Телефон зазвонил, когда я уже собиралась выключать свет на кухне. На экране высветилось мамино имя. Я посмотрела на часы: без десяти восемь. Обычно мама звонила раньше, сразу после вечерних новостей, а сегодня, видимо, задержалась с делами.
— Юль, ты не спишь?
— Нет, мам. Что случилось?
— Да ничего особенного. Только у меня калитка совсем перекосилась. Сегодня сосед заходил, помог открыть, а закрыть уже не смог. Пришлось верёвкой к столбу привязывать.
Я присела на край стула.
— А ты сама её не трогала?
— Да куда мне её трогать? Она тяжёлая. Я только верёвку подтянула, чтобы куры не выбежали.
Маме было восемьдесят два. Она жила одна в старом доме на окраине посёлка. Когда-то там был большой двор, сарай, огород и две яблони. Теперь огород постепенно зарастал, сарай требовал ремонта, а мама всё ещё пыталась справляться со всем сама.
— Завтра после работы приеду, — сказала я. — Посмотрю, что там можно сделать.
— Не надо, Юля. У тебя и так забот хватает. Я к соседке схожу, попрошу, чтобы посмотрела.
— Мам, какая соседка? Она сама еле ходит.
— Ну, значит, подожду. Ничего со мной не случится.
Я уже хотела ответить, но мама вдруг добавила:
— Только ты Славе не говори. Он опять будет недоволен.
Я замолчала.
Слава сидел в комнате, смотрел телевизор. Дверь была открыта, и я понимала, что он слышит каждое слово.
— Ладно, мам. Спокойной ночи.
Я положила телефон на стол.
— Опять к матери собралась? — спросил муж.
Он даже не повернул головы. На экране кто-то рассказывал о строительстве нового торгового центра.
— У неё калитка сломалась. Надо посмотреть.
— У неё каждый день что-нибудь ломается.
— Не каждый день.
— То забор, то сарай, то печка, то теперь калитка. Может, уже пора признать, что она одна не справляется?
— Я поэтому и езжу.
Слава убавил звук телевизора.
— А я, значит, должен каждые выходные сидеть один?
Я посмотрела на него. Мы прожили вместе тридцать шесть лет. За это время я научилась определять его настроение по тому, как он ставит чашку на стол, как снимает куртку и как долго молчит перед ответом.
Сейчас чашка стояла перед ним нетронутая. Значит, разговор предстоял долгий.
— Я не каждую неделю езжу, — сказала я. — Иногда пропускаю. В прошлом месяце две недели не была.
— Большое достижение.
— Слава, я не на прогулку катаюсь. Маме восемьдесят два года.
— А мне сколько? Я тоже не мальчик. У меня работа, заказы, спина болит. Я в субботу хотел заняться балконом, а ты опять исчезнешь.
— Так я могу вернуться в воскресенье вечером.
— Мне не нужна жена, которая приезжает домой переночевать.
Он сказал это спокойно, почти буднично. Именно поэтому мне стало обидно. Словно все мои годы рядом с ним, вся работа, заботы и общая жизнь вдруг уместились в одну фразу.
— Ты ведь знаешь, что маме больше не к кому обратиться.
— Пусть продаёт дом.
— Она не хочет.
— Тогда пусть нанимает людей.
— На какую пенсию, Слава? Ты видел, сколько сейчас стоит даже простая работа?
Он поднялся с дивана, взял пульт и выключил телевизор.
— Юля, я тебе уже говорил. Мне надоело. Ты каждый раз ставишь её интересы выше наших.
— А что именно я ставлю выше? Поездку к матери на два дня?
— Не только поездку. Ты всё время мыслями там. То продукты ей купи, то лекарства закажи, то снег почисти. Я вообще не понимаю, зачем она держится за этот дом.
— Потому что там прожила всю жизнь.
— Вот пусть и живёт. Только без твоего постоянного участия.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость.
— А если бы это была твоя мама?
Слава посмотрел на меня так, будто я задала совершенно глупый вопрос.
— Моей мамы давно нет.
— Я знаю. Но если бы она была жива?
— Не надо переводить разговор.
Он вернулся к телевизору, а я осталась стоять посреди комнаты.
