Январь в Сызрани наступил на город всей подошвой. Нонна Тимофеевна простояла на остановке сорок минут, и к приходу автобуса ресницы у нее слиплись, а губы говорили уже не сами, а по доверенности.
На завод она опоздала впервые за девять лет. Прошла через проходную, как памятник, которого везут на реставрацию. Бригадир Пахомыч глянул на ее заиндевевший платок, набрал воздуха для речи про дисциплину и выдохнул:
– К батарее иди. Две минуты.
Варить Нонна начала только через час. Пока руки не отошли, она не доверяла им даже электрод. Сварщица шестого разряда, двадцать пять лет у котлов, швы держат сорок атмосфер. Такие руки морозить нельзя, это как скрипку в сугробе хранить.
Дома Эдуард сидел на кухне и натирал тряпочкой ключ от машины. Ласточку, серую «Ладу», он любил с придыханием. Жену он звал «слышь».
– Слышь, ужин где?
– Греется. Эдик, отвези меня завтра на смену. Один раз. Я сегодня чуть на остановке насовсем не осталась.
– Автобусы ходят.
– Ходят. Раз в сорок минут, когда вспомнят.
– Нонн, до завода семь километров. Это литр бензина, а литр нынче сама знаешь.
– Знаю. Я за него тоже плачу.
Эдик посмотрел на нее поверх тряпочки, как на кассиршу, которая пробила лишнее.
– Опять начинается. Я после смены. Мужик имеет право дома посидеть?
Нонна не ответила, потому что считала. Не деньги, а годы. Семь лет назад она принесла домой годовую премию, ровно столько, сколько стоила работа врача над ее нижними зубами. Жевать она тогда уже научилась одной стороной, как ходят на одной ноге: можно, но недалеко.
Эдик тогда присел перед ней на корточки, чего не делал с девяносто восьмого года.
– Нонночка, купим машину, будем к детям в Тольятти за час, по грибы поедем, ты у меня как королева. А зубы подождут, они же не горят.
Зубы не горели. Они просто молча ждали до сегодняшнего дня.
Машину оформили на Эдика, потому что ему «удобнее, он в ГАИ людей знает». Первые полгода говорили «наша Ласточка». Потом язык у Эдика как-то сам перескочил на «моя», и Нонна в этой машине стала пассажиром с птичьими правами.
Права у нее, между прочим, настоящие, категории «Б». Эдик посадил ее за руль один раз, на пустыре за гаражами. Нонна заглохла трижды, Эдик схватился за сердце, и руль больше ей не доверили. Швы у нее выдерживают сорок атмосфер, а Ласточка, видимо, была деликатнее котла.
– Я не руль прошу, – сказала Нонна. – Я прошу место рядом. Одно сиденье.
– Место ей. Завтра чехлы пойдешь выбирать? Скажи спасибо, что вообще дом на мне держится.
– Дом? – Нонна переспросила тихо, как переспрашивают название детали, которой не знают.
– А что? Я квартиру нашел, я с хозяином торговался. Машина на мне. Не нравится – вон Капа, сестра твоя, пусть принимает. Будешь права качать, уйдешь с одним табуретом.
Нонна посмотрела на табурет. Он стоял у стола, крепкий, кривоногий и родной. Она сама сварила его из профильной трубы в двухтысячном, и он пережил два ремонта, одного кота и три Эдиковых увлечения.
– Когда мы сюда въезжали, – сказала она, – мы продали твою комнату в общежитии и мою однушку на Победы. Помнишь?
– Помню.
– Тогда почему тут все «моё»?
Эдик ничего не ответил. Он сложил тряпочку вчетверо, убрал ключ в карман и ушел смотреть телевизор с видом человека, которого оторвали от важных государственных дел.
Утром Нонна вышла в шесть, из принципа. Во дворе, окутанная белым дымом, урчала Ласточка: Эдик в ней грелся, ему к семи в гараж. Он увидел жену на дорожке, опустил стекло на два пальца, чтобы тепло не убежало.
– Ну? Садись, чего столбом стоишь.
