– Гета, это опять самошив? Из чехла от дивана, что ли?
Диана сказала это на весь стол и тут же подняла телефон, чтобы снять меня для семейного чата. Двоюродный брат Савелия хмыкнул в рюмку, его жена прикрыла рот салфеткой.
Я сидела в сером платье, которое кроила две ночи. Шерсть с шёлком, рукав по косой, на левой манжете изнутри – красная закрепка в пять стежков. Я ставлю её на каждую вещь, которую шью. Как подпись.
Был день рождения мужа, пятьдесят шесть лет. Стол я накрывала с семи утра, и в квартире до сих пор пахло чесноком, запечённой свининой и горячим тестом. Балкон стоял нараспашку, но августовская духота не уходила.
Четыре года мы с Савелием женаты. Ровно столько Диана шутит про мой размер. Я как-то посчитала: сорок восемь семейных застолий, по одному в месяц, и ни одного без шутки. Про лишний стул «для Геты». Про качели на даче, которые я «сломаю». Про то, что мне идёт тёмное, «оно стройнит, ну хоть чуть-чуть».
А я молчала. Вышла за Савелия в сорок девять, после долгих лет одна, и этот шумный стол был первой настоящей семьёй за полжизни. Савелий растил Диану с двенадцати лет: отец ушёл, мать работала в две смены. Для него сестра так и осталась девочкой, которой всё прощают. Я видела, как он светлеет, когда Динка звонит, и не хотела становиться женой, из-за которой брат с сестрой перестали разговаривать.
– А Гета у нас, между прочим, договор подписала, – сказал Савелий, разливая морс. – С магазином.
– С каким? – Диана прищурилась и цокнула языком. – Опять барахолка в интернете?
«Барахолкой» она назвала мои первые продажи три года назад. Я тогда показала всем за столом отзыв покупательницы из Твери, а Диана прочитала его вслух с выражением, как стишок на утреннике. Больше я про своё дело в этой семье не рассказывала.
Вот и сейчас я только пожала плечами. Сказать им, где через месяц будет висеть моя осень? При Диане? Чтобы она и это превратила в номер для гостей?
– Магазин хороший, – ответила я. – Потом расскажу.
– Ой, да ладно, – Диана повела телефоном по столу и остановила камеру на мне. – Девочки, смотрите, у нас тут высокая мода. Коллекция «Диван-кровать».
Смеялись трое. Остальные смотрели в тарелки, и это было даже хуже. Я почувствовала, как горячеет шея под воротником, как в пальцах остывает вилка. Все эти годы я делала вид, что не слышу. Сегодня не вышло.
Я сняла очки, сложила дужки и положила их рядом с тарелкой.
– Это шерсть с шёлком, Дина, – сказала я. – Метр стоит как твои джинсы. Чехлы так не кроят, у них нет вытачек.
– Ой, Геточка, ну я ж любя!
– Любя – это без камеры. Выключи.
Она не выключила, но опустила руку. Каблук её туфли быстро застучал под столом, мелко и раздражённо, как швейная машинка на холостом ходу.
– Гета, положи мне салатика, – она протянула тарелку, будто ничего не случилось. – Мне не дотянуться.
– У тебя руки есть, – ответила я и тарелку не взяла.
Савелий кашлянул. Валентина Ильинична, его мать, поджала губы. Диана сама потянулась к салатнику, звякнула ложкой о фарфор и до конца вечера со мной не заговаривала.
Гости разошлись к одиннадцати. Я стояла у раковины одна, вода обжигала ладони, на кухне пахло моющим средством и остывшим жиром. И я вдруг поняла, что улыбаюсь. Ничего особенного я не сказала. Только впервые не проглотила.
Савелий зашёл, взял полотенце, стал вытирать тарелки.
– Динка языкастая, – сказал он. – Не бери в голову, Гет.
– Я и не беру. Я отвечаю.
Он посмотрел на меня удивлённо, но ничего не возразил. Мы домыли посуду вдвоём, и это было хорошо, по-домашнему. А потом телефон на подоконнике коротко дрогнул.
В семейном чате висело видео «Коллекция Диван-кровать» и одиннадцать смеющихся смайликов. А под ним сообщение от Дианы: «К маминому юбилею я Гету сама приодену. А то стыдно, честное слово».
