Эдуард явился с молодой Яной и уверенно потребовал освободить квартиру. Лидия не стала спорить, а просто поставила чайник и достала из буфета конверт. Ответ, которого никто не ждал, лежал там много лет.
Звонок в дверь прозвучал, когда пирог доходил в духовке. Лидия вытерла ладони о фартук и пошла в коридор, уже зная, что это не соседка.
Соседка звонила коротко, будто извинялась. Этот звонок был длинным, хозяйским, с нажимом.
На лестничной площадке пахло чужим парфюмом, сладким до тошноты. Лидия посмотрела в глазок и увидела Эдуарда, а рядом с ним девушку в светлом пальто, которая жевала жвачку и рассматривала дверную обивку, будто выбирала новую.
Она не сразу открыла. Постояла, прислушиваясь к собственному дыханию, ровному и неожиданно спокойному. Потом повернула замок.
— Ну здравствуй, — сказал Эдуард.
Брелок от ключей он крутил на указательном пальце, и железо щёлкало о кольцо, мелко, раздражающе. Эту привычку Лидия знала много лет. Он крутил брелок, когда волновался и не хотел, чтобы это заметили.
— Здравствуй, — ответила она. — Пирог в духовке, мне нельзя отходить надолго. Проходите.
Он явно ждал другого. Криков, закрытой двери, хотя бы вопроса «зачем пришёл». Брелок на секунду замер.
— Мы ненадолго, — сказал он.
— Все так говорят.
Девушка шагнула через порог первой. Ногти у неё были цвета морской воды, длинные, с крошечными блёстками, и она держала сумку перед собой, как щит. Каблуки простучали по коридору, остановились у вешалки.
— Здрасьте, — сказала она. — Я Яна. Ну, он, наверное, говорил?
— Не говорил.
— А, ну да. Ну, типа, неважно.
Лидия посмотрела на неё внимательнее. Совсем молодая, моложе, чем показалось через глазок. На скуле у неё остался след от тонального крема, не дотёртый до линии волос, а в уголках глаз стояла усталость, какая бывает у людей, которые плохо спали много ночей подряд.
— Обувь можно не снимать, — сказал Эдуард.
— Снимайте, — ответила Лидия. — Пол я утром мыла.
Яна послушно наклонилась к сапогам. Эдуард потоптался, вздохнул и тоже стал развязывать шнурки. Так они и стояли в её прихожей, два человека с поджатыми губами, в носках, пока на кухне поднимался запах капусты и теста.
Лидия прошла вперёд, чувствуя спиной их взгляды.
На кухне всё было как всегда по субботам. Скатерть в мелкий цветочек, мамин буфет с мутноватыми стёклами, на подоконнике герань, которая в этом году зацвела раньше срока. Лидия достала духовку, вынула противень, и румяная корка пирога задышала паром.
— Садитесь, — сказала она. — Чай будете?
— Мы не чай пить пришли, — Эдуард остался стоять у холодильника.
— А что?
— Поговорить надо. Серьёзно.
— Тогда тем более садитесь. Серьёзно стоя не разговаривают.
Яна первой опустилась на табурет у окна. Эдуард помедлил, потом отодвинул стул, тот самый, на котором когда-то сидел по вечерам с газетой, и сел. Стул скрипнул ножкой по линолеуму знакомым звуком. У Лидии кольнуло под рёбрами, но она отвернулась к плите и налила воду в чайник.
— Ты как вообще? — спросил Эдуард тоном человека, который выполняет вежливый пункт программы.
— Нормально.
— Хорошо выглядишь.
— Спасибо.
— Седины прибавилось.
— Прибавилось, — согласилась Лидия.
У виска у неё всегда была одна прядь, белая, как мазок мела. Раньше он говорил, что это красиво. Теперь, судя по голосу, это был упрёк.
Яна не выдержала паузы и ткнула его локтем под столом. Лидия видела этот толчок краем глаза. Короткий, отработанный, привычный. Так толкают того, кто тянет время.
— Ладно, — сказал Эдуард. — Я скажу прямо, чтобы не ходить вокруг да около. Лида, слушай сюда. Нам нужна эта квартира.
Чайник на плите начинал шуметь. Лидия достала из буфета три чашки с блюдцами, расписные, мамины, с золотой каёмкой, и поставила их на скатерть по очереди. Одну, вторую, третью. Блюдца тихо звякнули.
— Нужна, — повторила она.
— Да. Мы обсудили. Яна в положении, ей нужны нормальные условия. Не съёмная комната, где хозяйка проверяет счётчики. Нам нужен свой дом. А эта квартира, будем честны, большая для одной. Ты сама говорила, что тебе тут пусто.
— Когда я такое говорила?
— Ну, говорила. Когда я уходил.
— Когда ты уходил, я говорила другое.
