— Галь, ты только не обижайся. Подарков не жди.
Это первое, что я услышала в трубке в среду вечером. Не «привет», не «как дела». Сразу к делу — сестра мужа, Люба, она всегда так. Считает, что предупредить заранее — это уже почти вежливость.
— В смысле не ждать?
— Ну а ты сама посчитай. Билеты на четверых — двадцать восемь тысяч в одну сторону. Плюс обратно. Плюс такси от вокзала. Наш приезд — это и есть подарок, Галочка. Дорога-то дорогая.
Я стояла у плиты с выключенным огнём и очень внимательно слушала, как капает из крана. Надо прокладку менять. Второй месяц надо.
— Люба. А я вас звала?
— Так пятьдесят пять же! Круглая дата! Мы что, чужие?
Вот оно. Ключевое слово нашей семьи за двадцать шесть лет. «Чужие». Точнее — «не чужие». За этим всегда что-то следует, и это что-то всегда стоит денег.
— Люба, я думала посидеть с Витей и с Дашкой. Втроём.
— Втроём? На пятьдесят пять? Галя, да ты что. Люди же спросят. Мать вон уже сумку собрала.
Расклад такой, чтобы вы понимали, о чём речь.
Мне пятьдесят пять в августе. Живу с мужем в Королёве, двушка, сорок девять метров, наша, выплаченная — двенадцать лет тянули. Я старшая медсестра в поликлинике, Витя — наладчик на производстве. Дочка Даша в Балашихе, замужем, работает.
Родня — вся Витина. Его мать Зинаида Семёновна, восемьдесят один год, живёт в Клину у младшей дочери. Люба — та самая, что звонила. Её муж Толик. Их сын Егор, двадцать шесть, и невестка Егора, Кристина, с малышом.
Витина родня меня приняла по формуле: «Галя у нас хорошая, Галя всё сделает». Двадцать шесть лет я и делала. Новый год — у нас. Поминки — у нас. Егор поступал в институт — жил у нас три месяца, я его кормила и стирала за ним, и его мать ни разу не привезла даже пакета сахара, зато рассказывала всем, что «Галочка нам как родная, она сама рада».
И вот что интересно. Подарки в этой семье существуют. Существуют, и очень хорошие. Любе на пятьдесят собирали всей роднёй и купили ей мультиварку с блендером и золотую цепочку. Зинаиде Семёновне на восемьдесят — Витя с Толиком скинулись на телевизор, и Витина доля была шестьдесят процентов, потому что «у вас же зарплаты московские». Егору на свадьбу мы дали сто тысяч. Переводом, я помню день, помню, как считала.
А Гале — приезд. Дорога дорогая.
Я положила трубку и пошла к Вите. Он сидел в комнате, ковырялся в каком-то своём проводе.
— Витя. Твоя сестра звонила.
— Ну?
— Они едут. Шестеро. На мой день рождения. И сразу сказали, что подарков не будет, потому что билеты дорогие.
Витя отложил провод. Я на него смотрела и, честно говоря, ждала чего угодно.
— Шестеро? — сказал он. — А спать где?
— Вот я тоже подумала — про спать.
— Мать на диване, Люба с Толиком в комнате, а мы?
— А мы, Витенька, судя по всему, на коврике в коридоре. Как хорошие люди.
Он потёр лицо ладонью. Витя у меня не скандальный. Он из тех мужчин, которые двадцать лет надеются, что оно само как-нибудь.
— Галь, ну мать старая. Она правда хочет тебя увидеть.
— Витя, твоя мать хочет увидеть стол. Меня она видела в июне, когда я её к кардиологу возила. Два раза. На своей машине, со своими отгулами.
— Ну ты чего сразу.
— Я не сразу. Я ровно через двадцать шесть лет.
Второй звонок был в пятницу, от свекрови. Зинаида Семёновна начала с главного:
— Галина. Мне Люба сказала, ты недовольная.
