— Излишества губят душу! — Нина Даниловна, похожая в своём праведном порыве на древнего мудреца Диогена, дорвавшегося до чужой кладовки, хлопнула ладонью по крышке моего морозильного ларя и потребовала: — Немедленно освобождай розетку, Ира, грузчики уже на повороте!
Если бы великие мыслители древности жили в нашей средней полосе в начале ноября, они бы тоже не сидели в пустой бочке под холодным дождём, а ходили по квартирам родственников и проповедовали отказ от имущества в свою пользу.
— Нина Даниловна, — я вышла из кухни в просторный коридор, — а зачем грузчикам моя розетка? Они у вас аккумулятор от самоката заряжают?
— Ты мне зубы не заговаривай! — свекровь одёрнула сиреневую кофту и повернулась к гостям за спиной. — Мы тут с Зиной и Ларочкой посовещались и решили: негоже, когда одни родственники обрастают добром, как барсуки перед зимовкой, а другим с утра элементарно кофе сварить не в чем!
В прихожей возле обувницы стояли родная сестра свекрови тётя Зина и тридцатилетняя племянница Лариса — барышня с вечно скучающим видом человека, которого заставили родиться без его письменного согласия. Прямо на тумбочке перед ними возвышалась моя рожковая кофеварка, которую тётя Зина уже успела отключить от сети, вынести из кухни и обмотать моим же вафельным полотенцем.
— Тётя Зина, — сказала я, подходя ближе, — верните прибор на кухонный стол. Он весит восемь килограммов. Если Лариса заденет его локтем и уронит на плитку, ей придётся продавать свой телефон, чтобы оплатить починку.
— Ой, можно подумать, ценность музейная! — тётя Зина заслонила кофеварку широкой спиной. — У тебя, Ира, медный ковшик с длинной ручкой на крючке висит! Сваришь себе на плите, не графиня. А у Нины с Ларисой по утрам слабость и голова кружится, им без пенки вообще с постели подниматься вредно!
— То есть вы решили поправлять здоровье моим имуществом? — уточнила я. — Интересный метод. А участковый терапевт в курсе, что так можно было?
— Не пререкайся со старшими! — Нина Даниловна отодвинула зеркальную дверцу встроенного шкафа и сняла с плечиков мою новую дублёнку из тосканской овчины, которую я купила с октябрьской премии за оформление подарочной детской книги. — Вот, Ларочка, примерь! Я же тебе говорила — сядет как влитая!
— Тёть Нин, а рукава не длинноваты? — Лариса тут же просунула руки в рукава прямо поверх своего свитера с блёстками, едва не задев локтем настенный светильник. — Хотя на ощупь мягонькая, ничего не скажешь.
— Подвернёшь манжету, будет ещё богаче смотреться! — свекровь оглядела племянницу со всех сторон и повернулась ко мне. — Ира, ты всё равно сидишь дома за своим компьютером, картинки для книжек рисуешь, а по вечерам в сарае деревяшки строгаешь! Куда тебе в такой вещи ходить? До булочной и обратно? А Ларочке тридцать лет, ей личную жизнь устраивать пора, ей солидный вид необходим! Отдай племяннице, тебе всё равно не нужно!
— И правда, Ир, не будь собакой на сене, — подключилась тётя Зина, поглаживая замшевый борт моей дублёнки. — Тебе и старого синего пуховика за глаза хватит. В прошлом году всю зиму в нём пробегала — и ничего, не простудилась!
— Да и в автобусе в такой длинной дублёнке толкаться неудобно, подол испачкаешь, — добавила Лариса, крутясь перед зеркалом шкафа. — А меня кавалеры на машинах возят, у меня она целее будет!
Из гостиной в прихожую вошёл мой муж Сергей, а следом за ним показался его родной дядя по отцу, дядя Толя, который сегодня днём приехал к нам в гости из Тулы на ноябрьские праздники. Ради приезда дяди Толи мы и запекали утку с яблоками, а свекровь вчера вечером сама напросилась к столу вместе с сестрой и племянницей.
