В первый день моего декрета свекровь выключила стиральную машину посреди отжима.
Я услышала, как барабан, разогнавшись, вдруг сбавил ход и замер, и вышла в коридор. Виктория Андреевна стояла в ванной, положив палец на кнопку, будто машинка без её разрешения могла снова завестись.
— Днём свет дороже, — сказала она, не оборачиваясь. — Раньше ты по вечерам стирала, и ничего. Теперь целыми днями дома, можешь и вечера дождаться.
Счётчик у неё стоял однотарифный, я сама весь прошлый год передавала показания. Но спорить я не стала. Вынула мокрое бельё, отжала полотенца руками над ванной и понесла тазик на веранду. На седьмом месяце живот уже мешал наклоняться, и, пока я возилась с прищепками, малыш дважды толкнул меня под рёбра, как будто тоже имел что сказать.
Тогда я решила, что свекровь просто не привыкла видеть меня дома в будний день. До беременности я работала диспетчером в управляющей компании на другом конце города, сутки через трое, и после смены полдня отсыпалась. Когда встала на учёт, меня перевели в дневные смены: ночью беременным нельзя. Двенадцать часов на телефоне. Прорвало стояк, застрял лифт, в подвале пахнет газом, сверху опять сверлят. Дома меня было почти не видно. А теперь, с тридцати недель, меня было видно всё время.
Мы с Федей жили у его матери полтора года. Сразу после свадьбы снимали однушку возле рынка, и каждый раз Виктория Андреевна вздыхала по телефону, что мы кормим чужого дядю. Потом позвала к себе: дом большой, три комнаты, Васина бывшая комната всё равно пустует, живите, а деньги откладывайте на первый взнос.
— Никто вас не гонит, — сказала она тогда при мне. — Пока своё не купите.
Мы платили за свет, газ и воду, почти все продукты покупали сами. Прошлым летом Федя перекрыл ей крышу над верандой. Копили. По нашим подсчётам, к весне, когда малышу исполнится пара месяцев, можно было идти в банк.
Первая неделя декрета прошла в мелочах, которые по отдельности ничего не значили. Свекровь переставила мои кастрюли на нижнюю полку, и теперь, чтобы достать их, мне приходилось вставать на колени. Повесила в туалете записку «Свет за собой гасим». Стала громко, через стенку, разговаривать по телефону с подругами:
— Да какое там отдохнуть! У меня ж теперь квартирантка на полном пансионе.
Слово «квартирантка» кольнуло, но я и его списала на характер. Виктория Андреевна всю жизнь работала, одна подняла двоих детей, Федю и его старшую сестру Василису, и до сих пор сидела в регистратуре поликлиники до двух часов. Человеку, который ни разу не болел дольше трёх дней, наверное, трудно смотреть, как молодая женщина в девять утра ещё в халате. Я стала вставать раньше неё. Мыла полы до её прихода, к трём ставила на плиту суп.
А в пятницу за ужином она сказала Феде:
— Ты бы поговорил с женой. Я прихожу — она лежит. Ухожу — лежит.
Я как раз несла к столу хлеб и остановилась в дверях.
— Я легла на полчаса. У меня отёки, врач велел поднимать ноги.
— Врач велел, — повторила свекровь, и прозвучало так, будто никакого врача не было.
Федя посмотрел на меня, на мать, на свою тарелку. Когда он не знает, на чью сторону встать, он всегда смотрит в тарелку. Ночью, в нашей комнате, он сказал шёпотом, хотя шептать было незачем: мать спала через зал.
— Руслан, ну ты же видишь, она устаёт. Может, правда как-то… побольше? Ей шестьдесят скоро.
— Пятьдесят восемь.
— Ну.