На следующий день я всё-таки поехала к маме. Взяла продукты, лекарства и небольшую сумку с инструментами, которую держала в кладовке. Слава не попрощался. Когда я уходила, он сидел на кухне и листал телефон.
Калитка действительно перекосилась. Нижняя петля почти выскочила из деревянного столба, а сама створка просела и цеплялась за землю. Я попробовала приподнять её, но одной рукой удержать тяжёлую конструкцию и одновременно поправить петлю не получилось.
— Мам, надо столб менять, — сказала я.
— Да какой столб? Подложим что-нибудь, и хватит.
— Он сгнил внизу.
— Ничего, постоит ещё.
Я осмотрела забор. Несколько досок держались на одном гвозде, возле сарая просела крыша, а на крыльце разболталась ступенька.
— Ты почему мне раньше не сказала?
— А зачем? Ты бы опять приехала, Слава бы опять сердился. Мне от этого только хуже.
Я присела рядом с мамой на скамейку.
— Мам, ты не должна скрывать от меня, если тебе нужна помощь.
— А ты не должна из-за меня с мужем ругаться.
Я ничего не ответила.
Мы прожили с ней всю мою жизнь. Она никогда не умела просить. Когда отец ушёл из семьи, мне было шестнадцать. Мама тогда работала в школьной столовой, а по вечерам подрабатывала уборщицей в клубе. Я помню, как она возвращалась домой поздно, снимала сапоги у порога и ещё долго сидела на кухне, прежде чем лечь спать.
Ни разу она не сказала, что ей тяжело. Даже когда заболела и несколько дней не могла подняться с кровати, уверяла меня, что просто устала.
И теперь, в восемьдесят два, она всё ещё старалась не доставлять мне хлопот.
В тот день я поправила калитку временно, насколько смогла. Под петлю подложила металлическую пластину, закрепила расшатавшуюся доску, убрала с дорожки ветки. Но было ясно, что скоро придётся менять столб и часть забора.
Вечером я вернулась домой уставшая. Слава сидел на кухне и ужинал.
— Ну что, починила всё?
— Временно.
— Значит, скоро опять поедешь.
Я сняла куртку и повесила её в прихожей.
— Да, поеду. Надо будет менять столб.
— Я так и думал.
— Слава, я хочу попросить тебя помочь.
Он отложил вилку.
— С чем ещё?
— Посмотришь, как лучше закрепить калитку? Ты же в этом разбираешься.
Он усмехнулся.
— Я тебе уже говорил: у меня своя работа. Я не собираюсь каждую неделю ездить к твоей матери и ремонтировать её дом.
— Я не прошу каждую неделю. Один раз приехать, посмотреть.
— Нет.
Я кивнула. Почему-то именно этот короткий ответ окончательно расставил всё по местам.
— Хорошо.
Я ушла в спальню, но разговор на этом не закончился.
Через несколько минут Слава вошёл следом.
— Ты чего обиделась?
— Не обиделась.
— По лицу вижу.
— Просто поняла, что помощи просить больше не буду.
— Вот и правильно.
Он лёг на кровать, взял телефон и отвернулся к стене.
Я стояла у шкафа и смотрела на наши вещи. Его рубашки висели слева, мои платья справа. На верхней полке лежали документы, коробка с фотографиями, старые альбомы. Всё было на своих местах. Тридцать шесть лет мы жили в этой квартире, и мне казалось, что за это время научились понимать друг друга без лишних объяснений.
Но, видимо, я ошибалась.
Через неделю мама позвонила снова. На этот раз она не стала говорить о калитке.
— Юля, у меня кран на кухне капает. Вчера ещё терпимо было, а сегодня уже подставила кастрюлю.
— Я завтра приеду.
— Не надо. Я к соседке схожу, у неё зять сантехник.
— Мам, я сама могу привезти новый кран.
— Да я не про кран. Ты лучше дома побудь. Слава, наверное, устал один хозяйством заниматься.
Я закрыла глаза.
— Мама, мы взрослые люди. Я сама решу, когда мне приехать.
— Не сердись. Я же добра тебе хочу.
После разговора я долго сидела на кухне. Передо мной лежал список покупок, рядом остывал чай. Слава вошёл, заглянул в кастрюлю и спросил, почему ужин ещё не готов.
— Я сейчас сделаю.
— Ты опять с матерью разговаривала?