Он дёрнул щекой.
— Лида, не начинай.
— Я пока ничего не начинала. Я чашки ставлю.
Яна вдруг опустила глаза на свои ногти и стала отковыривать один блёсток, самый крупный. Ей было неловко. Это Лидия заметила сразу и почему-то пожалела, что заметила. Лучше бы девушка была наглой, сытой, довольной. Тогда было бы проще.
— Я не хочу ничего плохого, — сказала Яна. — Просто, ну, мы думали, что вы, ну, согласитесь по-хорошему? Он сказал, что квартира же, типа, общая была. Что вы столько лет тут прожили.
— Столько и прожили, — сказала Лидия. — Это правда.
— Вот, — Эдуард обрадовался. — Лида, ты же умная женщина. Давай без нервов. Я ремонт здесь делал. Окна менял, ванную. Полжизни в эти стены вложил. Неужели я не имею права на свой угол?
— На угол имеешь, — сказала она. — Угол найдём.
Чайник засвистел. Лидия выключила газ и несколько секунд стояла, глядя на синий венчик пламени, который сжимался и гас. Потом налила кипяток в заварник, закрыла крышкой, накинула сверху вязаную грелку. Мамину, с петухом.
— Подождите, пусть заварится, — сказала она. — А пока режу пирог.
— Лида, мы не за пирогом.
— Эдик, ты проголодался, у тебя глаза злые. Ты всегда злой, когда голодный.
Он открыл рот и закрыл. Яна, кажется, едва не хихикнула и тут же закашлялась в кулак.
Лидия взяла нож, надрезала корку, и из-под неё вырвался пар. Запахло капустой, поджаренным луком, сливочным маслом. Желудок у неё сжался, но не от голода. Она отрезала три куска, положила на тарелки и поставила перед гостями.
— Угощайтесь.
— Я же сказал…
— Ешьте, Эдуард. Потом поговорим.
Ниткой по ткани тянулась тишина. Яна осторожно взяла вилку, отломила краешек и положила в рот. Прожевала. Подняла глаза.
— Вкусно, — сказала она растерянно. — Правда вкусно.
— Спасибо.
Эдуард всё ещё не притрагивался к тарелке. Он смотрел на жену, бывшую жену, на женщину, которую знал, казалось, до последней морщинки, и не узнавал. Потому что она не кричала. Не хлопала дверцами шкафов. Не вспоминала, сколько раз ждала его ужинать до полуночи.
Она стояла у стола, опершись бедром на столешницу, и ждала, пока чай заварится.
Первый год после его ухода Лидия помнила урывками.
Какие-то серые вечера, когда она не включала свет и сидела в кресле с выключенным телевизором. Утро, когда она вымыла его кружку, поставила на сушилку и поняла, что эту кружку больше никто не возьмёт. Звонок его матери, которая сказала в трубку: «Ты не расстраивайся, Лидочка, мужики такие», и после которого Лидия долго стирала шторы, хотя они были чистые.
Потом пришла Фаина.
Фаина жила этажом ниже, и дружили они давно, ещё с тех времён, когда во дворе стояла одна общая лавка. Она вошла без звонка, потому что дверь была не заперта, огляделась, поставила на стол сумку с картошкой и сказала голосом, которым зовут на построение:
— Мать моя женщина. Ты когда ела в последний раз?
— Вчера.
— Врёшь. У тебя в холодильнике одна горчица.
— И хлеб.
— Хлеб она ест! Вставай, я борщ сварю. И окна открой, тут нечем дышать, как в склепе.
Лидия тогда открыла окно. Впервые за много недель в кухню ворвался морозный воздух, пахнущий дымом и снегом, и она поймала себя на том, что глубоко, до головокружения, вдыхает его. Потом села на табурет и заплакала. Не картинно, не навзрыд. Тихо, как плачут, когда долго держали.
Фаина молча чистила картошку. Нож шёл по кожуре ровной лентой, и лента падала в раковину, не обрываясь.
— Он вещи забрал? — спросила она наконец.
— Не все. Куртку оставил. И ящик с инструментами в кладовке.
— Вот пусть и приходит за ящиком. А ты дверь не открывай.
— Открою.
— Зачем?
— Он же не чужой, Фая.
— Был не чужой.
Лидия вытерла лицо краем фартука.
— Нельзя так, — сказала она. — Столько лет. Нельзя, как со случайным.
— А он с тобой как?
На это ответить было нечем.
Потом у неё появилась привычка. Она открывала по субботам духовку, пекла что-нибудь простое, пирог или ватрушку, и в квартире пахло так, как пахло много лет. И дом переставал быть пустым. Она выносила Фаине половину, звала соседку с первого этажа, у которой болели ноги, и скоро в её кухне по субботам стали собираться люди. Тихо, без повода. Просто пить чай.