Я лежала и смотрела на коробку с детской кроваткой. Она стояла у стены с сентября, плоская, тяжёлая, с улыбающимся медведем на боку. Федя хотел собрать её в первые же выходные, но Виктория Андреевна замахала руками: рано, примета плохая, до родов ничего детского не собирают. Я в приметы не верю, но спорить с матерью мужа из-за суеверия казалось глупым. Пусть стоит. Я даже приспособила её под полку и складывала сверху выглаженные пелёнки.
— Хорошо, — сказала я. — Побольше.
В субботу свекровь объявила, что к зиме надо мыть окна. Окон в доме восемь, а над тремя, в зале, высокие фрамуги. Я вымыла нижние стёкла везде, а лезть к фрамугам на табуретку не стала. На тридцать первой неделе я и с крыльца спускалась боком, держась за перила. Вечером Виктория Андреевна сказала Феде, что я отказалась ей помогать. Не «не смогла влезть наверх», а именно «отказалась». Федя молча взял стремянку и домыл фрамуги сам. Мне он ничего не сказал, и это было хуже, чем если бы сказал.
В понедельник на кухонном столе меня ждала квитанция за газ.
— Теперь вы весь день дома, — сказала свекровь. — Отопление, чайник, плита. Давайте с этого месяца за коммуналку на три тысячи больше.
«Вы» — это было про меня. Федя по-прежнему уезжал в семь и возвращался в семь. Я вспомнила про декретные, которые пришли на прошлой неделе и которые я в тот же вечер перевела на наш с Федей накопительный счёт. Подумала, что спор о трёх тысячах обойдётся дороже трёх тысяч. И перевела ей деньги прямо при ней, с телефона.
— Вот и хорошо, — сказала Виктория Андреевна. И уже в дверях, будто между прочим, спросила: — А вы квартиры-то смотрите? Говорят, сейчас, в октябре, хозяева сговорчивее.
— После родов. Как договаривались. К весне.
Она кивнула и ушла к себе. Я ещё порадовалась, что разговор кончился мирно.
В среду, в начале десятого, мне написала Вася.
С Фединой сестрой мы виделись нечасто, но ладили. Она жила на съёмной квартире на Садовой с шестилетним сыном и мужем, с которым весной начала разводиться. Летом муж съехал, и Вася тянула всё одна. Иногда мы переписывались: про анализы, про коляски, про то, что её сын не ест ничего, кроме макарон.
Сообщение было длинное и деловое:
«Руслан, привет! Как ты? Слушай, мама сказала, вы к концу месяца съезжаете, квартиру уже нашли. Я тогда хозяйке сказала, что тридцать первого освобождаю, газель заказала на первое. Можно я в субботу пару коробок к вам завезу? Зимнее, игрушки. В кладовку поставлю, мешать не буду».
Я перечитала дважды. Положила телефон экраном вниз на подоконник и минуты три смотрела во двор, где у забора качались облезлые мальвы.
На работе нас учили одному: если звонят с аварией, сначала выясни адрес, время и что именно течёт, а пугаться будешь потом. Я взяла телефон.
«Вась, привет. Мы никуда не съезжаем. Квартиру не искали и не нашли. Ты точно правильно поняла маму?»
Ответ пришёл не сразу. Я видела, как она начинает печатать, останавливается и начинает снова.
«Точно. Две недели назад она сказала, что Руслана сама хочет жить отдельно, вы уже на Садовой что-то смотрели, к ноябрю переедете и комната освободится. Я ещё обрадовалась, что будете рядом. Руслан, я уже хозяйке сказала. Она новых жильцов нашла».
И через минуту:
«Ладно. Я маме в обед позвоню».
Я долго сидела на кровати. Не плакала, было не до того. В голове, как на пульте, одна за другой загорались лампочки, которые раньше я принимала за случайные помехи.
Две недели назад. Значит, ещё до декрета. До выключенной стиральной машины, до «квартирантки», до фрамуг и трёх тысяч. «А вы квартиры-то смотрите?» Не любопытство, а проверка: не начали ли мы сами. Кроватка, которую нельзя собирать. Собранную кроватку из комнаты одной рукой не вынесешь, а коробку можно. И всё, что Виктория Андреевна говорила Феде, все эти «лежит», «отказалась», «весь день дома», вдруг сложилось не в характер уставшей женщины, а в папку. В историю о невестке, с которой невозможно жить.