— Да.
— И что на этот раз?
— Кран течёт.
Он вздохнул и сел.
— Юля, я не хочу больше это обсуждать. У меня через две недели большой заказ. Нужно закончить кухню для одной семьи, потом шкафы. Я работаю без выходных, а дома тоже ничего не делается.
— Я тоже работаю, Слава.
— Но ты хотя бы не таскаешься по деревням.
Я медленно повернулась к нему.
— По каким деревням? Я езжу к своей матери.
— Не надо цепляться к словам.
— А ты не надо говорить так, будто я занимаюсь чем-то постыдным.
Он отодвинул стул.
— Всё. Хватит. В эту пятницу ты остаёшься дома.
Я посмотрела на него.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Значит, я поеду к маме.
Слава встал. Лицо у него покраснело, а голос стал тише.
— Тогда выбирай, Юля. Или ты остаёшься со мной и живёшь нормальной семейной жизнью, или собираешься и едешь к ней. Только учти: если уедешь, можешь обратно не возвращаться.
Я не сразу поняла, что он действительно произнёс это вслух.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Он ушёл в комнату и закрыл дверь.
Я осталась на кухне. В раковине стояла грязная посуда, на плите кипел суп, за окном медленно темнело. Всё было привычным, обычным, домашним. Только я вдруг почувствовала себя человеком, которому указали на дверь.
Я не плакала. Не звонила подругам, не жаловалась сестре. Просто выключила плиту и села у окна.
Вспомнила, как мы познакомились со Славой. Он тогда работал в мебельном цехе, а я только устроилась на молокозавод. Он был худой, серьёзный, с густыми волосами и большими руками. На первом свидании принёс мне букет ромашек, которые купил у бабушки возле остановки. Мы долго гуляли по набережной, а потом он проводил меня до подъезда и сказал, что хочет жениться.
Я тогда смеялась. Мне было двадцать два, и казалось, что впереди у нас целая жизнь, в которой можно всё решить вместе.
Так и было. Мы вместе покупали мебель, выбирали обои, копили на машину. Когда родилась дочь, Слава ночами вставал к ней, а я после родов долго восстанавливалась. Он никогда не был идеальным, но я считала его надёжным человеком.
Когда умерла его мать, я ездила с ним на кладбище, помогала разбирать вещи, готовила поминки. Он тогда почти не разговаривал, а я не торопила его. Думала, что так и выглядит поддержка: быть рядом, даже когда человек молчит.
Почему же теперь он не может просто понять, что мне тоже нужна возможность быть рядом с близким человеком?
Я посмотрела на часы. До первого автобуса оставалось меньше десяти часов.
В половине шестого утра я достала из шкафа большую дорожную сумку. Положила туда сменную одежду, тёплую кофту, домашние тапочки, лекарства и мамины очки, которые она оставила у нас после последнего визита.
Потом пошла в кладовку. Там лежали мои инструменты: небольшая отвёртка, пассатижи, рулетка и коробка крепежа. Я добавила их к вещам.
Слава спал. Дверь спальни была приоткрыта, из комнаты доносилось ровное дыхание.
На кухонном столе я оставила записку:
«Уехала к маме. Вернусь, когда сможем спокойно поговорить».
Я перечитала написанное, сложила записку пополам и положила возле его чашки.
Потом взяла сумку и вышла.
На улице было холодно. Ветер гнал по дороге сухие листья, возле остановки стояли два человека с пакетами. Я поставила сумку рядом и стала ждать автобус.
Впервые за много лет я уезжала не на выходные с мыслью, что в воскресенье вечером обязательно вернусь. Я не знала, сколько пробуду у мамы. Не знала, что скажет Слава, когда проснётся. И не знала, как всё сложится дальше.
Но одно я понимала точно: я больше не собиралась оправдываться за то, что хочу помочь собственной матери.
Мама встретила меня во дворе. На ней был старый шерстяной платок и тёплая жилетка, которую я привезла ей прошлой осенью.
— Юля? Ты чего так рано? Что-то случилось?
— Ничего, мам. Я на несколько дней.
Она посмотрела на сумку, потом на моё лицо.
— Со Славой поругалась?
— Поговорим потом.
Мама вздохнула, но больше не спрашивала.