Эдуард в этом не участвовал. Он звонил иногда, коротко, по делу: заберёт ли она почту, не пришла ли квитанция на его имя. Лидия отвечала ровно. Она научилась отвечать ровно, когда внутри всё дрожало, и этой науке было, пожалуй, дороже, чем всем остальным.
Однажды он приехал за ящиком с инструментами. Поднялся на второй этаж, не звоня, открыл дверь своим ключом. Лидия услышала шаги и вышла в коридор с полотенцем в руках.
— Ты ключ не сдал, — сказала она.
— Забыл, — он пожал… нет, не пожал. Он развёл руками. — Нужно было, что ли?
— Нужно.
— Ладно, потом отдам.
Ключ так и остался у него. Лидия не напомнила ещё раз, потому что внутри что-то подсказывало: пусть. Потом пригодится. Не как оружие, как память о том, чего ей не стоило забывать.
Она тогда не знала, зачем это нужно. Просто знала.
— Чай готов, — сказала Лидия.
Она подняла грелку с заварника, и под ней стоял густой, тёмный, пахнущий бергамотом пар. Налила в первую чашку, во вторую, в третью. Янина чашка задрожала на блюдце, и девушка быстро положила обе ладони вокруг неё, будто грелась.
— Холодно у вас, — сказала она.
— Окно приоткрыто, закрою.
— Нет, не надо, ну, я просто, ну, мерзлячка.
— Беременные часто мёрзнут.
Яна вскинула глаза. Эдуард тоже. Лидия улыбнулась почти ласково, без насмешки.
— Я знаю, — сказала она. — У меня когда-то было.
— Лида, — начал он.
— Нет, Эдуард, ты сам сказал: Яна в положении. Я ничего не придумываю. Просто вспомнила.
Она села наконец напротив них и взяла свою чашку. Тонкий фарфор грел ладони. Давно она не сидела так, лицом к лицу с мужем, и вдруг удивилась: оказывается, он постарел. Не тот человек, которого она провожала на работу с термосом. Другой, обмякший, с мешками под глазами и какой-то мелкой, суетливой тревогой в плечах.
— Я хочу понять, — сказала Лидия. — Вы приехали, чтобы я освободила квартиру. Правильно?
— Не освободила, — быстро поправил Эдуард. — Мы же не звери. Мы просто хотим, чтобы ты рассмотрела вариант. Мы тебе подберём комнату, хорошую, в приличном районе. Ты же одна, тебе много не надо.
— Комнату.
— Ну да. А мы здесь обоснуемся. Ребёнок скоро. Тебе же не нужно, чтобы у ребёнка были проблемы?
— У ребёнка проблем не будет, — сказала Лидия. — Это точно.
Яна опустила голову.
— Яна, — позвала Лидия. — Скажи мне, пожалуйста, как ты это понимаешь. Только честно. Он тебе что объяснил?
— Ну, — Яна сглотнула. — Что вы, ну, расстались мирно. Что квартира, ну, его и ваша. Что вы тут много лет жили. Что вы, ну, не против, просто вам надо время, чтобы собрать вещи.
— Не против, — повторила Лидия.
— Лида, к чему этот допрос? — вмешался Эдуард. — Я что, обманываю её? Квартира общая, мы в браке в ней жили, вместе вкладывались. Это же очевидно.
— Очевидно, — согласилась она.
— Ну вот.
— Ты сам мне это объяснишь потом. А сейчас пей чай. Остынет.
Он не стал пить. Брелок снова оказался в его руке, и железо защёлкало о кольцо, быстро, нервно.
Лидия заметила, как у Яны дрогнул уголок губ. Девушка смотрела на брелок, потом на Эдуарда, потом снова на брелок. Что-то в этом щёлканье её насторожило, и Лидия подумала: а ведь она уже слышала такое раньше. Не здесь. В другом месте. Когда он о чём-то врал.
— Скажите, — вдруг спросила Яна, — а вы, ну, давно тут живёте?
— С детства.
— В смысле?
— Это квартира моей матери. Я здесь выросла.
Яна повернула голову к Эдуарду.
— Ты же говорил, вы вместе, ну, получали?
— Яна.
— Нет, ну ты говорил.
— Яна, не сейчас, — голос его стал металлическим. — Лида путает, она всегда всё усложняет. Мы жили здесь двадцать… долго мы жили. Это наш дом.
Лидия молча отпила чай.
Она могла бы прервать его сразу, в общем-то. Но ей было нужно другое, и она пока сама не знала что. Просто хотелось посмотреть, как далеко он зайдёт. Не из мести. Из странной, усталой потребности увидеть наконец, кто сидит у неё на кухне.
— Ты пирог не ешь, — сказала она. — Остынет.
— Я не хочу пирог.
— Раньше хотел.
— Лида!