Нонна сделала шаг, и по лицу мужа поняла: он ждет, что сейчас она поблагодарит. Она кивнула Ласточке, как незнакомой попутчице, и пошла на остановку одна.
– Ну и мерзни! – крикнул Эдик вслед. – Принцесса нашлась!
Он уехал. Двадцать минут Нонна стояла, прикрывая нос варежкой, а потом достала телефон и голыми пальцами, пока они еще слушались, написала сестре: «Капа, у тебя есть знакомый юрист? Только толковый, не как твой бывший».
Ответ пришел через минуту. Там был номер и три восклицательных знака.
Звонить по номеру Нонна не стала. Сначала была ночная смена, потом болезнь, потом оттепель, а оттепель, как известно, делает из злости лужу: еще видно, где была, но уже не утонешь.
Осенью Нонна слегла. Тридцать восемь и две, горло как наждак. Она попросила Эдика заехать после работы в аптеку.
Эдик приехал без порошков.
– Там у аптеки грязища, а я Ласточку только помыл.
Нонна оделась, натянула пуховик поверх халата и пошла сама. Вернулась, поставила вариться картошку. Эдик заглянул в кастрюлю с видом ревизора, нашедшего недостачу.
– Это весь ужин? Я мужик, мне одной картошкой не наесться! Давай поднимайся, нормальное что-нибудь сделай. Температура у нее!
Нонна достала из морозилки котлеты, сунула в микроволновку и нажала «старт». Пока тарелка крутилась, она сказала, глядя на тарелку:
– Я, Эдик, к юристу пойду.
Микроволновка пискнула очень вовремя.
Следующую неделю Эдуард ходил по квартире как сапер. Сам ставил чайник, спрашивал, не купить ли хлеба. Однажды принес сыр с плесенью, который Нонна любила, а он двадцать восемь лет называл «тухлятиной за шестьсот рублей». Положил на стол и отошел на безопасное расстояние, как от чужой собаки.
Нонна сыр съела. Решения не поменяла. Уважение, пришедшее вместе со страхом, она проверила на просвет и увидела непровар.
Юриста звали Аристарх Вениаминович. Ему было лет двадцать шесть, и выглядел он как отличник, которого мама собрала на собеседование. Нонна выложила на стол свидетельство о браке, бумаги на квартиру, документы на Ласточку.
– Квартира куплена на деньги от двух прежних, – сказала она. – Его комната в общежитии и моя однушка.
– Нужны договоры по тем сделкам, – кивнул Аристарх Вениаминович. – Будем считать.
– А машина пусть ему остается. Мне она все равно руля не доверяла.
– Не торопитесь. Сначала имущество целиком, потом подарки.
Нонна посмотрела на него с уважением. Такую фразу она сама сказала бы про сварной узел: сначала проверь всё, потом хвали.
Список бумаг она спрятала в сумку с рабочей робой, куда Эдик не заглянул бы и под угрозой развода. Разговор откладывала несколько дней, ждала субботы. Эдик вернулся из гаража, бросил куртку на стул и крикнул из прихожей:
– Что поесть?
– Суп на плите. Иди сюда, разговор есть.
Он пришел и первым делом заглянул в кастрюлю.
– Я хочу развестись, Эдик. Я у юриста была.
– Ты в своем уме? Из-за одной поездки на завод?
– Не из-за одной. Из-за всех, когда ты отправлял меня к Капе, стоило мне о чем-то попросить.
– Двадцать восемь лет! Ну, полаялись, с кем не бывает. Нa, бери машину, вон ключи, катайся хоть до Тольятти!
Куртка поползла со стула. Нонна машинально подхватила ее и повесила ровно. Двадцать восемь лет рефлексов не выключишь заявлением.
– Не хочу я ничего выпрашивать, – сказала она. – Ни машину, ни порошки. И ждать, пока мне разрешат рот открыть, тоже не хочу.
Через неделю она переехала к Капитолине на Монгору. Взяла одежду, фотографии детей, рабочую робу и табурет. Эдик попытался оспорить табурет, но Нонна молча взяла его за ножку, и Эдик решил, что табурет ему не дорог.