— Мама, это что за переодевания в чужие вещи? — Сергей нахмурился и посмотрел на мать. — Ты зачем без спроса залезла в наш шкаф?
— Серёженька, не вмешивайся в женские дела! — Нина Даниловна махнула рукой в сторону гостиной. — Мы с Ирой проводим ревизию лишнего имущества. Вон у неё в углу под простынями пять стульев старых пылятся, ларь этот морозильный полкоридора занимает, дублёнка висит без дела… Зачем вам вдвоём столько вещей? Детей у вас пока нет, копить не для кого!
— Во-первых, не старых стульев, а восстановленных мной дубовых полукресел тридцатых годов, — я подошла к Ларисе и взялась за воротник своей дублёнки. — Снимай, Лариса. В чужой одёжке замуж выходить — примета плохая, вдруг жених потом тоже окажется чужим.
— Да что ты вцепилась в эту овчину! — Лариса нехотя высвободила руки из рукавов. — Тёть Нин, ну скажи ты ей! Ты же мне ещё вчера вечером твёрдо пообещала!
Я повесила дублёнку обратно в шкаф, задвинула створку до щелчка и посмотрела на свекровь:
— Пообещала? Нина Даниловна, а с каких это пор вы раздаёте родственникам авансы за счёт нашего дома?
— Я тебя растила, Серёжа, ночей не спала! — Нина Даниловна повернулась к сыну, ища поддержки. — Мы одна семья! И если я вижу, что твоя жена от жадности завела отдельный морозильный ларь и набила его рыбой и гусями, пока родная мать считает каждую копейку над квитанциями, я обязана восстановить справедливость!
— Мама, не надо говорить неправду при гостях, — Сергей покачал головой. — Все счета за твою двухкомнатную квартиру я оплачиваю со своей зарплаты десятого числа каждого месяца. И продукты тебе привожу сумками каждую субботу. Зачем ты придумываешь то, чего нет?
Нина Даниловна на секунду замялась, но тут же переключилась на новую тему:
— Я про деликатесы говорю, Серёжа! Ты видел нынешние цены на рынке? А у вас в этом ларе северный муксун пластами лежит и лесная брусника в пакетах! Вы до весны вдвоём столько не съедите, только электричество почём зря жжёте!
— Погоди-ка, Нина, — подал голос дядя Толя, выходя на середину прихожей. — А я-то весь последний час голову ломаю, к чему была вся эта утренняя суета! Серёга, ты только послушай, какая история вышла. Сошёл я сегодня в половине второго с тульского поезда, везу вам двухкилограммовый печатный пряник и старый папин самовар на чистку. А Нина мне ещё вчера строго-настрого наказала: «Толик, к молодым прямо с вокзала не езди, у них там уборка дымом коромыслом, заезжай сначала ко мне, от меня до вокзала две остановки, посидим и вместе к ним отправимся!»
Нина Даниловна замахала на деверя руками:
— Толя, иди в комнату за стол, у тебя там утка с картошкой совсем остынет! Нечего тут сплетни разводить!
— Нет уж, дай я племяннику доскажу, — дядя Толя сложил руки на груди. — Приезжаю я, значит, к Нине на проспект Строителей. Поднимаюсь на четвёртый этаж, лифта в их пятиэтажке отродясь не было. А у подъезда уже зять тёти Зины с автомобильным прицепом дежурит! И уговорила меня ваша матушка помочь ей вынести на улицу её двухкамерный холодильник «Атлант» и четыре кухонных стула. Мы с этим зятем их на ремнях с четвёртого этажа еле спустили и в прицеп погрузили!
— Мама, это правда? — Сергей посмотрел на мать с искренним укором. — Ты отдала свой исправный холодильник и всю кухонную мебель тёте Зине?