— Я не недовольная, Зинаида Семёновна. Я удивлённая.
— Чем же?
— Тем, что мне заранее объявили, что подарка не будет. Я как-то думала, что про подарки вообще не объявляют.
Она помолчала. И сказала фразу, которую я потом неделю крутила в голове:
— А что тебе дарить? У тебя же всё есть.
— У меня есть всё, а у Любы не было мультиварки?
— Люба живёт скромно!
— Зинаида Семёновна, Люба летом ездила в Сочи. Я в отпуске окна мыла.
— Ты сама виноватая, что не ездишь. Тебе никто не запрещает.
И вот тут я поняла, что спорить бессмысленно. В этой системе у меня одна роль, и она не обсуждается.
— Ладно, — сказала я. — Приезжайте.
— Вот. Умница. Я торт привезу.
— Спасибо.
Торта потом не было, если кому интересно. Забыли в электричке. Ну, так было сказано.
Я села на кухне и достала телефон. Позвонила Даше.
— Дашуль, у нас гости на мой день рождения. Шесть человек.
— Мам. Скажи «нет».
— Не могу. Бабушка уже сумку собрала. Ты же понимаешь, что будет, если я скажу «нет». Мне это «нет» дороже выйдет, чем накрыть стол.
— Мам, тебе пятьдесят пять. Ты вообще хоть раз в жизни праздновала как ты хочешь?
Я задумалась. Правда задумалась, стала вспоминать.
— В сорок. Мы с тобой в кафе ходили, ты мне шарф подарила, синий.
— А в сорок пять?
— В сорок пять были поминки по дяде Коле. Перенесли на неделю, а потом уже как-то не до того.
— А в пятьдесят?
— В пятьдесят приезжали Люба с Толиком.
— И что подарили?
— Пакет яблок и сковородку. Сковородка была не новая, Люба сказала — «нам не подошла по диаметру».
Даша замолчала на той стороне так выразительно, что я услышала.
— Мам. А давай так. Пусть приезжают. Но праздник будет твой.
— Это как?
— А вот подумай. Ты им не отказываешь. Ты просто перестаёшь работать бесплатно.
Ночью я не спала и придумала.
Не месть. Я не мстительная, мне пятьдесят пять, у меня на мелкую войну нет ни времени, ни сил. Я придумала другое: сделать всё честно. По-настоящему честно. Так, как это выглядело бы, если бы я не была Галей, которая всё сделает.
Утром я взяла лист А4, ручку и села писать.
Пункт первый. Стол.
Раньше я делала так: брала два дня отгула, закупалась на восемь тысяч, готовила с шести утра, потом мыла посуду до полуночи, а на следующий день лежала. Это называлось «Галочка, у тебя золотые руки».
Теперь будет иначе.
Я позвонила в кафе через дорогу от нас — там раньше столовая была, теперь нормальное место, на сорок посадочных. Поговорила с администратором, девочка Настя.
— Юбилей? Поздравляем. На сколько человек?
— На девять. Мне бы банкетное меню самое простое.
— Тысяча восемьсот с человека — горячее, салаты, нарезка, чай. Напитки свои можно, пробковый сбор триста рублей.
Я посчитала. Шестнадцать двести. Чуть больше, чем я тратила на закупку — но без двух дней на ногах, без посуды и без мытья полов после.
— Беру. Только, Настя, у меня вопрос. Можно сделать так, чтобы каждый платил за себя?
— Конечно. Раздельный счёт делаем, это нормально. Вы только заранее скажите, я официанту передам.
Я положила трубку и минуты три сидела просто так. Знаете это ощущение, когда сделал что-то совершенно обычное — а внутри как будто в лотерею выиграл?
Пункт второй. Ночлег.
У нас двушка. Шесть человек в неё влезают только если считать людей не людьми, а вещами. Я открыла карты и нашла гостиницу в двадцати минутах пешком. Двухместный номер — три четыреста за ночь. Есть семейный, с детской кроваткой — четыре восемьсот.