У Капы была двушка, швейная машинка и попугай по имени Фунтик, который ровно в шесть утра исполнял звонок Нонниного будильника. Первые дни Нонна вскакивала и искала телефон.
Эдик звонил вечерами. То просил вернуться, то жаловался, что сестра ее настраивает. В конце марта явился с двумя пакетами еды.
– Дома пусто, – пожаловался он. – Прихожу, слова сказать некому.
– Ласточке скажи.
Фунтик из клетки изобразил домофон. Эдик вздрогнул.
Квартиру делили долго. Эдик решил, что агентша занижает цену, и на каждом просмотре накидывал еще двести тысяч. Покупатели уходили, а Нонна отпрашивалась у Пахомыча и успевала лишь к хлопку подъездной двери.
– Эдик, ты зачем людям цену задираешь?
– Я не задираю. Я торгуюсь.
Аристарх Вениаминович составил соглашение: Ласточка остается Эдику, деньги за квартиру пополам. Нонна знала, что дарит мужу свою половину машины, но цифры по квартире перепроверила, как шов на просвет, и все непонятное заставила объяснить дважды.
Весной Люська сказала, что в мастерскую на Жигулевской нужен сварщик на ворота и оградки. Хозяин, бородатый Тихон, с сомнением предложил пробную смену, а после спросил, где она так научилась.
– На котлах, двадцать пять лет. Котел, в отличие от мужа, кривой шов не прощает.
Денег выходило меньше заводских, зато до Капы двадцать минут пешком и никаких «шесть десять». Пахомыч, подписывая заявление, ворчал, что без нее цех развалится.
Квартиру продали летом, когда Эдик устал торговаться. Нонна добавила накопления и купила однушку рядом с мастерской. Дом старый, кухня крошечная, зато окна во двор, где цвела сирень и никто не прогревал машину под окнами. Глеб приехал из Тольятти собирать шкаф, Варвара привезла шторы и полдня спорила с матерью, куда их вешать.
А еще Нонна пошла к стоматологу. Нижние зубы встали на место в сентябре. Она сидела в кресле, трогала языком непривычную ровность и думала, что цена вопроса оказалась ровно той самой премии, только с процентами за семь лет.
Стол на железных ножках она купила по объявлению за восемьсот рублей. Стол шатался. Нонна взяла аппарат из мастерской, прихватила ножки двумя аккуратными точками и нажала на край. Больше он не шатался никогда.
Через неделю объявился Эдик, спросил, не надо ли чего прибить.
– Глеб прибил, – ответила Нонна. – А что не прибил, я приварила.
Он помолчал и пожаловался на Ласточку: сцепление, сервис назвал сумму, он переспросил дважды. Раньше в такой момент они садились вдвоем и считали, от чего откажутся. Теперь Нонна выслушала и посоветовала другой сервис.
В октябре, в выходной, она ждала маршрутку за электродами. Напротив остановился большой желтый автобус сорок второго маршрута. За рулем сидел Эдик, в форменной жилетке, и строго глядел в зеркало на пассажиров с сумками. Ласточку, как позже рассказал Глеб, он продал: сцепление победило. А водители автобусов в Сызрани нужны всегда.
Нонна подняла руку, но двери уже сомкнулись, и автобус тронулся. Эдик вез весь город, кроме нее, и наконец-то за зарплату.
В кармане звякнуло сообщение от Капы: «В субботу приду. Что принести?» Нонна ответила, что пирог купит сама, а Капа пусть приходит после обеда и Фунтика с собой не берет.
Маршрутка подошла почти сразу. Водитель, незнакомый усатый парень, подождал, пока Нонна найдет в сумке проездной. Бензина ему было не жалко.
Вопросы для размышления:
-
Эдик начал заботиться (сыр, чайник, чашка в мойку) только после слова «юрист». Можно ли считать, что он изменился, или он просто испугался потери удобства? И что бы изменилось в Нонне, если бы он начал уважать ее раньше, еще в тот январский вечер?
-
Нонна подарила Эдику свою половину машины, но до последней цифры проверила квартиру. Что это говорит о ее представлении о справедливости: чем она готова поступиться ради свободы, а чем нет?