***
Дверь мастерской была приоткрыта, а оттуда тянуло кофе.
Мастерской я называю нашу вторую комнату: два раскройных стола, манекен, машинки, стеллаж с тканями до потолка. Я вернулась от поставщика с двумя рулонами подкладки и сначала решила, что Савелий пришёл со смены пораньше. Но в прихожей стояли чужие туфли на тонком каблуке.
Диана сидела на диване в моём пальто. В том самом, овсяного цвета, из пальтовой шерсти, которое я неделю назад сняла с манекена и повесила отпаривать. Рукава ей были до кончиков пальцев, полы лежали на диване, как плед. В руке она держала мою же кружку.
– Ой, Гета! – она даже не встала. – Я за зонтом забежала, у вас оставляла. А тут балахон висит. Я примерила, посмеяться. Это ж палатка, в ней вдвоём жить можно!
Ключ ей дали в августе. Мы с Савелием уезжали на дачу на десять дней, и Диана поливала мои фиалки. Обратно ключ так и не вернулся, а я постеснялась напомнить.
Она поднялась, и я увидела пятно. Тёмное, размером с ладонь, на правой поле, ровно там, где стояла кружка. Кофе с молоком на светлой шерсти.
– Ой, – сказала Диана. – Ну ты замоешь, ты ж умеешь.
Пальтовую шерсть не замывают. Кофе с молоком уходит в ворс и остаётся там рыжей тенью навсегда, хоть в какую химчистку неси. А это пальто было образцом для бутика. По нему две мои швеи-надомницы должны были отшить партию, и через две недели вся капсула уезжала в магазин. С прошлого года у меня ИП, договор, сроки, и сдвигать их никто не станет.
Базу я всегда строю по себе. У меня фигура как у моих покупательниц: широкие плечи, грудь, живот, который после пятидесяти никуда не денется. Если вещь сидит на мне, она сядет и на них. Это пальто я подгоняла четыре примерки.
Я подошла ближе. Пятно ещё было тёплым. Из рукава, рядом с моей красной закрепкой, высовывались длинные ногти цвета фуксии.
– Снимай, – сказала я.
– Да пожалуйста, – Диана выскользнула из пальто и бросила его на стол, прямо на раскрой. – Подумаешь, тряпка.
Я ведь пробовала по-хорошему. Дважды говорила Савелию, что мне обидно. Первый раз он ответил, что Динка с детства языкастая. Второй – что она одинокая и ей тяжело. А в наш первый Новый год я ответила Диане при всех, одной фразой, и Валентина Ильинична потом неделю называла меня обидчивой, а Савелий просил: «Ну ради мамы». Я и молчала ради мамы. Ради него. Ради мира за столом.
Вечером, когда муж вернулся, Диана ещё сидела у нас на кухне и рассказывала ему, как я «раскричалась из-за тряпки». Я не кричала. Я вошла, положила на стол обрезок с пятном и протянула ладонь.
– Ключ, Дина.
– Ой, ну что ты начинаешь.
– Ключ. И ткань. Три метра по три сто, девять триста. Три вечера, которых у меня нет, я тебе даже не выставляю.
– Сава, ты слышишь? – она повернулась к брату. – Я ей что, за палатку должна?
Каблук под столом застучал часто и зло. Савелий долго смотрел на обрезок. Потом достал телефон, и через минуту мой коротко звякнул: перевод, девять тысяч триста.
– Это за Динку, – сказал он мне. И сестре, глухо: – Перегнула, Дин.
Она вскинула голову, будто её окатили холодной водой. Бросила ключ на стол, звякнув брелоком, и ушла, не попрощавшись.
Ключ я убрала в карман халата. Он был тёплый от её ладони и почему-то очень тяжёлый.
Савелий пришёл в мастерскую через полчаса. Сел на табурет у манекена и долго наматывал на палец мою сантиметровую ленту.
– Гет, а почему ты мне не сказала? Что она тебя так. Каждый раз.
– Говорила. Два раза.
– Я думал, ты так, поворчать. – Он размотал ленту обратно. – Я ж её с двенадцати лет растил. Мать на двух работах, отца нет. Косички ей заплетал, представляешь? Криво, но заплетал. Ей в школе за эти косички доставалось, а я потом ходил разбираться.