— А что тут особенного?! — тётя Зина выступила вперёд, поправляя причёску. — У моего зятя Пашки на даче старый холодильник сгорел! А Нина сама нам вчера по телефону сказала: «Забирайте мой „Атлант“ и стулья за символические две тысячи на бензин, мне Ира с Серёжей завтра всё равно отдадут свою морозилку, кофеварку и дубовые стулья, им столько не нужно!»
Я посмотрела на эту троицу и невольно поразилась размаху хозяйственной мысли. Родственницы ещё даже не успели переступить порог нашей квартиры, но уже поделили мои вещи, вывезли из дома свекрови её собственную мебель и заказали грузовую машину к нашему подъезду. Остап Бендер со своими чертежами междупланетного шахматного турнира в Васюках выглядел на их фоне робким новичком.
— Нина Даниловна, — спросила я, — а с чего вы взяли, что мы отдадим вам морозильный ларь, забитый присланной друзьями с Севера рыбой, и пять старинных дубовых полукресел, которые я два месяца по вечерам вручную восстанавливала?
— Да кому нужны твои облезлые деревяшки! — Нина Даниловна топнула ногой. — Тоже мне, краснодеревщица нашлась! Подумаешь, старые табуретки наждачкой потёрла и дешёвым лаком из хозяйственного магазина намазала! Им красная цена на барахолке — пятьсот рублей за охапку! И дублёнка твоя — обычная крашеная овчина с рынка, клеёнкой за версту несёт!
— Вообще-то, Нина Даниловна, — ответила я, стягивая защитный полотняный чехол с одного из полукресел в углу прихожей, — на этих стульях нет ни одной капли лака. Это старый выдержанный дуб особого распила. Видите вот эти светлые волнистые полоски, которые идут поперёк волокон?
Я провела пальцем по широкой резной спинке, где под светом люстры переливался природный узор дерева.
— Это так называемые сердцевинные лучи. Они открываются только тогда, когда дубовое бревно распускают строго от центра к краю, и никогда не встречаются на дешёвой фанере или сосне. А пропитано дерево натуральным датским маслом из орехов тунгового дерева. В отличие от обычного лака, который ложится сверху хрупкой коркой и трескается от сухого воздуха за одну зиму, масло уходит глубоко в древесину и застывает прямо внутри волокон. Такой стул не боится ни пролитого чая, ни горячей посуды и простоит ещё сто лет без единого скрипа.
Дядя Толя подошёл ближе и провёл ладонью по гладкому подлокотнику:
— Добротная работа, Ириша. Дерево тёплое, живое, будто шёлк под пальцами. Сразу видно — мастер душу вложил.
— А что касается тосканской овчины, — продолжила я, переводя взгляд на тётю Зину и Ларису, — то от дешёвой подделки или искусственного меха на тряпичной основе её отличит даже школьник за три секунды. Достаточно раздвинуть длинный прямой ворс и подуть в глубь шкурки: у настоящей тосканы внутри видна мягкая натуральная замша, а не тканевая сетка с клеем. И если сжать горсть шерсти в кулаке, а потом отпустить, ворсинки сразу распрямляются и не оставляют заломов, потому что у горных овец волос упругий и шелковистый. Так что клеёнкой, Нина Даниловна, пахнет только ваша хитрость.
И тут Лариса, которая всё это время украдкой заглядывала в экран своего телефона, вдруг хлопнула ресницами:
— Ой, мам, тёть Нин, вот и отлично! А то этот въедливый Эдуард Львович мне в переписке три раза один и тот же вопрос задавал: точно ли там на спинках эти самые волнистые лучи и ореховое масло без лака! Я ему наугад написала «конечно, да», а он, выходит, в таких тонкостях разбирается! Не зря вчера вечером двадцать тысяч задатка перевёл!
Тётя Зина с такой силой наступила дочери на ногу своим войлочным полусапожком, что Лариса ойкнула и поджала коленку.