Я занесла вещи в дом и первым делом осмотрела кран. Он действительно капал. Под раковиной стояла небольшая кастрюля, почти полная воды. Я перекрыла вентиль, сняла старый смеситель и поняла, что придётся ехать в магазин за новым.
— Мам, у тебя тут целая очередь дел, — сказала я.
— Да не обращай внимания. Главное, что приехала.
Мы позавтракали, потом я отправилась за краном. По дороге зашла в хозяйственный магазин, купила смеситель, уплотнитель и несколько креплений для забора.
К вечеру кран уже не капал, а калитка перестала цепляться за землю. Я убрала инструменты и пошла в дом.
Мама сидела у окна и перебирала старые фотографии.
— Смотри, — сказала она. — Это вы со Славой на свадьбе.
На снимке мы стояли возле дома. Я в белом платье, он в тёмном костюме. Рядом мама, молодая, с короткой стрижкой и огромными серьгами.
— Хорошие были, — сказала мама.
— Да.
— Славка тогда весёлый был. Всё шутил.
Я улыбнулась.
— Было дело.
Мама долго смотрела на фотографию.
— Ты не думай, Юль, я не хочу, чтобы вы из-за меня ругались. Мне много не надо. Позвонить, узнать, как дела. Иногда приехать. А то я тут с утра до вечера сама с собой разговариваю.
Я села рядом.
— Мам, я не из-за тебя уехала. Я потому что устала выбирать между вами.
— А Слава что говорит?
— Что мне надо выбрать.
Мама опустила фотографию.
— Он так сказал?
— Да.
Она долго молчала, потом убрала снимок в альбом.
— Знаешь, я ведь тоже когда-то так говорила.
— Как?
— Твоему отцу. Он всё время на работе пропадал, потом с друзьями. Я ему однажды сказала: или семья, или его компания. Он выбрал компанию. Потом и вовсе ушёл.
— Мам, это другое.
— Может, и другое. Только я теперь понимаю, что человеку нельзя всю жизнь ставить перед выбором. Но и терпеть всё подряд тоже нельзя.
Я обняла её за плечи. Она была совсем маленькая и хрупкая. Когда-то эти руки таскали мешки с картошкой, поднимали в дом дрова, стирали бельё в большом тазу. Теперь пальцы у неё дрожали, когда она пыталась вдеть нитку в иголку.
Я вдруг испугалась, что однажды приеду и не услышу её голос за дверью.
Вечером позвонил Слава.
— Ты где?
— У мамы.
— Я догадался. Ты надолго?
— Пока не знаю.
— Юля, мне завтра нужно ехать за материалом. Где мой набор ключей от машины?
— В верхнем ящике комода.
— А почему ты не сказала, что уезжаешь?
— Я оставила записку.
Он помолчал.
— Ты серьёзно собираешься там жить?
— Я приехала помочь маме.
— А мне кто поможет?
Я посмотрела на маму. Она сидела у печки и вязала носок.
— Слава, ты взрослый человек. Ты справишься с ужином и своими делами.
— То есть теперь так?
— Теперь так.
Он тяжело вздохнул.
— Ты хоть шуруповёрт мой не взяла?
Я посмотрела на инструменты возле двери.
— Нет. Взяла только свои.
— Ладно.
Он отключился.
Я положила телефон на стол и почувствовала странное облегчение. Не потому, что разговор закончился. Просто впервые за долгое время мне не пришлось объяснять очевидные вещи.
На следующий день я занялась сараем. Дверь перекосило, нижняя доска сгнила, а замок заедал. Я сняла старую петлю, но новый крепёж никак не хотел входить в дерево. Пришлось позвонить соседу, дяде Мише, который раньше работал плотником.
Он пришёл после обеда, посмотрел на дверь и покачал головой.
— Тут не петлю менять надо, Юля. Половина коробки сгнила.
— А я думала, просто поправить.
— Можно, конечно, проволокой примотать. Только до весны не дотянет.
Он помог мне снять дверь и временно закрепил её на новых досках. За работу денег не взял, только попросил маму не забыть угостить его пирогом, когда испечёт.
Вечером я сидела на крыльце и смотрела на двор. Снег ещё не выпал, но земля уже промёрзла. В окнах соседних домов зажигался свет. Мама вышла ко мне с двумя чашками чая.