Ей нужно было, чтобы мы съехали. Но выгнать беременную жену сына на улицу значило стать в глазах этого сына плохой матерью. Значит, уйти должна была я сама. Хлопнув дверью.
Тогда я ещё не верила в это до конца. Вася могла что-то перепутать, а свекровь — сказать сгоряча, не подумав, что дочь сразу кинется заказывать газель. Но одно я решила твёрдо: выяснять это с Викторией Андреевной один на один я не пойду. Вечером покажу переписку Феде, и пусть он спросит мать сам.
Звонить мужу на работу я не стала. Федя был механиком в сервисе на выезде из города, а такие вещи не говорят по телефону человеку, который лежит под чужой машиной. Я сохранила скриншоты Васиных сообщений, как сохраняла на работе номера заявок, и пошла варить суп. Руки надо было чем-то занять.
Виктория Андреевна вернулась в двадцать минут третьего. Раньше обычного: после работы она всегда заходила в магазин и до трёх не появлялась.
Я услышала, как стукнула калитка, и по тому, как она шла по дорожке, быстро, не задержавшись у почтового ящика, поняла, что Вася уже позвонила. В прихожей свекровь разулась, не сказав ни слова, прошла мимо кухни, где я резала морковь, и закрылась у себя. Минут двадцать в доме было тихо. Потом её дверь открылась, но шаги направились не на кухню, а в нашу комнату.
Я вытерла руки и пошла следом.
Шкаф у нас был старый, трёхстворчатый, ещё Васин. Виктория Андреевна распахнула мою половину и снимала с плечиков мои вещи: платья, джинсы, в которые я давно не влезала, зимний пуховик. Всё это она складывала в клетчатую сумку, которую я последний раз видела в кладовке. Вторая такая же, уже набитая, стояла у её ног.
— Что вы делаете?
— Шкаф освобождаю, — ровно сказала она. — Вася в субботу вещи везёт. Ей же надо куда-то положить.
— Мы никуда не уезжаем, Виктория Андреевна.
Я впервые за полтора года назвала её по имени-отчеству. В первый месяц она сама попросила звать её мамой, и я звала, сначала через силу, потом привыкла. Она услышала. Рука с моей блузкой на секунду замерла.
— Да что ты. Не уезжаете. А Васе ты зачем наговорила? Сестру против матери настраиваешь? Она мне звонит, плачет: мама, ты что, меня обманула? Это я-то обманула!
Она подождала. Я молчала.
— Сидишь у меня на шее. Ешь моё, спишь на моём, рожать тут собралась, а теперь ещё и в семью мою лезешь. — Блузка полетела в сумку комком. — Думаешь, я не вижу, как ты Федю от меня уводишь? Он матери уже слова сказать не может, всё «Руслана то, Руслана сё».
Это была неправда, и мы обе это знали. За полтора года Федя ни разу не сказал матери слова поперёк. Наверное, ради этого всё и говорилось: чтобы я бросилась доказывать. Чтобы повысила голос.
Я знала этот тон. Так кричат на линии люди, которых третий день заливают соседи сверху. Им нужно, чтобы на том конце тоже закричали: тогда можно бросить трубку и потом рассказывать, какая хамка сидит в диспетчерской. Нас учили: не кричи в ответ, не клади трубку первой, запиши время и передай заявку тому, кто может её решить.
— Положите, пожалуйста, мои вещи. Я вечером поговорю с Федей.
— С Федей она поговорит!
Виктория Андреевна схватила набитую сумку за ручки и рывком вытащила в коридор. Сумка проехала по линолеуму и ударилась о стену.
— Это мой дом! Мой, поняла? Я здесь хозяйка, а не ты! Пошла вон из моего дома, приживалка!