– Представляю.
– Вот она и выросла колючая. Кто первый не уколет, того уколют.
– Сава, ей сорок четыре года, – сказала я. – Косички давно расплелись.
Он помолчал. За стеной у соседей бубнил телевизор, по стеклу стучал мелкий сентябрьский дождь.
– А магазин какой? – спросил он вдруг. – Ты ведь так и не сказала.
Я посмотрела на пальто с пятном, на рулоны подкладки, на эскизы, приколотые к пробковой доске.
– Скажу. Когда всё повесят. Хочу, чтобы ты увидел сам, а не услышал за столом, как я опять «барахолку» завела.
– Это Динка тогда так сказала? – он нахмурился. – Я и забыл.
– А я помню. Я в тот вечер отзыв из Твери три раза перечитала. Женщина писала, что впервые за много лет купила платье, в котором не стыдно пойти на выпускной к внучке. Я ради таких отзывов и шью. А за столом над ним смеялись.
Савелий встал, подошёл к манекену и неловко провёл ладонью по плечу пальто, по чистой его стороне.
– Красивое, – сказал он. – Я в этом не понимаю. Но красивое.
– Пятьдесят шестой размер, – ответила я. – Мой.
Он кивнул, будто я сказала что-то важное, и ушёл на кухню ставить чайник. А я подумала, что он, может, и правда не знал. Не хотел знать, но и не знал.
Ночью я распорола правую полу. Утюг шипел, в мастерской пахло мокрой шерстью и паром, а я кроила новую деталь из остатка, которого хватило впритык. Три вечера ушло на то, чтобы вещь стала прежней. На новой поле, у самого подола, я поставила ещё одну красную закрепку. Вторую на одном пальто. Захотелось.
И неужели после этого она угомонится? Я не знала. Но впервые за четыре года ключ от моей двери лежал у меня.
А в четверг Савелий сказал, глядя мимо меня:
– Мама звонила. Просила до двенадцатого не ссориться. Юбилей всё-таки, семьдесят восемь.
Я кивнула. И почему-то подумала, что Диана к двенадцатому тоже готовится.
***
– А теперь подарок Гете! – Диана встала с бокалом, и двадцать человек за длинным столом повернулись к нам.
Ресторан Валентина Ильинична выбрала сама: зал с бордовыми шторами, живой скрипач у колонны, запах горячего хлеба и жареного лука из кухни. Ей исполнялось семьдесят восемь. Я сшила ей к юбилею тёмно-синий жакет, и она весь вечер гладила лацкан ладонью.
Диана обошла стол на своих каблуках и положила передо мной белый конверт с бантом. Рядом поставила коробку в золотой плёнке.
– Тут сертификат в наш клуб, на три месяца, – объявила она громко, на весь зал. – А это чай. Для стройности. Чтобы к следующему маминому юбилею Гета влезла во что-нибудь нормальное, а не в свои балахоны!
Кто-то засмеялся. Кто-то зааплодировал, решив, что это тост. Двоюродная сестра Савелия подняла телефон, и я увидела в нём себя: крупную женщину в сером, с белым конвертом в руках. Скрипач сбился и тут же выправился.
Я положила ладони на колени и прижала их, чтобы не встать слишком резко. Во рту пересохло, вино показалось кислым. Пальцы нащупали под столом край скатерти, накрахмаленный до хруста.
Четыре года я сидела вот так и ждала, когда пройдёт. Шутка ведь всегда проходит. Только каждый раз от меня оставалось чуть меньше.
Я встала. Взяла конверт, коробку, обошла стол и положила их Диане на тарелку, прямо на недоеденный салат.
– Оставь себе, Дина, – сказала я. – Мне мой размер не мешает. Мне мешает твой язык. Четыре года мешает.
В зале стало так тихо, что было слышно, как на кухне звякнула посуда. Диана открыла рот и закрыла. Её каблук под столом стукнул один раз и затих.
– Валентина Ильинична, с днём рождения, – я повернулась к свекрови. – Жакет носите на здоровье.