— Я не повышаю голос, Эдик. Не повышай и ты.
Он замолчал. Яна отломила ещё кусочек и почему-то стала есть быстро, как едят люди, которым нужно занять рот, чтобы не сказать лишнего.
Подругу Лидия вызвала сама, коротким сообщением, пока гости сидели над остывающим чаем. Вышла будто за салфетками, достала телефон в коридоре, набрала четыре слова: «Фая, поднимись. Пришли. Не шуми.»
Ответ пришёл через минуту: «Бегу».
Вернулась Лидия на кухню с салфетками и обнаружила, что за время её отсутствия Эдуард успел встать и ходит по комнате, трогая вещи. Открыл дверцу буфета, постучал пальцем по стеклу, оглядел кладовку. Яна сидела на табурете и неуверенно глядела на него, как смотрят на человека, который вдруг стал чужим.
— Буфет придётся выбросить, — сказал он. — Громоздкий. Гарнитур поставим современный.
— Поставите.
— И стены надо покрасить. Эти обои давно пора менять.
— Эти обои мама клеила.
— Вот и пора.
— Эдик, — позвала Яна.
— Что?
— Ну, может, не сейчас? Про обои?
— А когда? Надо планировать.
Он остановился возле подоконника, где стояла герань, и тронул лист указательным пальцем. Потом сморщился.
— Цветы тоже, наверное, придётся убрать. Аллергия у ребёнка может быть.
Лидия поставила салфетки на стол и очень медленно села.
— Ребёнок у вас через сколько появится?
— Через несколько месяцев.
— Тогда цветы подождут.
— Лида, не придирайся.
В дверь позвонили. Два коротких звонка, потом один длинный, условный.
— Это кто? — Эдуард насторожился.
— Фаина. Помнишь Фаину? Снизу.
— Зачем она здесь?
— Пирог принесла, — сказала Лидия.
— У тебя же свой есть.
— У неё другой.
Она пошла открывать. Фаина стояла на пороге в домашнем халате поверх свитера, с кастрюлькой, завёрнутой в полотенце, и с выражением лица, которое Лидия узнала бы из тысячи. Выражение человека, готового идти на баррикады, если понадобится.
— Где он? — спросила Фаина одними губами.
— На кухне. С Яной.
— С кем?
— С девушкой.
— Мать моя женщина, — Фаина сделала шаг вперёд.
— Фая, тихо. Я сама.
— Лидка, ты что, их чаем поишь?
— Пирогом.
— Я тебя убью.
— Потом, — сказала Лидия. — Пойдём. Только молчи, пожалуйста. Мне надо, чтобы он договорил.
Фаина посмотрела на неё долго, и вдруг лицо её изменилось. Пропала злость, осталась тревога и что-то похожее на уважение.
— Хорошо, — сказала она. — Молчу. Но сяду рядом.
Они вошли на кухню вместе. Эдуард обернулся и застыл с рукой на спинке стула.
— Здравствуй, Фаина, — сказал он. — Давно не виделись.
— Не так давно, как хотелось бы, — ответила Фаина и села на табурет у двери, поставив кастрюлю себе на колени. — Не обращайте на меня внимания. Я так, посмотрю.
— Лида, — он повернулся. — Это наш разговор. Семейный.
— Фаина мне и есть семья, — сказала Лидия.
Это был удар. Тихий, короткий. Он побледнел и вернулся к столу.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда при свидетелях. Квартира будет оформлена так, как мы решим. Я не хочу суда. Я хочу по-человечески.
— Суд? — Лидия слегка приподняла бровь. — На каком основании?
— На законном. Мы в браке жили, значит, имущество совместное.
— Это ты откуда знаешь?
— Люди знающие говорили.
— Какие люди?
— Какая разница?
— Большая, Эдуард. Одно дело, когда человек сам в законах разбирается. Другое, когда ему сказали то, что хочется услышать.
Он хлопнул ладонью по столу. Чашка подпрыгнула на блюдце, и чай выплеснулся на скатерть, расплылся тёмным пятном по мелким цветочкам.
— Не учи меня! — выкрикнул он. — Ты вечно меня учила! Тридцать лет подряд!
— Мы не столько прожили.
— Ну, долго! Ты всегда знала, как лучше!
Фаина вздохнула и крепче обхватила кастрюлю. Яна съёжилась. Лидия встала, взяла полотенце, промокнула пятно. Движения у неё были медленные, уверенные.
— Эдик, — сказала она, не оборачиваясь. — Сядь.
— Не сяду.
— Сядь. Или уйди. Выбирай.
Он постоял. Брелок звякнул в кулаке. Потом он опустился на стул, и стул скрипнул ножкой, всё тем же знакомым звуком.
Лидия повесила полотенце на ручку духовки.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь давайте спокойно. Вы хотите эту квартиру. Я правильно поняла, вы хотите, чтобы я переехала и освободила её.
