Двадцать с лишним лет Антонина ухаживала за пасекой, доставшейся от отца, а муж продавал её мёд. Когда он привёл другую женщину и потребовал отдать ей торговлю и выручку, Антонине пришлось выбирать между привычным заработком и правом самой распоряжаться своим делом.
— Ты — старая колода, а пчёлы и мёд мои! — рассмеялся Василий. — Сколько можно изображать здесь главную? Я на рынке людей знаю, я деньги в дом приношу. А ты возле ульев всю жизнь проходишь, так и будешь ходить.
Он стоял у калитки пасеки, положив руку на плечо молодой женщины. Та смотрела не на меня, а на ровные ряды ульев, будто прикидывала, сколько всего здесь можно продать. Я держала в руках журнал осмотров. После смены в сельском ФАП успела проверить две семьи и собиралась убрать инструмент. До ужина оставалось ещё немало работы.
— Знакомься, это Света, — сказал Василий. — Теперь мы вместе. И торговлей она будет заниматься со мной. Ей тридцать три, со счётом у неё порядок, не то что у некоторых.
Я поставила журнал на скамью возле сарайчика. Прежде чем ответить, посмотрела на сорок ульев. Они стояли здесь ещё при отце. Когда мне исполнилось двадцать семь, он передал мне пасеку с инвентарём по подписанной описи. Мы с Василием тогда даже женаты не были. За эти годы одни корпуса пришлось заменить, другие починить, пчелиные семьи обновлялись, но все сорок мест оставались под моим присмотром.
В сарайчике, в сухом ящике стола, лежали та самая опись и документ о передаче. Рядом хранились журнал и ветеринарно-санитарный паспорт пасеки, оформленный на моё имя. Пасеку учитывали как моё хозяйство, осмотры и необходимые обследования проводились регулярно. Василий про бумаги знал. Сам не раз просил достать паспорт перед продажей мёда.
— Ты привёл Свету знакомиться с пасекой или сообщить, что уходишь от меня? — спросила я.
— Одно другому не мешает, — ответил муж. — Мы давно живём каждый своим делом. Я не собираюсь ссориться, если ты будешь вести себя разумно. Ульи стоят при нашем доме, значит, дело семейное. Я его и дальше потяну, а Света поможет.
— Пасеку мне передал отец до нашей свадьбы. Ты это отлично помнишь.
— Опять твой отец! — Василий махнул рукой. — Он тебе дал ящики с пчёлами. А кто двадцать лет на рынке стоял? Кто покупателя находил, навес покупал, весы возил? Без меня твой мёд так и остался бы в сарае.
Отчасти он говорил правду. Василий умел торговать. Помнил, кто любит липовый мёд, кто ждёт гречишный, кому надо привезти большую банку. Я вставала до работы, проверяла пчёл, а после дежурства возвращалась к ним снова. Он тем временем занимался продажей. Долгое время нам обоим казалось, что так удобно.
Но удобство перестало быть общим. При мне муж уже объяснял другой женщине, как она будет распоряжаться выручкой от моего труда.
Света подошла на шаг ближе.
— Василий сказал, у вас всё распределено. Вы с пчёлами, мы с покупателями. Я ничего отнимать не собираюсь, просто хочу наладить учёт денег.
— Тогда сначала узнайте, кому принадлежит пасека и кто решает, куда пойдёт мёд, — сказала я.
Василий усмехнулся, будто я спорила из упрямства.
— Бумажками за покупателей не расплатишься. В пятницу привезёшь готовые банки, как обычно. Там и поговорим.
Он увёл Свету к дому, не предложив даже закончить разговор. Я осталась у скамьи. Журнал лежал раскрытым на записи о последнем осмотре: семья номер двенадцать, кормовые запасы в порядке. Ещё утром эта строчка казалась мне самой важной заботой на день. Теперь я не могла заставить себя перевернуть страницу.
Во вторник вечером Василий ждал меня в помещении, где мы хранили пустые банки и готовили мёд к продаже. На столе стояли весы, купленные им несколько лет назад, а вдоль стены сохли вымытые банки. Последнюю партию муж распродал в субботу. К следующему рынку я обещала подготовить новые.
Света сидела с блокнотом. Перед ней лежал список покупателей, который Василий вёл годами.
— Тут за прошлую неделю пять человек просили по три литра, — сказала она. — Если вы всё разливаете сами, мы можем составлять заявки заранее. Только деньги тогда лучше собирать на один счёт. Василий считает, что так будет проще.
— На чей счёт? — спросила я.
