач что сказал? Сосны нужны, вода рядом, тишина.
— При чем тут сосны, Дима? — у меня похолодели кончики пальцев. — У нее есть однушка. Пусть продает свою однушку и покупает дачу.
— Что там купишь на ее однушку в хрущевке? — зло усмехнулся он. — Сарай гнилой за сорок километров? Ей нормальный дом нужен. Из бруса. У озера на Селижарове, чтобы с газом, с верандой, со всеми удобствами.
— И откуда деньги на такой дом?
Дмитрий затянулся в последний раз, затушил окурок и подошел ко мне вплотную. Глаза у него блестели лихорадочным, упрямым блеском.
— Света, мы еще молодые. Мы в силах заработать на любую квартиру. Руки есть, голова на плечах есть. А у матери после гипертонического криза каждый год на счету. Сколько ей осталось? Пять лет, десять? Ей воздух нужен сейчас, а не когда мы на пенсию выйдем!
Я смотрела на него и не находила слов. На прошлой неделе он обмолвился про оценку нашей трешки, а я просто отмахнулась, помыла сковороду и пошла укладывать Егора. Решила, что он просто болтает за пивом перед телевизором. Сама не остановила вовремя. Сама сделала вид, что не поняла.
— А дети где жить будут, Дима? — тихо спросила я. — Трое детей. Матвею десять, Алене семь, Егору четыре. Нам куда идти?
— Снимем двушку на окраине, — легко, словно о покупке буханки хлеба, бросил он. — На пару лет. Ничего с вами не случится. Люди вон всю жизнь на съеме живут и не жужжат. Зато мать доживет по-человечески. Я перед ней в долгу неоплатном. Я мужчина, я должен ей это дать. И я это сделаю.
— Ты с ума сошел, — прошептала я.
— Пошла в зал, — он грубовато подтолкнул меня за локоть к двери. — Хватит тут сопли мотать. Сейчас тост скажу, и чтобы улыбалась.
Чужой секрет
В зале звенели вилки. Дядя Толя громко рассказывал историю про карбюратор, тетки смеялись. Я подошла к кулеру в углу коридора, чтобы налить холодной воды. Руки были ледяными, пластиковый стаканчик помялся под пальцами.
Дверь дамской комнаты скрипнула. Оттуда вышла Марина, сестра Дмитрия. Увидев меня, она дернулась, будто хотела вернуться назад, но сдержалась и подошла к раковине мыть руки.
— Марин, — позвала я.
Она не повернулась. Смотрела в зеркало, тщательно намыливая пальцы.
— Что, Света?
— Ты знала, что он задумал?
Марина выключила воду, стряхнула капли и взяла бумажное полотенце. Глаза ее бегали по кафельным плиткам на стене.
— Света, ну ты чего начинаешь? Праздник же.
— Ответь мне. Ты знала?
Она тяжело вздохнула, скомкала полотенце и выбросила его в урну под раковиной:
— Да все уже знают, Свет. Димка еще в понедельник матери фотки дома показывал. Там участок десять соток, банька, забор из профнастила. Мама аж расплакалась.
— Какой дом, Марина? На какие шиши?
Марина оглянулась на дверь и подошла ближе, понизив голос почти до шепота:
— Ты только не ори на него при всех. Он риелтору задаток отдал. Триста тысяч.
Вода в стаканчике дрогнула и плеснула мне на пальцы.
— Какой задаток? Откуда у него триста тысяч?
— С накопительного счета снял, — быстро проговорила золовка, снова глядя куда-то в сторону плинтуса. — Он сказал, вы договорились. Сказал, ты согласна трешку выставить, потому что за нее сейчас пять миллионов дадут сразу, покупатели на примете есть. Завтра объявление выходит. Дом за четыре двести отдают, как раз на переезд и на мебель матери останется. Он же думал, ты в курсе…
— В курсе? — повторила я. Голос прозвучал хрипло.
— Ну а что ты на меня так смотришь? — Марина отступила на шаг. — Я при чем тут вообще? Это Димка все крутит. Мать ему каждый день звонила, плакала, что давление двести, что дышать нечем в городе. Он из-за этого извелся весь. Сказал: расшибусь, а мать перевезу. Ты с ним сама разбирайся, меня не впутывайте.