— Да.
— Ты считаешь, что имеешь на неё право.
— Имею.
— На каком основании?
— На том, что я здесь жил. И вкладывался. И что мой ребёнок…
— Ребёнок пока не родился, — мягко перебила Лидия. — И я рада за вас. Правда. Но давай про квартиру.
— Мы жили в браке.
— Жили. Это правда.
— Значит, она общая.
— А вот это не обязательно.
Он замолчал.
Яна подняла голову и впервые посмотрела на Лидию без жвачки, без блёсток, без этого неловкого «ну». Просто посмотрела, как смотрят на человека, который знает что-то, чего знать им не положено.
— Что вы имеете в виду? — спросила она очень тихо.
Лидия не ответила сразу. Она подошла к буфету, открыла нижнюю дверцу, присела и достала из глубины, из-за стопки сложенных скатертей, плотный коричневый конверт, перевязанный бечёвкой. Конверт был потёртый на углах, мягкий от времени.
— Вот это, — сказала она, выпрямляясь. — Я хотела отдать позже. Но раз вы пришли сами…
Эдуард смотрел на конверт и менялся в лице. Сначала он побледнел, потом нахмурился, потом на лбу выступила испарина. Брелок выпал из его пальцев и звякнул о пол.
— Лида, — сказал он глухо. — Не надо.
— Что не надо?
— Не доставай. Давай поговорим по-человечески.
— Мы и говорим.
— Нет, ты… ты специально.
— Я шла сегодня печь пирог, Эдик. Ты сам пришёл.
Она развязала бечёвку. Узел был тугой, она провозилась с ним несколько секунд, и всё это время на кухне стояла такая тишина, что слышно было, как в духовке потрескивает остывающий металл.
Потом бечёвка упала на скатерть.
Конверт хранил три документа, и Лидия выкладывала их по одному, не торопясь, как выкладывают карты.
Первый был пожелтевший, с водяными разводами по краю. Она придвинула его к Яне.
— Это бумага о том, что квартира перешла мне от матери. Задолго до того, как мы поженились. Я тогда была совсем молодая, он только начинал за мной ухаживать.
— То есть до брака, — проговорила Яна.
— До.
— То есть, ну, она вообще не общая?
— Не общая. Такое имущество остаётся у того, кому досталось. Несмотря на всё это того, сколько лет в нём жили и что в нём чинили.
Яна подняла глаза на Эдуарда. Он смотрел в стол.
— Ты знал? — спросила она.
— Яна…
— Ты знал?
— Это сложно.
— Это не сложно, — сказала Лидия. — Это просто. Он знал. Потому что есть вторая бумага.
Она положила на стол второй лист, более свежий, но уже с загнутым уголком. Бумага, исписанная знакомым размашистым почерком, внизу подпись с длинной завитушкой.
— Читай, — сказала она Яне. — Вслух, если можешь.
Яна взяла лист обеими ладонями. Пальцы с блёстками мелко дрожали.
— «Я, Эдуард, настоящим подтверждаю, что не имею и не буду иметь никаких притязаний на квартиру, принадлежащую моей жене, и что совершаю это добровольно, без какого-либо принуждения»…
— Хватит, — сказал он.
— «…и обязуюсь не предъявлять требований ни при каких обстоятельствах, в том числе после расторжения брака»…
— Хватит, Яна!
— Нет, — Яна подняла голову. Голос её стал неожиданно твёрдым. — Читаю до конца.
Она дочитала. Положила лист на стол и накрыла ладонью, будто боялась, что он улетит.
— Зачем ты это подписал? — спросила она.
Он долго молчал. Фаина смотрела в окно, делая вид, что её здесь нет. Лидия ждала.
— Потому что у меня были долги, — наконец проговорил Эдуард хрипло. — Дела шли плохо. Мне сказали, что могут прийти и описать всё, что есть в доме. И я решил: пусть будет оформлено на неё. Чтобы если что, с квартиры ничего не взяли.
— То есть ты спрятал квартиру за её спиной, — сказала Яна.
— Я хотел как лучше.
— Для себя.
— Для всех нас!
— Нет, Эдик, — тихо сказала Лидия. — Для себя. Я тебя тогда не осуждала. Ты испугался. Я понимала. Подписала то, что ты просил, спрятала бумагу и ничего не сказала.
— Я просил, чтобы ты её уничтожила, — хрипло сказал он.
— Ты просил, чтобы я её сохранила, как гарантию. Помнишь? Ты сказал: «Лида, пусть лежит. Мало ли что».
— Я не говорил.
— Говорил.
Он открыл рот, но слова не нашлись.
Лидия достала третий лист и положила рядом.