— На мой, — сказал Василий. — Света запишет расходы. Тебе будем выдавать на пасеку сколько понадобится. Не таскаться же тебе с каждой покупкой ко мне за советом.
Я посмотрела на ряд чистых банок. До сих пор я покупала корм, рамки, лекарства для ветеринарных обработок и инвентарь из тех денег, которые мы откладывали после продаж. Василий забирал свою часть на торговые расходы. Не всегда мы считали всё до рубля, но решали вместе. Теперь он предлагал мне просить обратно деньги за собственный труд.
— Значит, цену назначаете вы, выручку получаете вы, а я должна спросить, хватит ли средств на пасеку? — уточнила я.
— Ты специально всё переворачиваешь, — раздражённо сказал Василий. — Мы не чужие люди. Я семью кормил, пока ты со своими рамками возилась.
— Ты торговал мёдом, который я получала. За твою работу я всегда была благодарна. Но Свету я в это дело не приглашала и деньги ей не поручала.
Света закрыла блокнот.
— Мне сказали, вы хотите меньше заниматься продажами. Я не знала, что вы против.
— Она против всего нового, — перебил Василий. — Антонина, не устраивай представление. У тебя ФАП, больные, дежурства. Где ты сама найдёшь покупателей? Встанешь между ульями и будешь ждать, пока к тебе приедут из района?
Это был его главный довод. В селе мёд покупали понемногу, а на районном рынке у мужа действительно были постоянные клиенты. Ближайшие осенние продажи позволяли купить корм и подготовить хозяйство к зиме. Отказаться от них означало самой искать другую дорогу, пока после рабочего дня едва хватало сил на пасеку.
— До пятницы я не отдам тебе новые банки на этих условиях, — сказала я. — И разрешения распоряжаться пасекой никому не давала.
Василий взял со стола весы и передвинул их к себе.
— Тогда покупателей я оставлю себе. Ты ведь понимаешь, что торговое место и договорённости мои? В субботу люди придут ко мне, а не к твоим ульям.
— Я понимаю это, — ответила я. — Только пустое место ещё не торговля.
Он рассмеялся, но на этот раз быстро перестал. Света не поддержала его смех. Она сидела, прижав блокнот ладонью, и ждала, что мы договоримся о какой-нибудь сумме. Я могла ещё раз объяснить, сколько стоит содержать сорок семей. Могла потребовать отчёт за каждый проданный килограмм. Но муж уже решил, кто здесь имеет право спрашивать, а кто обязан выполнять.
Я забрала со стола свои записи о последней откачке и ушла, оставив вымытые банки на месте. В тот вечер впервые за много лет я не стала подсчитывать, сколько мёда нужно отдать Василию к ближайшему рынку.
В среду я позвонила старшей сестре. Нина жила в восьми километрах от нас, за последними домами соседнего села. У неё был просторный участок с сухим местом на пригорке, подъездом для грузовой машины и водой неподалёку. Когда-то отец помогал ей разбивать там сад, поэтому я хорошо знала дорогу и соседние участки.
— Нина, мне нужно поставить у тебя все сорок ульев, — сказала я. — Не на неделю. Я пока не знаю, на сколько.
Она не сразу ответила. Мы никогда не переносили к ней всю пасеку, хотя не раз обсуждали, что когда-нибудь старое место станет тесным.
— Сорок так сорок, — сказала сестра. — Только ты мне объясни, как их привезти без беды для пчёл. И что произошло у вас с Василием?
Я рассказала о Свете, о деньгах и о том, как муж объявил себя хозяином. Нина знала, сколько лет я ухаживала за ульями. В юности мы вместе помогали отцу и помнили, как он пересчитывал корпуса, прежде чем подписать мне опись.
— Я могу дать тебе место, но не смогу каждый день работать на пасеке вместо тебя, — предупредила сестра.
— Мне и не нужно. Я сама буду приезжать до смены и вечером. Расстояние больше, зато никто не станет решать за меня, кому отдавать мёд.
В четверг после работы мы стояли на её участке и отмечали, где должны разместиться подставки. Помощники уже расчистили проход и выровняли площадки; часть подставок я собиралась перевезти вместе с ульями. Нина принесла рулетку и перепроверяла расстояния между рядами, пока я прикидывала, как грузовики развернутся у ворот.
Накануне я связалась с ветеринарной службой, сообщила новый адрес и уточнила, какие осмотры и сопроводительные документы нужны для перемещения. Записи по пасеке и паспорт были в порядке; к пятнице необходимые бумаги подготовили. Я наняла две машины с работниками, привыкшими перевозить пчелиные семьи, и договорилась о прохладном утре и дневной дороге. С начальством согласовала отгул и подмену в ФАП.
