– На совещании, не пиши.
И короткие гудки. Эдуард не дослушал даже первое слово.
Я сидела в диспетчерской автобусного парка, гарнитура висела на шее, по карте на мониторе ползли зелёные точки. Сорок второй опаздывал на шесть минут. Из коридора тянуло мокрыми куртками водителей и растворимым кофе. А звонила я сказать, что купила билеты в Казань. Двенадцатого октября нам тридцать лет. Жемчужная свадьба.
«Не пиши» я слышу четырнадцать лет. С тех пор как в двенадцатом году его сняли с заместителя директора управляющей компании и оставили рядовым инженером. Он будто обиделся на весь мир, а досталось мне. Не звони, не лезь, я занят. Сначала я списывала на кризис. Потом привыкла, как привыкают к сквозняку из старой форточки.
В шестнадцать тридцать две тренькнула почта. Пришёл чек из такси.
Такси у нас одно на двоих. Два года назад мы продали его машину, чтобы дать Есении шестьсот тысяч на первый взнос по ипотеке. Я сама вошла со своего номера в приложение на его телефоне: код пришёл мне, карта тоже моя. Бюджет мы поделили так: мои шестьдесят четыре тысячи уходят на жизнь, его зарплата – на вклад «на старость», оформленный на него. Дочь смеётся, что у нас семейный аккаунт.
Отправление: улица, где его контора, шестнадцать ноль четыре. Прибытие: Садовая, четырнадцать, подъезд три, шестнадцать тридцать одна. Пятьсот десять рублей.
Совещание, значит.
Про чеки на почту Эдуард не знал. Он думал, что я вижу только списания, как в банке. А история поездок была общая. Садовая. Обратно от Садовой. Снова Садовая. Я листала и считала, как считаю рейсы в конце смены. С мая – сорок семь поездок. Двадцать три тысячи девятьсот семьдесят рублей с моей карты.
Какое совещание длится с мая по сентябрь?
Вечером он пришёл в половине девятого. Повесил куртку, заглянул в кастрюлю с гречкой и поморщился. Я поставила перед ним тарелку и положила рядом телефон экраном вверх.
– Где было совещание?
– В конторе, где ещё. – Эдуард поддёрнул манжету и посмотрел на часы, будто куда-то опаздывал. – А что?
– А Садовая, четырнадцать?
Он понял не сразу. Потом понял, и лицо стало скучающим, как у человека, которому объясняют очевидное.
– Выездное было. Лапина к тёще подвозил. Ты что, мать, пасёшь меня?
Лапиных я знала. Прошлой зимой была у них на юбилее, на Шереметевском проспекте, в доме с аптекой внизу. И тёща жила с ними же.
– Лапин живёт на Шереметевском.
– И что? – Он отодвинул тарелку. – Диспетчерша. Всю жизнь автобусы по кругу гоняешь, теперь меня решила. Может, мне у тебя в журнале отмечаться?
Гречка остывала. За стенкой у соседей бубнил телевизор. Телефон нагрелся в ладони, и я застучала ногтем по чехлу – мелко, часто, как по столу в диспетчерской, когда рейс не выходит на связь.
Тридцать лет брака. Из них четырнадцать – «не пиши». И все эти поездки, которые я оплатила сама, пока он рассказывал мне про планёрки.
– Отмечаться не надо, – сказала я. – Аккаунт мой, Эдик. И карта моя. Поездки с мая я вижу все. Я не спрашиваю, почему ты врёшь про совещание. Я спрашиваю, кто живёт на Садовой.
Он встал так резко, что ножки стула скрипнули по линолеуму. Постоял. Поддёрнул манжету ещё раз, хотя часы сидели на месте.
– Устал я от тебя, – бросил он и ушёл в ванную.
Вода шумела сорок минут. Я засекла.
Я сидела на кухне одна и вдруг заметила, что плечи у меня расправлены. Впервые за много лет я не извинилась первой, не сказала «ладно, проехали». Внутри было пусто и легко, как после ночной смены, когда сдаёшь пульт сменщице.
Ехать на Садовую я не собиралась. Стоять под чужими окнами, как девчонка в семнадцать? Нет уж. У меня было время, адрес и сумма. Диспетчеру этого хватает.
Я налила себе воды и открыла историю ещё раз, просто проверить счёт. И увидела то, что пропустила сначала. Шесть поездок начинались на Садовой и шли на рынок, в торговый центр, в парикмахерскую. Заказаны с его телефона. В те вечера, когда Эдуард сидел дома, передо мной, и смотрел футбол.
***
Утром я разобралась. В приложении это называлось скромно: «заказ для другого пассажира». Имени не было, только номер со звёздочками и две последние цифры. Шесть поездок, три тысячи сто двадцать рублей.