— А это письмо. Твоё. Ты мне его оставил, когда уходил. Положил в куртку, которую забыл. Я нашла через полгода и сначала не поняла, что это.
— Не читай, — сказал он.
Лидия посмотрела на него, потом на Яну.
— Я не буду читать вслух, — сказала она. — Тут только несколько строк. Что он сожалеет. Что не должен был уходить так. Что если бы можно было вернуться, он бы вернулся. Мне это письмо больше не нужно. Но, Яна, тебе, возможно, нужнее.
Яна взяла письмо двумя пальцами, как берут что-то горячее.
Она прочитала. Губы её шевелились. Лицо менялось медленно, как менялось бы небо перед грозой: сначала серость, потом тёмные пятна, потом тишина.
Потом она сложила письмо пополам и положила на стол.
— Когда ты это написал? — спросила она.
— Я не помню.
— Ты помнишь.
— Это было давно, Яна. Я тогда был…
— Когда?
— Когда мы только начали встречаться, — выдавил он. — Но я ничего не имел в виду. Это просто слова. Я хотел, чтобы Лида меня не ненавидела.
На кухне повисла такая тишина, что Лидия услышала, как далеко, на лестнице, хлопнула чья-то дверь и кто-то спустился этажом ниже.
Яна встала. Медленно, по-старушечьи, придерживаясь за край стола. Живот под светлым пальто проступал совсем немного, ровной мягкой округлостью.
— Значит, — сказала она. — Ты сказал мне, что квартира твоя. Ты сказал, что она вам обоим принадлежит, но она не против, потому что ты столько в неё вложил. Ты сказал, что мы переедем сюда через месяц. И что она всё поймёт.
— Яна, давай выйдем.
— Ты мне врал.
— Я не врал, я упрощал.
— Ты мне врал, Эдик!
Фаина уронила ложку. Стук прозвенел, как выстрел.
Яна повернулась к Лидии. В глазах у неё стояли слёзы, но она не плакала, она держала их, как держат на ладони воду.
— Простите, — сказала она. — Я не знала. Правда не знала. Он говорил, что вы уже согласны. Что вы сами хотите уехать к сестре или куда.
— У меня нет сестры, — сказала Лидия.
— Теперь я знаю.
— Садись, Яна. Тебе нельзя стоять.
Девушка опустилась на табурет и вдруг закрыла лицо руками. Не рыдала. Плечи у неё мелко вздрагивали, как у человека, который слишком долго держал спину прямо.
Эдуард поднялся.
— Лида, — сказал он. — Ты довольна? Ты сделала это специально. Достала бумаги, унизила меня при ней. При ребёнке.
— Ребёнок пока не слышит.
— Ты мстишь!
— Нет, Эдик. Если бы мстила, я бы сегодня не пирог пекла. Я бы вызвала кого-нибудь, и вас встретили бы иначе. Но я не хотела. Я хотела, чтобы ты услышал себя. Сам. Без чужих слов.
— Я не обязан…
— Ты пришёл в мой дом, — сказала она, и голос её не повысился, но стал плотнее, как подтаявший металл. — Ты пришёл с женщиной, которой наговорил сказок, и потребовал, чтобы я освободила стены, где выросла моя мать. Ты забыл, что здесь есть я. Что у меня тоже есть голос. Что бумаги, которые ты просил сохранить, лежат в моём буфете, а не в твоём кармане.
Он схватил брелок с пола. Железо лязгнуло.
— Я пойду, — сказал он. — Яна, пошли.
— Нет, — ответила Яна из-под ладоней.
— Что?
— Я никуда с тобой не пойду. Не сейчас.
— Яна!
— Мне надо, ну, подумать. Одной.
Она подняла лицо, мокрое, красное, совсем детское. Посмотрела на Лидию, на Фаину, на недоеденный пирог.
— Можно, я ещё чуть-чуть посижу? — спросила она. — Мне, ну, идти некуда. Мы снимаем у его знакомых. Он сказал, что скоро переедем. А теперь…
— Сиди, — сказала Лидия.
— Лида, — начал Эдуард.
— Выйди, Эдик.
— Это моя…
— Выйди, — повторила она тихо. — Постой на лестнице. Когда она захочет, она выйдет сама.
Он стоял ещё секунду, оглядывая кухню. Буфет, герань, мамины чашки, женщин за столом. Всё, что когда-то было его домом, а оказалось чужим, как чужими оказываются стены, в которых ты был только гостем, хотя считал себя хозяином.
Потом он развернулся и пошёл в коридор.
Захлопнулась входная дверь. Шаги спустились на пролёт и затихли. Брелок звякнул в последний раз где-то внизу, и всё стихло.
Фаина первой нарушила тишину.
— Ну, мать моя женщина, — сказала она. — Я думала, придётся выбегать с кастрюлей.
Яна неожиданно засмеялась. Нервно, сквозь слёзы, почти всхлипывая.