Она шмыгнула носом и быстро юркнула обратно в зал, оставив меня одну в полутемном коридоре.
Триста тысяч. Наш накопительный счет. Мы откладывали их три года — по десять, по пятнадцать тысяч в месяц с моих подработок и его премий, чтобы поменять старую проводку и вставить окна детям. Он снял их и отдал чужому человеку. За дом для матери. А нашу квартиру — ту самую, за которую мы отдавали последние копейки банку, где дети только привыкли к своим кроватям, — он решил пустить с молотка.
Я подошла к своему стулу. Гости шумели, официантка несла на подносе шашлык.
Я наклонилась, расстегнула молнию на кожаной сумке и нащупала пальцами плотный крафтовый конверт. Штамп нотариуса на склейке был сухим и шершавым.
— Ты чего там копаешься? — Дмитрий уже стоял во главе стола, держа в руке графин с водкой. — Сядь на место. Я слово беру.
Я медленно выпрямилась. Конверт остался в моей правой руке.
Бумага на скатерти
Дмитрий постучал черенком ножа по хрустальной рюмке. Звук получился резким, заглушившим фоновую музыку. Гости начали притихать, поворачиваясь к нему.
— Дорогие мои! Родные! — начал Дмитрий, выпятив грудь. Лицо его раскраснелось, галстук съехал набок. — Десять лет назад мы со Светланой расписались. Много всего было, трудно жили, но сегодня я хочу сделать объявление, которое изменит все!
Тамара Васильевна уже прижимала к груди кружевной платочек, глядя на сына с умилением.
— Я как мужчина, как сын, решил отдать главный долг в своей жизни, — голос Дмитрия звенел на весь зал. — Мы с женой посовещались и решили: наша трехкомнатная квартира выставляется на продажу! Мы переезжаем временно на съемное жилье, а для моей мамы, для Тамары Васильевны, покупается шикарный коттедж у озера в сосновом бору! С баней, с участком, со всеми удобствами! Чтобы она на старости лет дышала воздухом и не знала горя!
За столом повисла секундная пауза. Тетка всплеснула руками:
— Ой, Димочка! Ой, сынок золотой! Тамара, слышишь?
Тамара Васильевна громко, навзрыд всхлипнула:
— Дожила… Господи, дожила! Родной мой, единственный кормилец!
Дядя Толя потянулся за рюмкой:
— Ну, мужик! Уважаю! Ради матери такое сотворить — это поступок!
Я сделала три шага вперед. Подошла к столу вплотную и бросила крафтовый конверт прямо перед тарелкой Дмитрия. Он упал на скатерть между салатником и бутылкой, глухо шлепнув по ткани.
— Никакой дом покупаться не будет, — сказала я. Голос был ровным, без единого надрыва, но в зале мгновенно наступила тишина.
Дмитрий нахмурился, скосив глаза на конверт:
— Светка, ты чего несешь? Сядь, говорю. Выпила лишнего, что ли?
— И квартира продаваться не будет, — продолжила я, глядя ему прямо в переносицу.
— Ты не позорь меня перед людьми! — он снисходительно усмехнулся, поворачиваясь к дяде Толе. — Бабы, сами знаете, как до дела доходит — сразу нервы. Света, сядь, дома поговорим.
— Открой конверт, Дима.
— Да что там у тебя, квитанции за свет? — он раздраженно дернул клапан, надорвав плотную бумагу. Из конверта выпал сложенный вдвое лист с гербовой печатью.
— Читай вслух, — сказала я. — Или мне прочесть?
Тамара Васильевна опустила платок от лица, буравя меня злым взглядом:
— Ты что за цирк тут устроила? Тебе жалко для матери? Сын родной решил позаботиться, а ты ему палки в колеса вставляешь при всей родне?
— Читай, Дима, — повторила я.
Дмитрий пробежал глазами верхние строчки. Его снисходительная усмешка начала сползать, лицо из красного стало землисто-серым.
— Что это? — хрипло спросил он.