Последнее слово она выкрикнула так, что его, наверное, услышал сосед, коловший во дворе дрова. Лицо у меня залило жаром от шеи вверх, живот под ладонью стал твёрдым и тугим, будто сжался в кулак. Внутри уже стояла готовая фраза — про крышу над верандой, про газ, про декретные на нашем счёте, про то, кто у кого на шее сидит, — и очень просилась наружу.
Виктория Андреевна смотрела на меня и ждала. И тут я заметила странное. Спина у неё была прямая, руки не дрожали. Смотрела она не в глаза, а на мой рот. Так смотрят не люди, потерявшие голову, а те, кто ждёт, что именно сейчас прозвучит.
Я взглянула на часы над дверью. Без пяти три.
— Я уйду, — сказала я. — Но не сейчас и не одна. Сейчас я позвоню мужу.
И закрыла дверь комнаты изнутри.
Федя не взял трубку. Значит, под машиной. Я набрала ещё раз и ещё. На третий он ответил, запыхавшись, за спиной у него грохотал пневмоключ.
— Руслан? Что? Началось?
— Нет. С ребёнком всё хорошо. — Я говорила медленно, как на смене, когда нужно, чтобы тебя поняли с первого раза. — Федя, приезжай домой. Прямо сейчас. Твоя мама складывает мои вещи в сумки и выгоняет меня. Я никуда не ухожу и жду тебя в нашей комнате. Больше ничего по телефону объяснять не буду.
Он помолчал. Пневмоключ затих.
— Отпрошусь. Минут сорок, если на мосту не встану.
Потом я позвонила маме. Мои родители живут в двушке на Заводской, и я, честно говоря, не представляла, куда бы они нас положили. Мама ничего не спросила, только сказала:
— Приезжай. Хоть одна, хоть с Федей. Папа раскладушку достанет.
Я положила телефон на колени и стала ждать.
Минут через десять на кухне заговорила Виктория Андреевна. Дом старый, двери тонкие, а говорила она громко, так что я слышала каждое её слово и ни одного слова собеседника.
— Федя? Федечка, ты где? Едешь уже?.. Она тебе позвонила, да? Ну конечно, первая позвонила… Федя, я при ней стоять не могу. Ты бы слышал, что она мне тут наговорила. Матери твоей, в моём же доме… Нет, повторять не буду. Приедешь — сам решай. Или она, или я.
Значит, пока он едет через мост, у него в голове уже две версии, и в одной из них я «наговорила». Мне захотелось сразу перезвонить ему, написать: «Неправда, я ничего не говорила, я только просила положить мои вещи». Я даже открыла переписку.
И закрыла. Если начать оправдываться перед ним, пока он за рулём, получится, что мы с его матерью перекрикиваемся через его голову. Слово против слова, крик против крика. Ровно этого от меня и ждали. Пусть приедет и увидит сам.
Чтобы не сидеть без дела, я достала из тумбочки блокнот, в который записывала вопросы для врача, и на чистой странице, как в журнале заявок, написала: «14:55 — «пошла вон». 14:58 — позвонила Ф. 15:09 — В. А. звонит Ф.». Доказательством это не было ни для кого, кроме меня. Но когда записываешь время, руки перестают трястись. Проверено.
Потом я заглянула в сумку, которую свекровь не успела вытащить. Блузки, свитера, моё старое пальто. Отдельно, в пакет, положила паспорт, обменную карту, снимки УЗИ и карточку от накопительного счёта. Сняла с коробки пелёнки и сложила их в пакет с документами. Коробка стояла у стены, медведь на боку улыбался, как ни в чём не бывало.
Без восьми минут четыре во дворе хлопнула дверца машины.
Я услышала, как Виктория Андреевна выбежала на веранду и сказала «Феденька» тонким, надорванным голосом, которого я у неё ни разу не слышала. Потом они вошли в дом. Федя постучал в нашу дверь. Раньше он никогда не стучал. Я открыла.