— Простите, — сказала она. — Я не хотела смеяться.
— Смейся, — разрешила Лидия. — Полезно.
Она налила ей свежего чаю. Поставила чашку, придвинула тарелку, положила новый кусок пирога, потому что первый остыл.
— Я не знаю, что мне делать, — сказала Яна.
Она сидела на том же табурете у окна, но теперь без пальто. Лидия забрала его и повесила в прихожей, на вешалку, где раньше висело пальто совсем другого человека. Сапоги стояли рядом, аккуратно, носами к стене.
Фаина ушла на минуту наверх за своими таблетками и вернулась с вязаной кофтой, которую молча накинула девушке на плечи. Яна не возразила. Съёжилась в мягкой шерсти и стала похожа на птенца.
— Давно вы вместе? — спросила Лидия.
— С прошлой осени, наверное. Мы на дне рождения познакомились, у общих друзей. Он такой, ну, уверенный. Рассказывал про свои планы. Про дом. Что у него много чего есть.
— Было у него. Когда-то.
— Я, ну, не из-за этого. Не из-за квартиры. Мне вообще было всё равно. Мне казалось, он, типа, надёжный.
— Он умеет казаться, — сказала Фаина.
— Фая.
— А что? Правду говорю.
Яна криво усмехнулась.
— Я догадывалась, — сказала она тихо. — Что-то не так. Он когда про вас говорил, всегда, ну, отводил глаза. Называл вас «она». Не по имени. И когда про квартиру, брелок крутил. Я думала, это просто привычка.
— Это привычка, — кивнула Лидия. — Но не просто.
— Я заметила в первый же месяц. И не спросила.
— Почему?
— Потому что боялась, что тогда всё развалится. Он же мне сказал про ребёнка, что будет хорошо, что мы справимся. А потом оказалось, что мы, ну, не справляемся. Он денег не приносит. Всё обещает. А хозяйка комнаты уже на меня косится.
— Родители у тебя есть? — спросила Фаина.
— Мама. В другом городе. Мы не очень, ну, общаемся.
— Почему?
— Она не одобряла. Сказала, что он старый. Что женатый. Я ей, ну, нагрубила.
— Позвони ей, — сказала Лидия.
— Не смогу.
— Сможешь.
— Она скажет, что я сама виновата.
— Скажет. А потом приедет. Матери так делают.
Яна замолчала. Ложка в её руке дрожала, и чай мелкой рябью шёл по чашке. Она смотрела на цветы на скатерти, на герань, на отполированную дверцу буфета, и в глазах у неё было что-то детское и очень взрослое одновременно.
— Вы меня не ненавидите? — вдруг спросила она.
— Нет.
— Почему? Я же, ну, пришла сюда. С ним. Требовать.
— Ты пришла, потому что тебе соврали.
— Всё равно.
Лидия помолчала. За окном пошёл дождь, мелкий, косой, и по стеклу побежали тонкие дорожки. Герань качнулась от сквозняка.
— Я долго злилась, — сказала она. — Не на тебя. Вообще. На него, на себя, на воздух. Потом поняла, что злость, она как кипяток. Держишь её в руке, и обжигаешься только ты. Поставила на стол. Остыла.
— Это, наверное, сложно.
— Нет. Это просто очень долго.
Фаина шмыгнула носом и сделала вид, что ей что-то попало в глаз.
Лидия поднялась, подошла к буфету и достала из нижнего ящика связку ключей на выцветшей ленточке. Один ключ был потемневший, старый, с резной бородкой.
— Вот, — сказала она. — Смотри.
— Что это?
— Запасной от комнаты. Маленькая, за кухней. Мама там когда-то шила. Сейчас там кладовка, но кровать влезет. Если тебе совсем некуда идти, поживёшь неделю-две. Пока не решишь.
Яна смотрела на ключ, и губы у неё задрожали.
— Вы серьёзно?
— Да.
— Почему?
— Потому что ты пришла сюда одна, — сказала Лидия. — Хоть и с ним. И потому что у тебя ребёнок. А я не умею закрывать дверь перед человеком, которому плохо.
— А вы его, — Яна запнулась. — Его, ну, перед ним закрыли.
— Он не в беде. Он в раздражении. Это разные вещи.
Яна взяла ключ. Подержала на ладони, будто взвешивая. Потом покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Спасибо. Но я не могу.
— Почему?
— Потому что, ну, если я сюда вселюсь, это будет значить, что я опять от кого-то завишу. А мне надо, ну, сама. Сначала маме позвонить. Потом, ну, понять, чего я хочу. Без него. Без его историй.
— Это правильно.
— Но ключ можно, ну, оставить у себя? На всякий случай?
Лидия посмотрела на неё и улыбнулась. Впервые за весь день по-настоящему, глазами.