Эдуард завтракал в рубашке, которую я погладила накануне. Щёлкал ногтем по экрану, листал новости. Я положила свой телефон рядом с его чашкой.
– Кому ты вызываешь такси с моей карты?
– А, это. – Он даже глаз не поднял. – Женщине одной с объекта. У неё смеситель потёк, я заехал глянуть, а ей надо было на рынок. Подумаешь, триста рублей.
– Шесть раз по пятьсот двадцать.
– Мать, ты считаешь, как в собесе.
Он ушёл, хлопнув дверью так, что в сушилке звякнули ложки. От его шарфа на вешалке пахло чужим – сладким освежителем, как в салоне такси.
В пятницу вечером банк прислал СМС: возврат средств. Я не сразу поняла, за что. Потом взяла с холодильника планшет. Он у нас общий, пароли на нём сохранены все, и в приложении с билетами Казани больше не было. Четыре билета туда и обратно, двадцать одна тысяча шестьсот. Тысяча двести рублей сборов ушли в никуда.
– Это ты сдал?
Эдуард стоял у окна спиной ко мне.
– Я. Не поеду. У меня объекты, октябрь горячий. Нечего деньги жечь на ерунду.
– Это был подарок. На тридцать лет.
– Вот и подарила. – Он повернулся. – Какая Казань, сама подумай? Мы что, молодые?
А я ведь пыталась. В девятнадцатом году нашла семейного психолога, записала нас и оплатила первую встречу. Эдуард посмеялся: «Деньги на ветер, мать, я и так знаю, что ты скажешь». В двадцать втором я собрала сумку и шесть дней прожила у сестры Розы. На седьмой он приехал, стоял в её прихожей, мял кепку и обещал звонить сам. Звонил месяц. Потом снова – «не пиши».
Почему я возвращалась? Есения тогда только влезла в первые платежи, мы ей помогали. А мне было пятьдесят. В пятьдесят страшно начинать с пустой кухни и одной чашки на сушилке.
Гостиницу я выбирала неделю. С окнами на кремль, с завтраком до одиннадцати, чтобы он выспался. Я разгладила ладонью скатерть, потом ещё раз, будто на ней лежал путевой лист со смятым углом. Под рёбрами стало горячо и тесно.
Ночью, когда он захрапел в комнате, я открыла настройки приложения и удалила свою карту. Способов оплаты: ноль.
В семь сорок утра он позвонил мне сам. Впервые за полгода.
– Инна, что за ерунда? Такси не вызывается. Пишет «добавьте способ оплаты». Я у подъезда стою, опаздываю!
– Совещания теперь за свой счёт, Эдик, – сказала я и положила трубку.
Он добирался маршруткой. Я знала это без всякого приложения: сорок девятый, отправление от нашей остановки в семь пятьдесят две, я сама ставила ему это время в расписание.
Потом я купила билеты в Казань заново. Себе и Розе. Гостиницу менять не стала.
Вечером Эдуард вошёл на кухню с телефоном в руке.
– Чтоб больше в мой телефон не лазила! – Он сел напротив и долго тыкал в экран, шевеля губами. – Всё. Свой завёл. На свой номер, со своей картой. Пасись теперь в своём.
На моём экране всплыло: «Выполнен выход на другом устройстве».
Он ушёл в комнату, и я осталась в тишине. Холодильник гудел ровно и равнодушно. Я вдруг рассмеялась – коротко, одна, над тем, как он шевелил губами над кнопками. Мне не было стыдно. Я позвонила Розе.
– Едем двенадцатого, – сказала я. – Ты и я.
– Наконец-то, Инка! – закричала сестра так, что пришлось отвести трубку от уха. – Я чак-чак хочу, настоящий!
Мы проговорили час. Я смеялась, а сама смотрела на пустой экран приложения, где раньше была его жизнь по минутам.
Теперь я не видела, куда он ездит. Наверное, именно этого он и хотел. А в субботу у Есении день рождения, и идти туда нам вдвоём.
***
Есении исполнялось двадцать девять. Праздновали у неё, в той самой ипотечной двушке, за которую отдали его машину. В квартире пахло запечённой курицей и свечками с корицей, на подоконнике стояли три букета в банках. За столом сидели зять, его родители и две Есенины подруги с работы.
Эдуард был в голубой рубашке, свежий, весёлый. Он подливал сватье вино, шутил с зятем про рыбалку. Я смотрела на него и не узнавала. Дома он так не разговаривал уже много лет.
После горячего он встал с рюмкой.
– Выпьем за нашу мать! – Он кивнул на меня, и все повернулись. – Мать у нас диспетчер. Раньше автобусы водила по маршруту, теперь меня водит. Карту от такси отключила, как пенсионеру! Четырнадцать лет по кругу гоняет, всё думает, я автобус.
Засмеялись все. Сват хлопнул ладонью по столу, подруги прыснули. Зять улыбнулся в тарелку.