— Устала?
— Немного.
— Ты ведь раньше никогда ничего такого не делала.
— Значит, научусь.
Она улыбнулась.
— Упрямая ты у меня.
— В тебя.
Мы сидели молча. Потом мама вдруг сказала:
— Слава-то всё-таки хороший мастер. Помнишь, как он нам шкаф в коридоре сделал? Я тогда всем показывала.
— Помню.
— Может, он просто не умеет с людьми разговаривать.
— Мам, не оправдывай его.
— Я не оправдываю. Просто говорю, что люди иногда обижаются на такое, чего мы даже не замечаем.
Я посмотрела на неё.
— Ты что-то хочешь мне сказать?
Мама покачала головой.
— Нет. Просто вспомнила кое-что.
Но объяснять не стала.
На третий день Слава позвонил сам.
— Ты когда домой?
— Не знаю.
— У меня в субботу заказчик приедет. Нужно кое-что согласовать. Ты же обещала приготовить мясо и салат.
— Слава, я сейчас у мамы.
— Я помню. Но ты могла бы хотя бы подумать обо мне.
— Я думаю о тебе. Но сейчас я не могу приехать.
Он замолчал.
— Ты изменилась, Юля.
— Наверное.
— Раньше ты так не делала.
— Раньше я думала, что если буду всё сглаживать, то мы никогда не поссоримся.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что молчание не всегда помогает.
Он отключился без прощания.
Я убрала телефон в карман и пошла к сараю. Мне нужно было закончить работу с дверью до темноты.
К вечеру я устала так, что едва держала кружку. Мама настояла, чтобы я поела, потом уложила меня спать в своей комнате, а сама осталась на кухне смотреть телевизор.
Ночью я проснулась от стука. Сначала подумала, что показалось. Потом услышала ещё раз — кто-то стучал в калитку.
Я накинула халат и выглянула в окно.
Во дворе стояла машина Славы.
Я не сразу поверила своим глазам. Он вышел из автомобиля, открыл багажник и достал длинную сумку с инструментами.
Я вышла на крыльцо.
— Ты чего приехал?
— Посмотреть, что у вас тут творится.
Он говорил резко, но смотрел не на меня, а на дверь сарая.
— Уже поздно, — сказала я. — Мама спит.
— Я не к ней. Мне надо кое-что проверить.
Он прошёл мимо меня и остановился возле калитки. Поднял створку, проверил петлю, покачал.
— Кто делал?
— Я и дядя Миша.
— Понятно.
Он присел, посмотрел на крепление и провёл пальцем по металлической пластине.
— Так надолго не хватит. Тут надо нормальную опору ставить.
— Я знаю.
Слава выпрямился.
— А сарай кто разбирал?
— Я.
— Зачем?
— Дверь заклинило.
Он открыл её, осмотрел новые доски и молча кивнул.
— Неплохо.
Это было первое доброе слово, которое я услышала от него за несколько дней.
— Спасибо.
Он поставил сумку на землю.
— Где у вас тут можно руки помыть?
— В доме.
Мы вошли в кухню. Мама уже проснулась и сидела у стола в халате.
— Здравствуй, Вячеслав, — сказала она.
— Здравствуйте, Ефросинья Ивановна.
Он снял куртку и повесил на спинку стула.
— Чай будете? — спросила мама.
— Если не трудно.
Мама поставила чайник. Я смотрела на них и не понимала, что происходит. Слава приехал ночью, без предупреждения, с инструментами. Но ни слова не сказал о том, что хочет, чтобы я вернулась.
Он пил чай, смотрел в окно и время от времени поглядывал на старую фотографию, стоявшую на полке.
— Вы давно тут живёте? — спросил он вдруг у мамы.
— Сорок лет будет.
— Дом крепкий.
— Был крепкий, пока я молодая была.
Слава кивнул.
— Участок хороший. Только забор надо менять.
— Да я знаю, сынок.
Мама сказала это так просто, будто они разговаривали каждый день. Слава поднял глаза, но ничего не ответил.
Потом он вышел во двор и начал доставать инструменты.
— Ты что делаешь? — спросила я.
— Калитку смотреть приехал. Не мешай.
Я вышла следом.
Он снял старую створку, проверил столб и долго изучал место, где крепилась нижняя петля.