За перевозку пришлось заплатить из денег, которые я берегла на замену старых крышек ульев. Крышки теперь подождут. Не мог ждать разговор, в котором Василий уже распорядился моим хозяйством.
Нина выпрямилась и посмотрела на меня.
— Ты ведь могла просто оставить ему прилавок и продавать мёд сама. Зачем ещё перевозить сорок семей?
— Прилавок я ему и оставляю, — ответила я. — Но пасека стоит за нашим домом. Он уже считает, что может приходить сюда со Светой и распоряжаться всем. Пока пчёлы здесь, каждый мой рабочий день будет начинаться с очередного спора у калитки. Я этого больше не хочу.
— А если покупателей не найдёшь?
— Значит, первое время заработаю меньше. Я не стану делать вид, что мне от этого легко.
Нина кивнула и вернулась к разметке. Ни одна из нас не произнесла, что переезд окончательно исправит мою жизнь. Нам предстояло подготовить сорок мест, перевезти живых пчёл и встретить зиму с меньшими деньгами. Но я впервые за эти дни занималась не тем, что потребовал Василий, а тем, что решила сама.
В пятницу с утра было прохладно и пасмурно. Я приехала на пасеку ещё до начала лёта. Вместе с опытными помощниками проверила крепления корпусов и вентиляционные сетки. Летки закрыли с учётом погоды и состояния семей. Люди работали в защитной одежде, без спешки и лишних разговоров. К девяти часам у калитки стояли две грузовые машины.
Нина приехала со списком мест на новой площадке. Водители сверяли размещение ульев в кузовах, а я отмечала номера в журнале. В каждую машину должны были поставить по двадцать ульев. Двадцать было много даже на бумаге. Вживую каждый приходилось осторожно поднимать, устанавливать, закреплять и проверять снова.
Василий появился, когда первые шесть ульев уже стояли в кузове. Я услышала, как хлопнула калитка со стороны дома.
— Это что ещё за перевозка? — спросил он. — Кто разрешил трогать пасеку?
Один из работников остановился и посмотрел на меня. Я попросила его пока проверить крепления уже погруженных корпусов. Василий подошёл ближе, но к ульям его никто не подпускал: лишняя суета рядом с пчёлами была опасна для всех.
— Я перевожу пасеку на участок Нины, — сказала я. — Работы согласованы, новое место готово.
— Ты решила испортить мне торговлю из-за одного разговора? — спросил муж. — Завтра рынок. Люди ждут мёд, Света уже записала заказы.
— Во вторник я сказала, что больше не передам тебе товар на ваших условиях. Ты услышал только то, что хотел.
Василий обернулся к водителям.
— Не грузите ничего дальше. Это семейное имущество. Я вам говорю как хозяин дома.
Нина вышла из-за второго грузовика и остановилась рядом со мной. Я достала из сумки опись, документ о передаче пасеки и ветеринарно-санитарный паспорт. Бумаги лежали в прозрачном файле, чтобы не испачкались во время работы.
— Отец передал мне сорок ульев ещё до нашего брака, — сказала я. — Вот документ с датой и описью. Паспорт оформлен на меня, здесь же записи о пасеке. Ты знаешь это не хуже меня. Если у тебя есть имущественные претензии, их можно разбирать отдельно. Но новые поставки мёда я прекращаю, а пчёл перевожу на подготовленное место.
Василий пробежал глазами дату. Вид у него стал не испуганный, а сердитый: такую бумагу он видел много раз и сейчас не мог представить её чем-то несущественным.
— Я вкладывался в продажу, — сказал он уже тише. — Покупал весы, тент, столько лет ездил на рынок. Ты будто всё это вычеркнула.
— Твою работу я не вычёркиваю. Весы и торговое место остаются у тебя. Но ты решил, что можешь за мою работу устанавливать правила без меня. Я на это не соглашалась.
— А мёд, который уже продан? Ты и его теперь будешь делить по своим бумажкам?
— За прежние продажи нам ещё придётся рассчитаться. Сейчас речь о новых поставках и моих ульях. Я не собираюсь спорить возле открытых кузовов, пока там пчёлы.
Василий посмотрел на Нину.
— И ты в этом участвуешь? Сестра сестру покрывает, значит?
— Я дала Антонине место на своей земле, — сказала Нина. — И видела, как отец передавал ей пасеку. Дальше разговаривайте между собой, но людям работать не мешай.
Муж вынул телефон, сказал, что будет жаловаться, и отошёл к дому. Я не знала, станет ли он кому-нибудь звонить и что скажет. Руки у меня устали ещё до половины погрузки. Хотелось присесть хотя бы на минуту, но работники ждали, пока я сверю очередной номер.