— Оставь, — сказала она. — Только не как оружие. Как память.
Яна сжала ключ в кулаке, и по щеке у неё скатилась одна слеза, которую она не стала вытирать.
Она ушла ближе к вечеру.
Дождь к тому времени кончился, и над крышами проступила розовая полоса заката, влажная и тихая. Яна вышла на лестничную площадку, поправила пальто, посмотрела на Лидию.
— Спасибо вам, — сказала она.
— Не за что.
— За пирог, за всё. Я, ну, не забуду.
— Позвони маме.
— Позвоню.
— И себя береги.
— Постараюсь.
Она спустилась на несколько ступенек, потом остановилась и обернулась.
— Он там, — сказала она. — Внизу. Я чувствую. Ждёт.
— Тогда иди мимо. Не останавливайся.
— А если он, ну, попросит вернуться?
— Слушай не слова. Слушай, как он держит руки.
Яна кивнула и пошла вниз. Шаги её становились всё тише, потом хлопнула подъездная дверь. Лидия стояла на площадке, придерживая косяк, и слушала, как затихает дом.
Внизу кто-то заговорил. Сначала мужской голос, глухой, быстрый, потом женский, короткий, твёрдый. Слов было не разобрать. Потом наступила тишина, и Лидия поняла, что Яна прошла мимо.
Она вернулась в квартиру и закрыла дверь. Повернула замок. Один раз. Второй.
На кухне Фаина мыла посуду, гремя чашками в раковине с такой силой, что вода брызгала на подоконник.
— Фая, это мамины, — сказала Лидия. — Осторожнее.
— Знаю, что мамины. Я эти чашки с детства помню. — Фаина выключила воду и повернулась. Глаза у неё были красные. — Лидка, я тебе скажу. Я бы так не смогла.
— Как?
— Ну, вот так. Спокойно. Чай им наливать. Пирог резать. Я бы его с лестницы спустила.
— И что бы это дало?
— Удовольствие.
— На час.
— На час лучше, чем ничего, — буркнула Фаина.
— А мне, знаешь, не нужен был час. Мне нужно было другое.
— Что?
Лидия села за стол. Скатерть всё ещё была в тёмном пятне от пролитого чая, расплывшемся по цветочкам неровной картой. Она провела по пятну ладонью. Ткань была влажной и тёплой.
— Чтобы мне больше не было страшно, — сказала она. — Я ведь жила с этим много лет. С бумагами в буфете. С мыслью, что он может прийти и потребовать. Каждый раз, когда звонили в дверь, у меня холодели руки. Я думала: вот. Вот сейчас.
— Ты мне не говорила.
— Не хотела расстраивать.
— Дура.
— Дура, — согласилась Лидия.
Фаина вытерла руки о полотенце, села рядом, взяла её ладонь в свои. Ладони у неё были широкие, влажные, тёплые.
— Теперь не страшно? — спросила она.
— Теперь нет.
— Точно?
— Точно. Я сегодня слышала, как он дышит. Он не страшный. Он просто маленький. Всегда был маленький, я не замечала.
— А ты что думала?
— Что он большой. Что он держит дом. А на самом деле это я держала.
Фаина не ответила. Только сжала её руку крепче.
Они сидели так долго, пока на кухне не потемнело и в окне не загорелись первые огни соседних домов. Потом Лидия встала, включила лампу над столом, и жёлтый круг света лёг на скатерть, на недоеденный пирог, на два блюдца и на тёмное пятно.
— Будешь ещё чаю? — спросила она.
— Буду. Только свежего. Этот остыл.
— Свежий и поставлю.
Лидия взяла чайник, налила воды, зажгла газ. Синий венчик пламени вспыхнул под дном и ровно загудел. Она смотрела на него и думала, что сегодня, впервые за много лет, ей не надо прислушиваться к лестнице. Не надо ждать шагов. Не надо держать в голове чужие слова.
На подоконнике качнулась герань. Один красный цветок оторвался от ветки и упал на блюдце, мягко, без звука.
Лидия подняла его, повертела в пальцах и положила обратно на край цветочного горшка.
— Живи, — сказала она.
Фаина фыркнула.
— Ты с цветком разговариваешь?
— Разговариваю.
— Ну и правильно. Он, по крайней мере, не врёт.
Обе засмеялись. Негромко, устало, по-настоящему. Смех повис в тёплом воздухе кухни и растаял вместе с запахом капусты и бергамота.
В коридоре, на вешалке, висел только один плащ. Её собственный. Обувь у порога стояла парами, ровно, носками к двери. И ни одного лишнего ключа, ни одного чужого звука.
Чайник засвистел.
Лидия сняла его с огня, накрыла заварник мамином грелкой с петухом и пошла за свежими чашками.
В дверь больше никто не звонил.