— Здесь древесина уже рыхлая. Надо менять нижнюю часть столба.
— Я так и думала.
— Ты не думала. Ты пыталась прикрутить петлю к трухе.
Я хотела возразить, но передумала.
Слава работал молча. Я подавала ему инструменты, придерживала створку, убирала старые гвозди. В какой-то момент он попросил рулетку.
— Держи.
Он измерил расстояние между столбами, записал цифры на обрывке картона.
— Завтра надо привезти брус.
— Ты завтра приедешь?
— А как ты думаешь? Само оно не починится.
Он произнёс это так, словно речь шла о совершенно обычном деле.
Я стояла рядом и не знала, что сказать.
Утром Слава уехал в районный центр за материалом. Мама приготовила ему завтрак, но он отказался, сославшись на то, что торопится.
— Вернётся, — сказала мама, когда машина скрылась за поворотом.
— Откуда ты знаешь?
— Инструменты оставил.
Я посмотрела на сумку, стоявшую возле сарая.
— Может, забыл.
— Вячеслав ничего не забывает.
Мы позавтракали, потом я помогла маме перебрать лекарства. После обеда Слава действительно вернулся. В кузове лежали брус, доски и несколько металлических уголков.
Он выгрузил всё во дворе и сразу принялся за работу.
— Юля, держи этот край.
Я взялась за брус.
— Выше.
Я подняла.
— Теперь ровно.
Он приложил уровень, поправил конструкцию и закрепил её длинными саморезами.
Работали мы почти до вечера. Слава не разговаривал о нашей ссоре, я тоже не начинала. Но я заметила, что он несколько раз заходил в дом, чтобы спросить у мамы, не холодно ли ей и не нужно ли принести дров.
Мама отвечала коротко, но каждый раз ставила перед ним чашку чая.
Когда калитка наконец встала на место, Слава несколько раз открыл и закрыл её.
— Теперь нормально.
Мама вышла во двор, опираясь на палку.
— Хорошо сделал, Вячеслав. Спасибо.
Он снял перчатки.
— Да ладно.
Мама посмотрела на него, потом на меня.
— А ведь я тебе когда-то обещала, что ты ещё будешь у нас работать.
Слава застыл.
— Что?
— На свадьбе. Помнишь? Я тогда сказала, что теперь у меня будет кому забор чинить.
Он медленно повернулся к ней.
— Помню.
Мама опустила глаза.
— Я тогда не подумала, как это прозвучит. Все смеялись, а я тоже смеялась. Мне казалось, что шучу. А ты после этого ко мне почти не приезжал.
Я почувствовала, как у меня похолодели руки.
— Слава, ты из-за этого?
Он ничего не ответил.
Мама продолжила:
— Я тогда злая была. Твой отец меня бросил, Юльку одну поднимала, всё сама делала. И мне казалось, что все мужики одинаковые. Вот и ляпнула. Прости меня, если можешь.
Слава долго смотрел на неё.
— Мне двадцать пять было, — сказал он наконец. — Я только женился. Хотел, чтобы меня уважали. А вы при всех сказали, что я теперь вам работником буду.
— Я не хотела тебя унизить.
— А я тогда так понял.
— Я понимаю.
Мама стояла у калитки, придерживая рукой палку. Ветер шевелил её платок.
— Только ты, Вячеслав, мне за это столько лет не помогал. А я уже старая. Мне одной тяжело.
Слава опустил голову.
— Я знаю.
Я посмотрела на мужа. Впервые за долгое время он не пытался оправдаться и не переводил разговор на меня.
— Почему ты мне никогда не рассказывал? — спросила я.
— А зачем?
— Мы тридцать шесть лет вместе.
— Я не хотел снова вспоминать.
— А я всё это время думала, что тебе просто всё равно.
Он поднял глаза.
— Не всё равно.
— Тогда почему ты не мог сказать?
Слава провёл ладонью по лицу.
— Не знаю, Юль. Наверное, гордость.
Мама отвернулась к дому.
— Ладно, не буду мешать. Пойду чай поставлю.
Она ушла, а мы остались во дворе.
— Ты ведь мог давно всё объяснить, — сказала я.
— Мог.
— И не пришлось бы столько лет молчать.
— Наверное.