Он был в рабочей куртке, на руках чёрные разводы, которые он не успел отмыть. Он увидел сумку в коридоре, мою пустую половину шкафа, вторую сумку у кровати, и лицо у него стало растерянное, почти детское.
— Пойдёмте на кухню, — сказал он. — Все.
На кухне Виктория Андреевна села на своё место у окна, спиной к свету. Федя остался стоять. Я тоже не стала садиться.
— Мам, что случилось?
— Я тебе по телефону сказала. — Она прижала к губам платок. — Я в своём доме слова сказать не могу. Она меня перед Васей оговорила, а когда я спросила зачем, такое мне в лицо выдала… Я не железная, Федя. Я тебя одна растила. Решай. Или она здесь живёт, или я.
«Или я» прозвучало нелепо: это был её дом, и уходить ей было некуда. Но Федя этого, кажется, не услышал. Он повернулся ко мне.
— Руслан. Ну… извинись ты. Что бы там ни было. Беременность, нервы, я понимаю. Мама тоже на нервах. Давайте вы сейчас обе…
Через час после «пошла вон» мой муж просил прощения у его матери от меня. Он не был злым. Он просто сорок минут ехал через мост с её голосом в ушах.
— Я не буду извиняться за то, чего не говорила, — сказала я. — Федь, утром мне пришло сообщение. Прочитай, пожалуйста. Вслух не надо.
Я протянула ему телефон с открытой перепиской. Виктория Андреевна дёрнулась, будто хотела встать, но осталась сидеть.
Федя читал долго. Я видела, как он доходит до «две недели назад», возвращается наверх, перечитывает. Палец оставлял на экране серый масляный след.
— Мам, — сказал он наконец. — Ты Васе говорила, что мы съезжаем?
Виктория Андреевна несколько секунд молчала. Потом убрала платок от лица, и голос у неё стал другой: не надорванный, а будничный, каким она в регистратуре говорит «следующий».
— Говорила. И что? — Она посмотрела на сына прямо. — Да, Федя, говорила. У Васи муж ушёл, ей за квартиру платить нечем, ребёнок у неё. Куда ей, на вокзал? Это её комната, она в ней выросла. А вы молодые, вас двое, деньги копите, вам что, снять не на что? Я думала, вы сами поймёте. Я полтора года вам место уступала…
— А почему ты нам не сказала? — тихо спросил Федя.
— А что вам скажешь! — Она махнула рукой в мою сторону. — Ты бы опять за неё: Руслана беременная, Руслана устаёт. Я думала, она сама уйдёт, гордая же. Месяц ждала, Федя, месяц! А она всё терпит и терпит, как нарочно…
И осеклась. По глазам было видно, что поняла, что сказала. Но слово уже стояло посреди кухни, как клетчатая сумка посреди коридора.
Федя долго молчал. Потом заговорил, обращаясь не ко мне и не к ней, а куда-то в клеёнку на столе:
— Месяц. Значит, стиралка, окна, эти три тысячи… «лежит целыми днями»… Это ты ждала, когда она сама уйдёт.
— Я тебе мать, — сказала Виктория Андреевна. — Я тебе зла не желаю. Я ж не тебя выгоняю. Ты-то оставайся, если хочешь. В зале на диване места хватит.
Вот тут я и поняла, что выбирать будет он, а не я. Мне выбирать было уже нечего: всё решилось, пока я сидела с блокнотом на кровати.
— Я сегодня еду к маме, — сказала я. — Сумки собраны, спасибо. Федя, ты можешь поехать со мной, а можешь остаться. Я тебя не тяну. Коробку с кроваткой я заберу.
Федя посмотрел на меня так, будто только сейчас заметил, что я давно стою и что мне тяжело стоять. Пододвинул мне табуретку. Я села. Он постоял ещё немного, потом вышел в коридор, поднял с пола сумку, отнёс её к входной двери и вернулся в нашу комнату. Я слышала, как он сдвигает со стены коробку.