– Мам, ну правда, – мягко сказала Есения. – Папа же взрослый человек.
Я понимала, почему она так говорит. Отец отдал машину на её квартиру. Она ему благодарна и не хочет скандала при свёкрах. Но меня будто окатили холодной водой из ведра. Щёки загорелись, во рту стало сухо, и вкус вина сделался кислым, как у железа.
Я сложила руки на груди. Посмотрела на Эдуарда. Он ждал, что я отшучусь, как всегда. Или покраснею и уйду мыть посуду.
Я встала.
– Раз уж про маршруты, – сказала я, не повышая голоса. – Садовая, четырнадцать, третий подъезд. Сорок семь поездок с мая. Почти двадцать четыре тысячи моих денег. Эдик, расскажи людям, что это за объект. Всем же интересно.
Стало тихо. Слышно было, как на кухне капает кран. Сватья поставила бокал, и он тонко звякнул о тарелку. Зять кашлянул. Есения смотрела на отца, и я видела, как у неё медленно гаснет улыбка.
Эдуард поддёрнул манжету. Глянул на часы. Поставил рюмку.
– Пошли, – сказал он мне. – Домой.
Мы ехали в маршрутке молча. Он смотрел в тёмное окно, я – на его отражение. Руки у меня были холодные, а внутри всё гудело, как после длинной смены, и было не страшно. Совсем. Я сказала вслух то, что четыре дня носила в себе. И мир не рухнул.
Он заговорил ночью, в темноте, в первом часу.
– Элла её зовут. Одноклассница. Развелась, одна в двушке, ремонт не на что. Нашла меня в «Одноклассниках». Я помогал. Руками, Инна. Смеситель, проводка, плитка. Ничего не было.
– Почему врал?
– А ты бы что сказала? – Он сел на кровати. – Ты бы начала считать.
Потом он взял телефон и при мне удалил её номер. Показал экран. Поклялся.
Две недели было так, как я уже не помнила. Он приходил в восемнадцать десять, звонил с работы сам: «Выехал». Принёс хризантемы, жёлтые, горькие на запах. Спросил, не поехать ли в Казань вдвоём, он сам купит.
– Уже с Розой, Эдик.
Он засмеялся и не обиделся. И я почти поверила. Может, я правда перегнула у Есении? Может, человеку было одиноко в собственном доме, и он нашёл, где его хвалят за смеситель? Я даже позвонила дочери и сказала, что мы помирились. Она выдохнула в трубку так, будто сама держала за нас кулаки.
В субботу, третьего, он собрался с утра.
– К Савелию в гараж, – сказал он, наматывая шарф. – Колесо на «Ниве» менять, одному не сподручно.
– Такси вызовешь?
– На своём, мать, на своём. – Он усмехнулся и поддёрнул манжету. – Не бойся, не разорю.
Вернулся к семи, весёлый и голодный, съел две тарелки щей. Рукав куртки был в белой пыли, мелкой, как мука. Я стряхнула её над раковиной и растёрла между пальцами. Пахла она не резиной и бензином, а чем-то сухим, строительным, как затирка для плитки.
– Это что?
– Да у Савелия там мешки стоят, цемент. Задел.
Я хотела спросить, зачем цемент в гараже, где сто лет стоит одна «Нива» и банки с огурцами. И не спросила. Мне было хорошо эти дни. Мне не хотелось снова становиться диспетчером собственного мужа, сверять минуты, пересчитывать. Я выбросила бумажное полотенце с пылью в мусорку и пошла гладить ему рубашку на понедельник.
В воскресенье заехала Есения, одна, без зятя. Сидела на кухне, вертела в пальцах чайную ложку.
– Мам, я ведь видела, – сказала она вдруг. – Всегда видела, что он с тобой как с мебелью. Почему ты молчала?
– Я не молчала. Тебе было пятнадцать, ты не помнишь. Потом ты выходила замуж, потом ипотека. А в двадцать втором я жила у тёти Розы.
– Я думала, вы из-за обоев поругались. – Она покраснела. – Мам, но он же старается сейчас. Цветы, звонки. Дай ему шанс, а? Хоть ради меня.
Я сказала, что даю. И это была правда. Я очень хотела, чтобы это оказалось правдой.
В четверг, восьмого октября, в четырнадцать двадцать мне позвонили с незнакомого номера. Я как раз сняла гарнитуру.
– Инна? – спросил женский голос, торопливый и виноватый. – Это Элла. Нам надо поговорить.
***
Я вышла на лестницу, где курят водители. Пахло табаком и холодным бетоном.
– Я не хочу быть той, которая, – Элла сбилась. – Но вы же понимаете. Он сказал, что вы давно чужие. Что после годовщины подаёте на развод, а в ноябре он переезжает ко мне. А сейчас он тянет, и я не знаю, чему верить. Кухню мне поставил, двести сорок тысяч. Говорил – свои, отложенные. Он и сейчас по субботам приезжает. Вам говорит, что в гараж к брату.