— Какой ещё Эдуард Львович? — Сергей перевёл взгляд с двоюродной сестры на мать. — И за что вы взяли двадцать тысяч задатка, Лариса?
Лариса прижала ладошку к губам и уставилась в пол, а у меня в голове наконец-то сложились воедино все странности последней недели.
— Серёжа, — я посмотрела на мужа, — а вспомни, зачем в прошлый вторник Нина Даниловна приезжала к нам на полчаса и выпрашивала ровно одно полукресло из этого комплекта?
— Она сказала, что хочет к нашей годовщине свадьбы сшить втайне от тебя нарядные бархатные подушечки с кистями на все шесть сидений, — ответил Сергей, нахмурив брови. — Сказала, что ей нужен один стул как образец, чтобы не ошибиться с выкройкой и лентами. Я же сам во вторник после работы отвёз этот шестой стул к ней домой в багажнике!
— Никаких подушечек никто шить не собирался, Серёжа, — сказала я. — Твоя мама в жизни за швейную машинку не садилась, она оторванную петлю на пальто английской булавкой прикалывает. Она выпросила шестой стул как выставочный образец! Поставила у себя дома, пригласила покупателя и пообещала, что сегодня к вечеру подвезёт остальные пять штук. Я ведь прямо в точку попала, Нина Даниловна?
Свекровь скрестила руки на груди и вздёрнула подбородок — люди с таким характером даже при полном разоблачении ведут себя так, словно им задолжали медаль за находчивость.
— Ну и показала, что с того?! — Нина Даниловна перешла в наступление. — Эдуард Львович — человек солидный, владелец мебельного салона в центре города, давний знакомый начальника тёти Зины! Он как увидел это полукресло у меня в прихожей, сразу предложил за весь набор из шести штук и рожковую кофеварку шестьдесят пять тысяч рублей! И двадцать тысяч задатка тут же мне на карту перевёл!
— Шестьдесят пять тысяч за всё? — я даже руками развела от такой коммерческой одарённости. — То есть гарнитур ручной реставрации, который стоит у меня в альбоме девяносто тысяч, и почти новую кофеварку за сорок пять вы умудрились пообещать за полцены?
— Мне путёвку в санаторий в Кисловодск выкупать надо до понедельника! — отрезала Нина Даниловна, мгновенно забыв про свои недавние проповеди о вреде земных благ. — Мне минеральные ванны нужны, а вы из-за старых деревяшек родную мать готовы без отдыха оставить! Вы обязаны отдать мне остальные пять стульев и кофеварку прямо сейчас, потому что Эдуард Львович приедет ко мне на квартиру ровно в пять часов вечера с остатком наличных! Не вздумайте срывать мне сделку и позорить меня перед уважаемым человеком!
В кармане кофты свекрови зазвонил телефон. Нина Даниловна достала трубку и нажала кнопку:
— Алло! Да, подъехали к первому подъезду? Третий этаж… Ой, нет, никуда подниматься пока не надо, ждите у машины, мы сейчас сами выйдем!
Она убрала телефон в карман и скомандовала:
— Всё, некогда мне тут с вами препираться! Грузовая машина внизу, двое рабочих ждут, время идёт! Серёжа, бери стулья, Толя — хватай морозильный ларь за ручки! Лариса, бери кофеварку с тумбочки!
Лариса торопливо подхватила замотанную в полотенце кофеварку с обувницы, но Сергей шагнул к ней, забрал прибор из её рук и отнёс обратно на кухонный стол. Вернувшись в прихожую, муж снял с вешалки свою куртку и подал мне пальто.
— Значит так, мама, — проговорил Сергей, глядя на мать без тени шутки. — Мне очень горько видеть, до какого обмана ты дошла ради наживы. Из нашей квартиры сегодня не вынесут ни одной вещи. А вот к тебе на проспект Строителей мы сейчас поедем все вместе.
— Это ещё зачем?! — Нина Даниловна попятилась к входной двери. — Нечего вам у меня делать!