— Федя! — Виктория Андреевна поднялась. — Если ты сейчас уйдёшь…
Он вышел с коробкой под мышкой, поставил её у порога. Достал из кармана куртки связку, долго снимал с кольца два ключа, от калитки и от двери, пальцы у него были в масле и соскальзывали. Положил ключи на стол рядом с её чашкой.
— В субботу заеду за остальным, — сказал он. — Позвоню заранее.
— Ты из-за неё мать бросаешь?
— Нет, мам, — сказал он. — Не из-за неё.
Больше он ничего не объяснял.
Мы грузили машину минут десять. Две клетчатые сумки, пакет с документами, коробка с медведем, которая не влезала в багажник, и Федя уложил её на заднее сиденье. Сосед перестал колоть дрова и смотрел через забор, опершись на топор. Виктория Андреевна на веранду не вышла. Когда мы отъезжали, занавеска на кухонном окне один раз шевельнулась и замерла.
Через мост мы ехали молча. На светофоре у рынка Федя, не поворачивая головы, сказал:
— Прости меня за окна.
— За окна ладно, — ответила я. — За «извинись» обидно.
Он кивнул. Загорелся зелёный.
Ночевали мы у моих родителей. Папа, как мама и обещала, достал раскладушку, и Федя спал на ней в кухне, потому что в маленькой комнате с моей бывшей кроватью вдвоём было не разойтись. В одиннадцатом часу пришло сообщение от Васи:
«Руслан, я не знала. Мама сказала, что ты сама хочешь отдельно. Прости меня. Я хозяйке позвоню, может, ещё не поздно отказаться».
Оказалось поздно. Новые жильцы уже внесли залог. Первого ноября Вася с сыном переехала в свою девичью комнату. Федя потом рассказывал, что, когда он в субботу приехал за нашими вещами, коробки с её зимней одеждой уже стояли в кладовке, а мать открыла ему дверь, отдала два пакета и ушла к себе, не сказав ни слова. Вася вынесла ему мою чашку, забытую на сушилке, и сказала, что с матерью они теперь разговаривают только о ребёнке и о квитанциях.
Квартиру мы нашли через две недели: однушку на Заводской, через три дома от родителей, на четвёртом этаже без лифта. Залог и первый месяц взяли из накоплений, и в банк мы теперь собирались не весной, а ближе к осени. Хозяйка квартиры, пожилая женщина с собачкой, долго разглядывала мой живот и спросила, не будет ли ребёнок кричать по ночам. Я сказала, что будет. Она подумала и сказала, что её собачка тоже иногда лает.
В первый же вечер Федя сел на пол посреди пустой комнаты, разрезал скотч на коробке и разложил вокруг себя доски, винты и листок с инструкцией. Медведь с картинки теперь лежал лицом вниз под шуруповёртом. Я сидела на единственном стуле и подавала ему детали по номерам.
— Восьмую, — говорил он. — Нет, это девятая. Восьмая длинная.
Кроватка стояла собранная к одиннадцати. Федя потряс её за бортик, проверяя, не шатается ли, и сел рядом со мной на пол, вытирая руки о джинсы.
У него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и вышел в прихожую. Говорил недолго и тихо, я разобрала только «нормально», «обустраиваемся» и «не знаю, мам». Потом вернулся и остановился в дверях.
— Спрашивает, можно ли ей будет прийти, когда родится.
— А ты что сказал?
— Сказал, что это решаешь ты.
Я посмотрела на кроватку. В ней ещё ничего не было: ни матраса, ни пелёнок, только голые рейки и пахнущий фабрикой лак.
— Я подумаю, — сказала я.
Впервые за весь тот октябрь это было правдой. Я действительно могла подумать. Столько, сколько захочу, у себя дома, где никто не стоит над душой и не ждёт, что сейчас слетит у меня с языка.