— Но ты предпочёл злиться.
Он кивнул.
Я ждала, что он скажет что-нибудь ещё, но он молчал. Потом взял инструментальный ящик и понёс его к сараю.
— Здесь ещё дверь надо доделать. Завтра закончу.
На следующий день Слава проснулся рано. Я услышала, как он вышел во двор, завёл машину и вернулся с досками. Мама уже готовила завтрак.
— Вячеслав, садись, поешь.
— Сейчас, Ефросинья Ивановна. Только сначала дверь поставлю.
Он работал до обеда. Я помогала ему, подавала крепёж, держала доски. В какой-то момент он протянул мне шуруповёрт.
— Попробуй сама. Только не дави слишком сильно.
Я взяла инструмент. Саморез вошёл в дерево ровно, без перекоса.
— Получилось, — сказала я.
— А ты думала, не получится?
Я улыбнулась.
— Раньше почему-то не пробовала.
— Надо было.
Он сказал это спокойно, без насмешки.
После обеда мы закончили с сараем. Слава осмотрел крышу, заменил несколько креплений и сказал, что весной придётся заняться навесом.
Мама вынесла ему тарелку пирожков.
— Возьми с собой.
— Спасибо.
— И в следующий раз приезжайте вместе. Не надо Юльку одну отправлять.
Слава посмотрел на меня.
— Приедем.
Я не стала спрашивать, что именно он обещает. Мне хотелось верить, но я уже не собиралась принимать одни слова за решение всех проблем.
Вечером он собрал инструменты и положил их в машину.
— Ну что, поехали домой? — спросил он.
Я посмотрела на маму. Она стояла на крыльце, держась за новую калитку.
— Я пока останусь.
Слава нахмурился.
— Почему?
— Я отпросилась на неделю. Хочу побыть с мамой. У неё ещё много дел.
Он молчал.
— Я не собираюсь бросать её после того, как мы починили калитку, — продолжила я. — Мне нужно убедиться, что она справляется. И я хочу, чтобы ты понял: поездки к ней не будут зависеть от твоего настроения.
— Я понял.
— Нет, Слава. Я хочу, чтобы ты не просто понял, а принял это. Я не прошу тебя жить здесь. Но я не позволю больше ставить меня перед выбором.
Он посмотрел на землю, потом на дом.
— Я не умею просить прощения.
— Тогда начни хотя бы с того, чтобы не повторять то, за что просишь прощения.
Он кивнул.
— В пятницу приеду за тобой.
— Не надо приезжать за мной. Я сама доберусь.
— Юля…
— Я не хочу, чтобы это снова стало условием. Если захочешь приехать к маме, приезжай. Если нет, я всё равно буду ездить.
Слава долго стоял у машины. Потом достал из кармана ключи, положил их на капот и вернулся к калитке.
— Поручень на крыльце тоже надо проверить, — сказал он. — Завтра посмотрю.
Я ничего не ответила.
Он уехал уже в темноте.
Я осталась у мамы ещё на четыре дня. Мы вместе сходили в магазин, разобрали старые вещи в кладовке, выбросили ненужные коробки. Я починила дверцу кухонного шкафа и смазала петли на окнах.
Мама каждый вечер звонила соседке, рассказывала ей, что у неё теперь новая калитка, и с удовольствием повторяла, что Вячеслав сделал всё крепко.
В пятницу Слава приехал после работы. Не звонил заранее, но на этот раз я сама знала, что он приедет. Он остановился у ворот, вышел из машины и достал из багажника небольшой ящик.
— Я тут кое-что привёз.
В ящике лежали новые крепления для крыльца и кусок металлической трубы.
— Поручень будем укреплять, — сказал он.
Мама вышла на крыльцо.
— Вячеслав, ты опять за работу?
— Да нет, Ефросинья Ивановна. На час всего.
— А чай?
— После работы.
Он поднялся по ступенькам, проверил поручень и покачал головой.
— Крепление ослабло. Надо усиливать.
Я стояла рядом и смотрела, как он работает. Потом он протянул мне отвёртку.
— Подержи здесь.
Я взяла её.
Мы закончили ближе к вечеру. Поручень больше не шатался. Мама осторожно спустилась по ступенькам, проверила его рукой и улыбнулась.