И села на место. Свекровь смотрела в скатерть. А Савелий под столом вдруг взял меня за руку. Крепко, как берут, когда переходят дорогу. Он так сделал впервые за все эти годы при сестре.
Остаток вечера тянулся медленно. Диана рано уехала, сославшись на голову. Из машины на парковке я слышала, как Савелий говорит с ней по телефону за углом ресторана, и голос у него был такой, какого я ни разу не слышала:
– Хватит, Дина. Ты мою жену позоришь при всей родне. Хватит, я сказал.
Дома я сняла туфли и долго стояла босиком на прохладном ламинате. Ступни гудели. Внутри было пусто и легко, как в мастерской после сданного заказа.
Наутро, тринадцатого, позвонила Диана. Голос у неё был заложенный, будто она плакала полночи.
– Гет, я дура, – сказала она. – Сава со мной не разговаривает. Давай мириться по-человечески, а? В субботу пойдём куда-нибудь, я тебя приодену. За мой счёт. Выбирай куда хочешь, хоть в самый дорогой.
Я сняла очки, сложила дужки и долго смотрела в окно. На подоконнике стояли фиалки, которые она поливала в августе.
Может, и правда? Может, ей самой надоело быть злой тёткой на каждом застолье?
В субботу в двенадцать у меня была назначена приёмка в «Линии», лучшем бутике нашего города. В июле их управляющая Влада сама нашла мою «Мерку» на маркетплейсе, приехала в мастерскую, перемерила половину образцов и подписала договор поставки. Четырнадцать моделей, сорок вещей. Савелий знал только, что «какой-то магазин».
– Давай в «Линию», на Садовой, – сказала я. – Мне туда к двенадцати как раз нужно.
– Ого! – Диана сразу ожила, хлюпнула носом. – Губа не дура. Там платье от двадцати тысяч. Ну ладно, сказала – значит, сказала.
Я положила трубку и засмеялась одна на кухне. Объяснять я ничего не стала. Слова Диана не слышит, это я усвоила три года назад. Пусть увидит. Стойку, бирки, мои закрепки на манжетах. Пусть это будет мой подарок ей. В честь мира.
Суббота. Двенадцать часов. Я тогда правда думала, что мы идём мириться.
***
В «Линии» пахло новой тканью, кожей и чьими-то дорогими духами. Под ногами светлел паркет, вдоль стен висели платья на деревянных плечиках, у кассы тихо играло пианино.
– Я к Владе, – сказала я девочке-продавцу у входа. – Передайте, Генриетта пришла, по поставке.
Девочка кивнула и ушла в подсобку. Диана этого не слышала. Она уже стояла у стойки с маленькими размерами и снимала с плечиков джинсы сорок второго.
– Гета, иди сюда! – позвала она через минуту и сунула мне в руки чёрное платье. – Вот, пятьдесят второй, еле нашла. Примерь, ну ради меня. Мы ж мириться пришли.
Я посмотрела на неё. Она улыбалась, щёки розовые, глаза блестят. И я пошла в примерочную. Ради мира. Ради Савелия, который утром проводил нас до двери и сказал: «Девчонки, без глупостей».
Молния встала на рёбрах. Ткань врезалась под мышками, плечевой шов уехал на середину руки. Я потянула бегунок ещё раз и нащупала изнутри бирку. Перевернула.
Сорок шесть.
В ту же секунду штора отъехала в сторону. Диана стояла с телефоном на вытянутой руке, камера смотрела прямо на меня. За её спиной две покупательницы, обе моих лет, обернулись на шум.
– Девочки, гляньте! – Диана хохотала так, что у неё затряслась чёлка. – Я ж говорила! На тебя тут разве что мешок налезет!
Каблук застучал по паркету, звонко, весело. От её духов першило в горле. Зеркало холодило мне спину через тонкую ткань, а в отражении стояла я: красная, растерянная, в чужом платье, которое не сходится.
Значит, вот зачем был звонок. Вот зачем «выбирай куда». Не мириться она меня позвала. Она позвала меня снять, как на мне трещит по швам дорогое платье, и показать маме: я старалась, она безнадёжна.
И тут по паркету покатились колёсики.