— Во-первых, я заберу наше шестое полукресло, которое ты выманила у меня обманом, — ответил Сергей. — Во-вторых, мы заберём дорожную сумку, папин самовар и тульский пряник дяди Толи, которые ты днём уговорила его оставить у себя в коридоре, чтобы он не мешал твоим затеям. А в-третьих, ты сейчас при нас вернёшь чужой задаток этому Эдуарду Львовичу и признаешься ему, что пыталась продать не свои вещи.
— Никуда я вас не пущу, это мой дом! — заупрямилась Нина Даниловна, но тут дядя Толя веско заметил:
— Нина, у меня в твоей прихожей отцовский медно-латунный самовар сорокового года стоит и гостинцы для племянников. Если ты вздумаешь запирать передо мной замки, я прямо на лестнице дождусь твоего покупателя из салона и во всех подробностях расскажу ему, как ты чужими стульями торгуешь. Надевай плащ, не устраивай представление перед соседями.
Во дворе под сырым ноябрьским ветром стояла крытая брезентом «Газель», возле которой прохаживались двое рослых грузчиков в рабочих куртках. Когда наша компания вышла из подъезда с пустыми руками, старший водитель взглянул на часы и обратился к свекрови:
— Хозяюшка, в заказе указана погрузка морозильного ларя и пяти кресел с третьего этажа. Где имущество?
— Поменялся адрес погрузки! — Нина Даниловна плотнее запахнула воротник плаща. — Едем на соседнюю улицу, проспект Строителей, двенадцать! Там всё решим!
— Нам хоть на край области, лишь бы по счётчику, — ответил водитель, открывая дверцу кабины. — Подача машины, сорок минут простоя у подъезда и переезд на второй адрес без груза — четыре тысячи пятьсот рублей по расценкам диспетчерской. Садитесь в кабину втроём, раз уж вызвали, довезём.
Наблюдать, как тётя Зина и Лариса подтягивают друг друга на высокую подножку грузовой кабины, пока мы с Сергеем и дядей Толей садимся в машину мужа, было особенно поучительно.
Через десять минут обе машины остановились у пятиэтажки свекрови. Мы поднялись на четвёртый этаж. На лестничной площадке перед дверью Нины Даниловны стоял представительный мужчина в драповом пальто и очках в тонкой оправе. Он поглядывал на наручные часы и держал в руке кожаную папку.
— Нина Даниловна! — мужчина шагнул навстречу свекрови. — Уже пять часов и десять минут. Я привык к точности в делах. Где остальные пять полукресел и обещанная кофеварка?
— Эдуард Львович, уважаемый, проходите-проходите в квартиру, — засуетилась Нина Даниловна, отпирая замок. — Тут вышла небольшая накладка с перевозкой…
Мы вошли в квартиру следом за покупателем и остановились в коридоре.
Дверь в кухню была распахнута настежь, и помещение поражало своей гулкой пустотой. В углу у окна, где ещё сегодня утром стоял большой двухкамерный холодильник «Атлант», темнел лишь необметаемый годами квадрат на линолеуме. Вокруг пустого кухонного стола не осталось ни одного стула — только синее пластмассовое ведро для мытья полов стояло вверх дном возле батареи вместо табуретки. Зато посреди прихожей на коврике красовалось моё шестое дубовое полукресло, прикрытое сверху кружевной салфеткой.
— Добрый вечер, Эдуард Львович, — я подошла к полукреслу, сняла салфетку и перевернула его сиденьем вниз.
К нижней деревянной раме канцелярскими кнопками был приколот кусок плотной серой мешковины, которого не было во вторник.
— Как предусмотрительно вы прикрыли переднюю планку, Нина Даниловна, — я поддела ногтем три кнопки, откинула мешковину и показала покупателю чёткое выжженное клеймо на дубовой перекладине: «Мастер И.К.». — Эдуард Львович, меня зовут Ирина Константиновна, и этот гарнитур принадлежит мне. Вот в моём телефоне снимки каждого из шести стульев до расчистки старого покрытия, во время склейки шипов и после пропитки датским маслом в моей мастерской.