— Это нотариальное обязательство о выделении долей детям, — громко, четко, чтобы слышал каждый в зале, произнесла я. — Наша квартира была куплена с привлечением материнского капитала. Полмиллиона государственных денег. Когда мы полгода назад закрыли кредит, ты должен был вместе со мной пойти в МФЦ и выделить доли Матвею, Алене и Егору. Ты тянул, говорил, что времени нет.
— И что? — он сжал бумагу в кулаке. — Какое это имеет отношение к продаже? Продадим и выделим в новом жилье!
— А такое, что опека никогда в жизни не даст разрешение на продажу единственного жилья детей с переездом в съемную конуру ради покупки дома на имя твоей матери, — я сделала паузу, глядя на притихших родственников. — Ни один нотариус не заверит сделку. Ни один риелтор ее не проведет, если не хочет пойти под суд за мошенничество. Доли детям будут выделены на следующей неделе. Документы уже в работе. И ни одного метра из этой квартиры никуда не уйдет.
— Ты… ты знала? — пробормотал Дмитрий. Руки его опустились, лист выпал из пальцев на тарелку с нарезкой. — Ты специально это сделала?
— Я бухгалтер, Дима. Я законы знаю. А вот ты о чем думал, когда триста тысяч задатка отдавал чужим людям?
Тамара Васильевна шумно втянула воздух, глядя то на сына, то на меня:
— Димочка… Это правда? Как это — нельзя продать? Ты же говорил, все схвачено!
Дмитрий молчал. Он стоял посреди нарядного зала, в своем выглаженном костюме, и смотрел на разорванный конверт. Марина напротив втянула голову в плечи и уставилась в пол. Ни один родственник не поднял рюмку.
Пустая ваза
Домой мы возвращались на разных такси. Я уехала первой, отпустив соседку, которая сидела с детьми. Матвей и Алена уже спали в детской, Егор посапывал в своей кроватке, раскинув пухлые ручки.
Дмитрий пришел через два часа. Хлопнула входная дверь, в коридоре зашуршала куртка. Он не стал включать верхний свет, прошел на кухню в темноте и сел на табуретку у окна.
Я вышла из спальни, накинув халат, и щелкнула выключателем над мойкой.
— Довольна? — спросил он, не поднимая головы. Кулаки его упирались в колени. — Опозорила меня перед всей семьей. Мать с давлением слегла, скорую вызывали к кафе.
— Задаток вернут? — спросила я, доставая из шкафа фильтр с водой.
— Не вернут, — глухо отозвался он. — В договоре прописано: если отказ по вине покупателя, аванс остается продавцу. Триста тысяч коту под хвост.
— Твоя мать знала, что у нас дети?
— Не трогай мать! — огрызнулся он, но в голосе не было прежней силы, осталась только глухая, тупая злость. — Она всю жизнь для меня жила. Я хотел, чтобы она гордилась мной. Чтобы хоть раз в жизни сказала, что я чего-то стою! А ты все перечеркнула одной своей бумажкой.
— Я защитила жилье своих детей, Дима. Больше ничего.
— Спи теперь с этим, — он встал, задев плечом дверной косяк, и побрел в гостиную. — Жить с тобой в одной комнате я больше не буду.
Диван в гостиной скрипнул под его весом.
Я подошла к подоконнику. На углу стояла большая хрустальная ваза с отбитым краем — подарок Тамары Васильевны на нашу свадьбу десять лет назад. Она подарила ее со словами: «Пусть стоит, может, хоть цветы научишься принимать». Ваза стояла здесь все эти годы, покрываясь пылью, тяжелая, неудобная, с трещиной на донышке, которую свекровь аккуратно замазала прозрачным клеем еще до того, как вручить нам коробку.
Я взяла вазу обеими руками. Стекло было холодным и шершавым.
Открыла дверцу под раковиной, выдвинула черное пластиковое ведро и опустила вазу внутрь. Она не разбилась, только глухо ударилась о дно. Я завязала ручки мусорного пакета на два узла и выставила его за порог, в общий тамбур.
На часах было без двадцати три. За стеной ровно дышали дети. Завтра нужно было вставать в семь, будить Матвея в школу и варить кашу.