Влада вышла из подсобки, толкая перед собой длинную стойку. На ней висела моя осень. Овсяное пальто, два платья цвета брусники, серые брюки с защипами, жакеты, кардиганы. Четырнадцать моделей, без чехлов, только что распакованные. На каждой манжете, на каждом поясе – красная закрепка.
– Генриетта Львовна, вот она, ваша «Мерка», – сказала Влада и улыбнулась. – Всё приехало, ни одной мятой вещи. Разбираем при вас? Акт я распечатала.
Диана опустила телефон. Потом подняла снова, будто не поняла, что снимает.
– Чья? – переспросила она.
– Генриетты Львовны, – Влада повернулась к ней вежливо, как к любой покупательнице. – Автор коллекции. Мы её с июля ждали. У меня мама носит пятьдесят шестой, ей три года нечего было купить в этом городе, кроме балахонов. А тут – посмотрите, как сидит.
Диана смотрела на овсяное пальто. На правую полу. На вторую красную закрепку у подола, которую я поставила той ночью. Она узнала его. Я видела, как она узнала.
Я задёрнула штору, сняла чёрное платье и вышла. Отдала его Диане в руки, аккуратно, плечиками вверх.
– Это сорок шестой, Дина. Ты знала.
Потом я сняла со стойки своё пальто и надела. Оно легло на плечи так, будто меня в него налили. Ни складки на спине, ни тяги под грудью. Четыре примерки и три бессонных вечера. Я посмотрела в зеркало и увидела женщину пятидесяти трёх лет, крупную, в хорошем пальто. И мне она понравилась.
– Ой, это же «Мерка»! – одна из покупательниц шагнула к стойке. – Я у вас на маркетплейсе платье брала, третий год ношу. Там в отзывах все про красную ниточку пишут. Это вы шьёте? А пятьдесят восьмой будет?
– Будет, – ответила я. – Во всех моделях до шестьдесят четвёртого.
Вторая уже снимала с плечиков брусничное платье. Влада доставала из кармана сантиметровую ленту.
Я повернулась к Диане. Камера у неё всё ещё горела красной точкой.
– Не выключай, – сказала я. – Маме перешли. Она давно спрашивала, чем я занимаюсь.
Диана опустила руку. Каблук молчал.
– Ты это специально, – выдохнула она. – Ты меня сюда специально притащила.
– Я тебя сюда привела, чтобы показать. Хотела, чтобы это был мой подарок тебе. В честь мира. Ты успела первой, – я подождала секунду. – И ещё. Про мой размер при мне больше ни слова. Ни за столом, ни в чате. Это мой размер. На нём держится всё, что здесь висит.
Она ничего не ответила. Положила чёрное платье на банкетку, взяла свою сумку и вышла. Колокольчик над дверью звякнул тонко и коротко.
Я подписала акт на кассе. Сорок вещей, четырнадцать моделей, моя подпись и печать ИП. Ручка оказалась холодной и тяжёлой, а Влада принесла мне кофе в бумажном стаканчике. Горький, без сахара, самый вкусный за этот год.
***
Первая партия ушла за шестнадцать дней. Влада позвонила в начале октября и заказала ещё шестьдесят вещей, а заодно весеннюю капсулу. Видео из примерочной Диана маме так и не переслала. Зато бутик выложил у себя в канале фото: я у стойки, в овсяном пальто. Савелий распечатал его и повесил на холодильник. Теперь всем рассказывает, что жена у него модельер. Я поправляю: закройщица. Он машет рукой.
Валентина Ильинична позвонила сама, впервые за четыре года. Попросила пальто, тёмное, на её размер. «Как в магазине, Геточка. С ниточкой».
Диана на воскресных обедах про размеры молчит. Мы здороваемся, передаём друг другу хлеб и солонку. Подругами мы не стали. Но и смеха за моей спиной больше нет, а мне этого достаточно.
Себе я сшила бордовое платье. По фигуре, с поясом на талии, которую я столько лет прятала в сером и широком. Надеваю его без всякого повода.
Новую партию я вожу в «Линию» в холщовых мешках с оттиском «Мерка». Влада каждый раз встречает меня у дверей и смеётся:
– Ну что, Генриетта Львовна, мешок налез?
Налез. Шестьдесят вещей. И в каждой – красная закрепка, пять стежков.