Записала телефон.
Пункт третий — самый трудный.
Я написала на листе: «Сказать заранее». И подчеркнула два раза.
Потому что весь фокус в этом. Не в том, чтобы устроить им сюрприз в день приезда, — это была бы гадость, а я не хочу быть гадостью. А в том, чтобы объявить условия ровно так, как они объявили мне свои. Спокойным голосом. С цифрами. Заранее.
Позвонила Любе в воскресенье, в обед.
— Люба, привет. По поводу дня рождения.
— О, Галочка! Мы приедем восемнадцатого утром, в семь двадцать поезд.
— Отлично. Значит, слушай, я всё организовала.
— Ой, а что организовывать, ты всегда так хорошо готовишь.
— Готовить не буду. Я забронировала кафе. «Верба», через дорогу от нас, в два часа, столик на девять человек.
Пауза. Короткая, но я её услышала.
— Кафе? Галя, зачем? Дома же дешевле.
— Дома дешевле для вас. Для меня дороже: два отгула, закупка и потом двое суток спина. Мне пятьдесят пять, Люба. Я хочу на своём юбилее сидеть, а не бегать с подносами.
— Ну ладно… А сколько там с человека?
— Тысяча восемьсот. Меню я уже выбрала, простое, но всё хорошее. И счёт будет раздельный — каждый платит за себя.
Тишина стала другого качества. Плотная такая.
— Как — за себя?
— Люба, ну ты же сама объяснила. Дорога дорогая. Я не хочу, чтобы вы ещё и на подарок тратились, и на стол. Поэтому подарка не надо, я не обижусь, ты меня заранее предупредила — спасибо. А за себя каждый заплатит, это же честно.
— Галя, но это твой день рождения!
— Именно. Мой. Значит, я за себя и плачу. И за Витю. И за Дашу с мужем — это я сама так решила, они мои гости.
— А мы кто?!
— А вы гости, которые приехали сами, — сказала я как можно мягче. — Ты же так и сформулировала: ваш приезд — это подарок. Я приняла. Подарок принят, Люба. Просто он не включает обед.
Через двадцать минут позвонил Толик. Толик у нас мужчина решительный, он в разговоре сразу берёт быка за рога, только быка обычно чужого.
— Галина, что за цирк?
— Здравствуй, Толик.
— Ты нас в кафе за наши деньги приглашаешь?
— Я вас никуда не приглашала. Вы сами сообщили, что едете. Я нашла место, где мы все поместимся, потому что в моей квартире девять человек не сядут.
— Мы бы и на кухне посидели!
— Толик, на моей кухне шесть квадратов. Там четыре человека стоя.
— Раньше как-то садились!
— Раньше садились по очереди, а я подавала. Больше не хочу.
Он задышал в трубку.
— И ночевать, я так понимаю, тоже не пустишь?
— Мать пущу. Зинаида Семёновна ляжет в комнате, на нормальной кровати, я всё перестелю. А вас — нет. Вас четверо, Толик, плюс маленький. Я посмотрела гостиницу «Спутник», это двадцать минут пешком. Двухместный — три четыреста. Для Егора с Кристиной есть номер с детской кроваткой, четыре восемьсот.
— У нас таких денег нет!
— Толик. Вы на билеты потратили пятьдесят шесть тысяч в обе стороны — ты сам эту цифру Любе назвал. Значит, деньги есть. Просто вы их распределили так, что ночлег и еда — за мой счёт. Я убираю из вашего расчёта одну строчку, вот и всё.
— Какую строчку?
— Меня, — сказала я.
Дальше было, как я и ждала. Свекровь.
— Галина! Ты совсем стыд потеряла!
— Зинаида Семёновна, я вас жду, у вас будет своя кровать и я вас сама встречу на вокзале.
— Ты родню в гостиницу выселяешь! Люба плачет!