— Теперь хорошо.
Слава вытер ладони ветошью.
— Вот и отлично.
Мама позвала нас ужинать. На столе стояли картошка, солёные огурцы и пирог с капустой. Слава ел молча, но попросил добавки. Потом сам отнёс тарелки к раковине.
Я смотрела на них и думала, как странно иногда складывается жизнь. Одна фраза, сказанная много лет назад, может поселиться между людьми и жить там дольше, чем некоторые браки. Её можно не замечать, можно делать вид, что ничего не случилось, но она всё равно будет напоминать о себе при каждом удобном случае.
После ужина Слава вышел во двор, а я осталась с мамой.
— Ты домой поедешь? — спросила она.
— Да. Но не потому, что он велел. Просто мне тоже пора.
Мама кивнула.
— Правильно. Только приезжай.
— Буду.
Она взяла меня за руку.
— И не забывай, Юля: ты мне не должна жертвовать своей жизнью. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
— Я знаю, мам.
Я обняла её и вышла во двор.
Слава стоял у машины, проверял багажник.
— Готова?
— Да.
Он открыл пассажирскую дверь.
Я села, пристегнулась и посмотрела на дом. Мама стояла на крыльце, а новая калитка за её спиной была закрыта ровно и плотно.
Мы выехали со двора.
— В следующий четверг у меня заказ в районе, — сказал Слава. — Могу после него заехать к твоей матери. Посмотрим, что ещё нужно сделать.
— Хорошо.
— И вообще… если надо будет, поедем вместе.
Я повернулась к нему.
— Посмотрим.
Он не стал спорить.
В дороге мы почти не разговаривали. Но это было уже другое молчание. Не наказание, не обида, не попытка заставить меня передумать. Просто усталость после длинного дня.
Дома я поставила сумку в прихожей. Слава занёс мои вещи, потом пошёл на кухню и поставил чайник.
Я достала из сумки мамины очки, которые привезла ей в первый день, и положила на полку. Потом сняла куртку и посмотрела на мужа.
— Слава, я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я не собираюсь больше просить разрешения на поездки к маме.
— Я понял.
— И если она позвонит ночью, потому что ей плохо, я поеду. Даже если у тебя утром важный заказ.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Это не значит, что я тебя не люблю.
Он опустил глаза.
— Я знаю.
Я подошла к окну. На подоконнике стояла его старая кружка с трещиной возле ручки. Сколько лет я просила её выбросить, но он всё откладывал.
— Знаешь, — сказала я, — я ведь не хотела уезжать от тебя. Я просто не могла остаться, когда ты поставил меня перед таким выбором.
Слава подошёл и встал рядом.
— Я тоже не хотел, чтобы ты уезжала.
— Тогда не заставляй меня снова собирать сумку.
Он положил руку мне на плечо.
— Постараюсь.
Я не стала отвечать. Иногда обещаниям нужно время, чтобы превратиться в поступки.
На следующее утро я проснулась раньше него. На кухне уже стоял чайник, а рядом лежал листок бумаги. Слава написал крупными буквами: «В субботу куплю доски для маминого сарая. Позвони ей, уточни размеры».
Я перечитала записку дважды.
Потом взяла телефон и набрала мамин номер.
— Мам, привет. Как калитка?
— Стоит, доченька. Всё хорошо.
— А сарай?
— Да пока ничего. Весной посмотрим.
Я улыбнулась.
— Слава хочет купить доски. Говорит, надо крышу доделать.
Мама помолчала.
— Передай ему спасибо.
— Сама скажешь, когда приедем.
Я положила телефон и посмотрела на записку. Она была написана неровно, на обратной стороне старого чека. Никаких громких слов, никаких обещаний начать новую жизнь. Просто список дел.
Но, возможно, именно с таких маленьких вещей и начинается настоящее примирение.
Я больше не собиралась выбирать между мужем и мамой. У каждого из них было своё место в моей жизни. И никто не должен был занимать его за счёт другого.
А дорожная сумка теперь стояла в шкафу на верхней полке. Не потому, что я боялась снова уехать, а потому, что больше не хотела собирать её в спешке, под чужие угрозы.
Теперь я знала: если понадобится, я снова поеду к маме. И вернусь не потому, что мне разрешили, а потому, что сама так решила.