Когда в первый кузов поставили двадцатый улей, водитель затянул крепления и попросил проверить их вместе с ним. Потом закончили вторую машину. Никто не торопился ради красивого зрелища. Я прошла вдоль обоих кузовов, сверила записи и убедилась, что все сорок ульев готовы к дороге.
Василий вернулся к калитке. За его спиной стояла Света. Она держала телефон с открытым списком заказов и смотрела на два гружёных автомобиля.
— Значит, завтра нам нечего везти? — спросила она у Василия.
Он ничего ей не ответил. Вместо этого обратился ко мне:
— Антонина, ты понимаешь, что после такого я не стану держать для тебя место на рынке?
— Я это понимаю. Место останется твоим, как ты и хотел.
Я села в кабину первого грузовика. Нина устроилась в кабине второго, и машины одна за другой выехали за ворота. В зеркало я видела Василия у калитки. Он не махал руками и не бежал следом. Смотрел, как из его двора исчезает то, что ещё в понедельник он называл своим.
На участке Нины мы разгружались до середины дня. Я снова сверяла номера, следила за установкой и проверяла состояние ульев вместе с помощниками. Только когда последняя семья оказалась на своём месте, я позволила себе присесть на край пустой подставки. В журнале напротив сорокового номера стояла отметка о прибытии. Впереди оставались новые осмотры, дорога из ФАП и расходы, которые пока нечем было покрыть.
Пчёлы были там, где я могла за них отвечать.
В субботу утром я приехала на районный рынок за коробками и крышками для банок. Выручки от мёда в ближайшие недели могло не быть, и мне предстояло самой договариваться о продаже следующей партии. Пока я могла хотя бы подготовить тару и записать, во сколько обойдётся новый порядок.
Чтобы попасть в хозяйственный ряд, нужно было пройти мимо места Василия. Обычно я замечала его издалека по банкам, расставленным в несколько ярусов, и по людям, которые останавливались поговорить. Теперь на складном столе лежала чистая скатерть. Рядом стояли весы, а перед столом никого не было.
Света сидела за прилавком, закрыв блокнот. Василий стоял возле машины и смотрел на телефон. Когда он увидел меня, сразу направился навстречу.
— Пришла проверить, как мы тут? — спросил он. — Довольна теперь? Заказы людям обещаны, а продавать нечего.
— Я пришла за тарой. О заказах я предупреждала во вторник.
— Предупреждала она! — Василий указал на пустой стол. — Два десятка постоянных покупателей могут уйти к соседям. Ты знаешь, сколько лет я их собирал?
— Я это знаю. И никогда не говорила, что ты плохо торговал.
— Тогда дай хотя бы партию на следующую субботу. Света всё пересчитает, а выручку поделим. Я не прошу тебя возвращать ульи.
Света поднялась со стула.
— Мне больше не нужен общий счёт, — сказала она Василию. — Но мне нужно понимать, есть ли у нас вообще товар. Ты обещал, что всё решено.
Я услышала в её голосе не раскаяние и не злость. Она наконец задала ему тот вопрос, который следовало задать ещё у калитки. Василий сжал ремешок сумки с документами, которую держал в руке.
— Антонина, я предлагаю нормально договориться, — сказал он. — Мы же столько лет вместе работали.
— Вместе мы решали, пока ты не объявил мне, что всё твоё. Я не запрещаю тебе искать других поставщиков. И не требую отдавать мне твоё торговое место. Но мои пчёлы и новая партия мёда больше не будут зависеть от твоих распоряжений.
Возле соседнего прилавка остановилась женщина с хозяйственной сумкой. Я знала её в лицо: раньше она покупала у нас мёд каждую осень.
— Антонина, а у вас мёд теперь где можно взять? — спросила она. — Василий говорит, поставок не будет.
Я достала маленький блокнот, в котором записывала расходы на перевозку.
— Пока нигде, я только обустраиваю пасеку на новом месте. Если хотите, оставьте номер. Когда подготовлю мёд и решу, как доставлять его в район, позвоню вам.
Она назвала телефон, а я записала его на чистой странице. Василий стоял рядом и впервые не пытался назвать цену за меня. Я не знала, сколько таких покупателей найдётся и когда возмещу расходы на перевозку и потерянную субботнюю выручку.
Женщина ушла к соседнему ряду. Я закрыла блокнот и направилась за коробками. Позади остались весы, покупательский список и пустой прилавок Василия. Впереди была пасека, до которой теперь приходилось ехать восемь километров, и один номер телефона, записанный моей рукой.