— Зинаида Семёновна, Люба плакала в две тысячи восемнадцатом, когда ей не хватило на путёвку, и Витя доложил тридцать тысяч. Мы их не увидели.
— Он брат! Брат должен!
— А я не брат. Я Галя. Мне двадцать шесть лет никто ничего не должен, и меня это как-то устраивало, пока мне не объявили, что и подарок теперь тоже мой собственный приезд к самой себе.
— Да что тебе этот подарок! Тебе денег жалко?
— Мне не денег жалко, — я села на табуретку, потому что разговор шёл долгий. — Мне себя жалко, Зинаида Семёновна. Первый раз в жизни. Вот сижу и жалею.
Она бросила трубку.
Витя стоял в дверях и слушал. Он всё слышал, от начала.
— Галь.
— Что, Витя. Скажи, что я неправа. Только цифрами скажи, не словами «мать старая».
Он сел напротив. Помолчал. И сказал такое, чего я от него двадцать шесть лет не слышала:
— Я Любе тридцатку тогда дал без тебя. Я не говорил. Ты потом спрашивала, куда премия ушла, а я сказал — на зимние шины.
— Я знаю, Витя.
— Откуда?
— Витя, я медсестра. Я по лицу вижу, кто врёт про таблетки. А тут родной муж про шины.
Он усмехнулся, но невесело.
— Ты чего тогда не сказала?
— А смысл? Ты бы всё равно дал. Ты бы просто врал лучше.
Он долго рассматривал столешницу. Потом:
— Ладно. Я матери сам позвоню. И Любе.
— Не надо.
— Надо. Двадцать шесть лет не надо было, а теперь надо.
Он звонил из комнаты, но у нас двушка, и я слышала обрывками. Голос у него был странный — не громкий, а какой-то вязкий, как будто он говорил через силу, но не останавливался.
— Мам, нет. Нет, мам. Галя правильно говорит… Мам, я тебе один вопрос задам. Что вы Гале подарили на пятьдесят? Нет, не «мы приезжали». Что подарили? Сковородку, мам. Бэ-у… Да мне и сейчас неудобно, я тогда промолчал…
Потом он сидел минут десять один. Я не заходила.
Восемнадцатого утром я встретила свекровь на вокзале. Сама, на машине, в шесть пятьдесят.
Она вышла из вагона маленькая, в бежевой кофте, с той самой сумкой. Обиженная до костей — это было видно с двадцати метров.
— Здравствуйте, Зинаида Семёновна. Давайте сумку.
— Сама донесу.
— Она у вас килограммов семь. Вам нельзя семь.
Донесла я. Она в машине молчала до Ярославского шоссе, а потом не выдержала:
— Они в гостиницу поехали. Все четверо. С ребёнком.
— Я знаю. Я им бронь помогала оформлять, Кристине по телефону объясняла, как в приложении оплатить.
— И тебе не стыдно?
— Нет.
— Совсем не стыдно?
— Зинаида Семёновна, — я на светофоре повернулась к ней. — Мне стыдно за другое. Мне стыдно, что я двадцать шесть лет была удобной. Вот это стыдно, да. А гостиница — это не стыдно, это гостиница.
Она отвернулась. И вдруг сказала:
— Люба ночью мне говорила — «мы с Галей больше не родня».
— Люба погорячилась.
— Она не погорячилась. Она посчитала.
Я это запомнила. «Она посчитала». Восемьдесят один год, а формулирует точнее всех.
Кафе оказалось лучше, чем я думала. Светлый зал, скатерти нормальные, Настя нас посадила у стены, где потише.
Пришли все. Любопытство сильнее принципов — это я знала.
Люба вошла первой, оглядела зал, как ревизор, и сказала:
— Ну, шикуешь.
— Тысяча восемьсот с человека, Люба. Это не шик, это обед.
Егор с Кристиной сели рядом со мной. Кристина держала малыша и выглядела так, как выглядят все молодые мамы после ночного поезда.