– Откуда у вас мой номер?
– Из его телефона. Переписала, пока он смеситель менял. Простите. Мне просто надо знать, когда.
– Спросите у него, – сказала я. – Он у нас живёт по расписанию.
Я вернулась к пульту и доработала смену до восьми. Отвечала водителям, переставляла машины, сняла с линии сломанный тридцать первый. Никто ничего не заметил.
Вклад «на старость» открывали на его имя, из его зарплаты. К январю там было четыреста десять тысяч. Мы копили на зубы, на санаторий, на то, чтобы в шестьдесят не просить у Есении.
Вечером я спросила прямо. Эдуард не стал отпираться.
– Ну снял. В июне. Мои деньги, я их заработал, я их и трачу! – Он стукнул ладонью по столу, и сахарница подпрыгнула. – Тебе какое дело? Твоё дело – автобусы и лимиты.
– И суббота – гараж у Савелия?
Он отвернулся к окну, заложив руки за спину. Не ответил.
В ушах у меня зашумело, как в эфире, когда все водители говорят разом. Ладони стали мокрыми и ледяными. Клятва. Хризантемы. «Выехал». И двести сорок тысяч наших общих лет в чужой кухне.
Три дня я считала. Как считаю выручку по маршрутам: спокойно, в столбик, два раза. На работе я взяла испорченный путевой лист, с кляксой в графе «пробег».
В воскресенье, одиннадцатого октября, я положила его на кухонный стол оборотом вверх. В прихожей стояла его дорожная сумка. Рубашки я сложила сама, как складывала тридцать лет.
Такси, Садовая, с мая – 23 970.
Половина кухни на Садовой – 120 000.
Итого – 143 970.
Эдуард прочёл. Перечитал. Поднял на меня глаза.
– Ты что, с ума сошла? Завтра тридцать лет!
– Я помню. Я звонила тебе про это шестнадцатого сентября в пятнадцать пятьдесят восемь. Ты был на совещании.
– Это что, счёт? Мне?
– Тебе. – Я разгладила лист ладонью. – Такси на работу и по семейным делам – это наш быт, его я оплачивала и буду. Садовая – не семья. А вклад общий, Эдик, его копили мы оба. Твою половину трать на кого хочешь. Мою верни.
– И где мне жить, по-твоему?
– У Савелия. Пока не вернёшь. Выписывать я тебя не собираюсь, не бойся. Но квартира моя, от родителей, ты сам знаешь. Жить здесь, пока висит долг, ты не будешь. Ключи оставь на тумбочке.
Он поддёрнул манжету. Посмотрел на часы, словно они могли подсказать, который сейчас год.
– Из-за денег? – Голос у него сорвался. – Тридцать лет из-за какого-то такси?
– Из-за «не пиши», Эдик. Такси – это просто то, что можно посчитать.
Он долго стоял в прихожей. Надевал ботинки, снимал, снова надевал. Потом ключи звякнули о тумбочку, и за ним хлопнула дверь.
Я села за стол. Лист лежал передо мной, клякса в графе «пробег» расплылась, будто лист намок. Я провела пальцем по цифрам. Пальцы были сухими и тёплыми. Удивительно, но я ничего не чувствовала, кроме усталости в спине, как после двух смен подряд. В квартире было тихо, только тикали в прихожей настенные часы, которые он когда-то сам повесил.
В пять утра позвонила Роза.
– Инка, такси внизу. Поезд в семь, ты не передумала?
Такси она вызвала сама. Со своей карты.
***
Прошёл месяц.
Эдуард живёт у Савелия, в однушке на Лежневской. Диван там короткий, ноги свисают, он сам мне это сказал. Звонит каждый вечер, в девять, и ни разу не сказал «не пиши». Через неделю после Казани пришёл перевод по СБП, ровно за такси, до рубля. В комментарии два слова: «За такси». Ста двадцати тысяч нет. «Элла кухню не отдаст, а у меня столько нет», – вот и весь разговор.
К Элле он так и не переехал. Почему – не знаю и не спрашиваю.
Есения приезжала в воскресенье. Сидела на кухне, крутила в руках его забытую кружку.
– Мам, из-за денег? Тридцать лет же.
Я не ответила. Я сама ещё не решила, из-за денег или нет.
А в Казани мы с Розой ходили по Баумана до ночи, ели чак-чак из бумажного кулька и смеялись над тем, как две взрослые тётки заблудились в трёх улицах. Я ни разу не посмотрела на карту. Впервые за много лет мне было всё равно, кто где едет.
Путевой лист с кляксой лежит у меня в ящике стола. Выбросить рука не поднимается.