— Тётя Галя, а вы не сердитесь? — тихо спросила она. — Нам правда удобнее в гостинице было, честно. Мы там выспались первый раз за месяц. У вас бы Тимоша всех поднял в пять утра.
— Не сержусь, Кристинка. Ешь.
Толик изучал меню, хотя оно было банкетное, всё одинаковое.
— А выпить?
— Своё принесли? Пробковый сбор триста рублей. Не принесли — вон в баре, по меню.
— Триста рублей за то, что я свою бутылку открыл?!
— Толик, это правила кафе, не мои.
Зинаида Семёновна сидела прямо, как в поликлинике в очереди. Ничего не говорила. Ела суп.
А потом Даша встала.
Я даже не знала, что она собирается. Она встала с бокалом сока — за рулём была — и сказала:
— Я хочу за маму. Маме сегодня пятьдесят пять. Я хочу сказать, что это первый её день рождения за пятнадцать лет, который она не готовила сама. Вот сидит и ничего не делает. Мам, у тебя лицо другое, ты знаешь?
Я не знала, куда смотреть.
— И второе, — сказала Даша. — Я хочу подарок вручить. Мы с Сашей.
Положила передо мной конверт.
— Это на прокладку в кране? — спросила я, потому что надо было что-то сказать.
— Это на путёвку. Крым, сентябрь, семь дней. Мам, ты за двадцать лет была в отпуске четыре раза, и три из них — у бабушки в Клину помогать с картошкой.
Я открыла конверт, там была распечатка брони и приписка Дашкиным почерком: «Мам, всё оплачено. Только попробуй сдать».
Вот тут у меня всё и поплыло. Я сидела и вытирала лицо салфеткой из кафе, а через стол на меня смотрели шесть человек, которые приехали за мой счёт.
Люба кашлянула и сказала:
— Ну вот, у Дашки деньги есть, а у нас нету.
— Люба, — сказала Даша спокойно, — у вас Егор в прошлом месяце машину купил. Вы фотографии присылали.
— Так это Егор!
— А я Даша. Я тоже дочь. Только я подарила маме отпуск, а вы подарили маме девять грязных тарелок. Раньше подарили бы. Сегодня, спасибо тёте Гале, тарелки казённые.
Толик засмеялся. Неожиданно, коротко, и сразу закрылся меню.
Расчёт был отдельным номером программы.
Настя подошла с терминалом и сказала ровно то, что я просила:
— У нас раздельный счёт. Считаю по местам?
Витя расплатился за нас троих — за меня, за себя и за мать. Даша с мужем — за себя. Егор достал телефон и заплатил за себя, за Кристину и, помявшись, за родителей тоже. Люба сделала вид, что не заметила. Толик тоже.
Егор потом вышел со мной в тамбур, где вешалки.
— Тётя Галя. Я вам хотел сказать.
— Говори.
— Я у вас три месяца жил, когда поступал. Я тогда не понимал ничего, мне девятнадцать было. Я сейчас как вспомню — вы мне каждое утро завтрак делали. А мать мне в трубку говорила: «Не переживай, Галя рада, ей всё равно делать нечего».
— Ей так удобнее было думать.
— Я вам переведу. Не за обед, а вообще.
— Не надо, Егорка.
— Надо.
— Не надо. Ты мне сейчас сказал — этого достаточно. Мне, знаешь, за двадцать шесть лет никто ни разу не сказал «спасибо» вот так, чтобы я поверила.
Он покивал. И добавил:
— Мы с Кристиной в следующий раз в гостинице остановимся. Сами. И вас в кафе позовём.
Уехали двадцатого. Я предложила проводить, Люба отказалась:
— Такси вызовем. У нас деньги есть, — сказала с нажимом.
— Хорошо.
— Галя, ты хоть понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я перестала быть бесплатной, Люба.
— Ты семью развалила!
— Люба, семья, которая разваливается от тысячи восьмисот рублей, — это не семья, это столовая.
Она поджала губы и потащила чемодан к лифту.
А Зинаида Семёновна осталась ещё на два дня. Сама попросила.
Мы с ней сидели вечером на кухне, и она вдруг заговорила — тем голосом, каким восьмидесятилетние говорят правду, потому что времени уже жалко.
— Галина. Я тебе плохо делала.
— Зинаида Семёновна, давайте не будем.
— Будем. Мне восемьдесят один. Я тебя двадцать шесть лет считала за прислугу. Я не нарочно, я просто привыкла. Ты приходила и всё делала, я и решила, что тебе это в радость.
— А вы не спрашивали.
— Не спрашивала, — согласилась она. — Ни разу. Знаешь, что самое противное? Я и про себя так же жила. Мне тоже никто не дарил. Я тоже всё сама. Я, наверное, злилась, что ты вот сидишь и… а потом ты сидеть перестала, ты тоже всё сама. И вроде правильно всё.
— Зинаида Семёновна, а вам что подарить хотелось? Тогда, в молодости?
Она задумалась. Долго.
— Чтобы кто-нибудь один раз сказал: Зина, отдохни, я сама.
— Хотите, я вам скажу?
— Так мне уже поздно, я и так лежу целыми днями.
— Тогда просто посидите. Я чайник поставлю.
Отчёт по родне, чтобы вопросов не осталось.
Люба не звонит четыре месяца. Через Егора передала, что «Галя стала чужая». Я передала обратно, что дверь открыта, а гостиница — двадцать минут пешком, и там неплохо.
Толик звонил один раз. По делу: спрашивал про врача для матери, к какому кардиологу записать. Я записала, объяснила, скинула адрес. Он сказал «спасибо» и потом ещё, отдельно: «Галь, ты тогда правильно сделала. Мне Люба голову три дня пилила, а я, если честно, впервые в жизни на юбилее поел спокойно, а не бегал с табуретками».
Егор с Кристиной приезжали в ноябре. Жили в гостинице, две ночи, сами оплатили. Привезли Тимошу, и я его два дня носила по квартире, и он мне все шкафы открыл. Мы ходили в то же кафе, платил Егор, я спорила, он не дал.
Свекровь звонит по субботам. Не жаловаться. Просто поговорить — это новое, я к этому до сих пор привыкаю.
А Витя. Витя в октябре сделал две вещи. Починил кран — сам, без напоминаний, купил прокладку и набор ключей. И второе: сказал, что на его шестьдесят никто никуда не поедет, мы с ним вдвоём уедем в санаторий, он уже смотрел.
В Крыму я была. Семь дней, сентябрь, вода тёплая, людей мало. Я первые два дня не знала, что делать с руками. Правда не знала — сидела и ловила себя на том, что прикидываю, кого надо накормить.
На третий день перестала.
Дашка звонила каждый вечер и спрашивала одно и то же:
— Мам, ты лежишь?
— Лежу.
— Врёшь.
— Дашка, ну я чуть-чуть постирала.
— Мама!
— Всё, всё. Лежу.
А в ноябре, когда Егор с Кристиной уже уехали, я нашла на полке в прихожей открытку. Детскую, с наклейками, кривыми буквами явно под диктовку: «Бабе Гале от Тимоши. Спасибо что вы есть».
Он ещё не говорит толком, ему год и три. Писала Кристина, понятно.
Я эту открытку поставила на полку и стою иногда рядом. Двадцать шесть лет мне никто не дарил ничего, кроме бывшей сковородки, — а тут открытка за девяносто рублей, и я над ней стою.
Витя как-то прошёл мимо, посмотрел:
— Галь, ты чего?
— Ничего. Читаю.
— Ты её сто раз прочитала.
— Ну и сто первый прочитаю. Мне можно, Витя. Мне пятьдесят пять.