Эдуард Львович поправил очки, наклонился к выжженному клейму, затем внимательно пролистал фотографии в моём телефоне и повернулся к Нине Даниловне и тёте Зине:
— Позвольте узнать, что всё это значит? Вы вчера уверяли меня, что гарнитур достался вам от дедушки, прикололи снизу тряпку поверх клейма настоящего мастера и взяли с меня двадцать тысяч рублей задатка за чужие вещи?
— Мы хотели сделать молодым сюрприз и выгодно пристроить ненужную мебель! — тётя Зина отступила за спину сестры. — Это обычное семейное поручение!
— Если через минуту мои двадцать тысяч всё ещё будут у вас в кармане, то я вызову полицию! — сказал Эдуард Львович, доставая из пальто телефон. — С семейными поручениями за чужой счёт будете разбираться с участковым!
Он повернулся ко мне и сменил гнев на деловую любезность:
— Ирина Константиновна, прошу меня извинить за то, что невольно стал участником этой безобразной сцены. Ваша работа выше всяких похвал, дуб подготовлен образцово. Сколько вы на самом деле просите за полный комплект из шести полукресел?
— Девяносто тысяч рублей за все шесть штук, Эдуард Львович, — ответила я. — Остальные пять стоят у нас дома, в десяти минутах езды отсюда.
— Забираю без всякого торга, — кивнул владелец салона. — Более того, у меня в запаснике ждёт своего часа ореховый книжный шкаф той же поры, и мне как раз нужен честный мастер с такими руками. Рассчитаюсь с вами полностью прямо сейчас у вашего подъезда.
В прихожую вошёл старший грузчик,пригибая голову под верхней притолокой:
— Хозяева, я человек рабочий, мне ваши семейные разбирательства ни к чему. Значит, расклад такой: если этот гражданин в очках нанимает нас везти стулья с квартиры молодой хозяйки в свой магазин — это отдельный заказ. А с вас, гражданка, — он посмотрел на Нину Даниловну, — четыре тысячи пятьсот рублей за вызов, ожидание и переезд с места на место впустую!
— Откуда я вам возьму такие деньжищи?! — Нина Даниловна схватилась за края кофты. — Вы что же это делаете, разорить меня решили?! Лариса, открывай кошелёк и немедленно возвращай Эдуарду Львовичу половину задатка! Я же тебе вчера вечером десять тысяч с его перевода сразу на карту переслала за то, что вы с Зиной покупателя нашли!
— Ничего я возвращать не стану! — Лариса прижала свою сумочку обеими руками к животу и шагнула к выходу. — С какой стати? Мы с мамой тебе клиента важного сосватали, свои комиссионные честно отработали! Да у меня их уже и нет, я утром сапоги зимние по скидке купила и задаток в парикмахерскую за завивку внесла! Ты сама кашу заварила, тёть Нин, ты и расплачивайся!
— Ах ты бессовестная вертихвостка! — возмутилась Нина Даниловна. — Сапоги она на мои деньги купила! Зина, заставь свою дочь немедленно вернуть десятку!
— А при чём тут моя Ларочка? — тётя Зина тут же встала между сёстрой и дочерью. — Ты нам вчера вечером золотые горы наобещала: и дублёнку с плеча невестки, и десятку за хлопоты, и продукты из морозилки! Ребёнок уже обувку обновил, не в магазин же ей ношеные сапоги сдавать из-за того, что ты с собственной невесткой сладить не сумела!
Под пристальными взглядами Эдуарда Львовича и широкоплечего грузчика Нине Даниловне пришлось идти в комнату к серванту, доставать из фарфоровой супницы заветный конверт с деньгами, отложенными на путёвку в Кисловодск, и собственными руками отсчитывать двадцать четыре тысячи пятьсот рублей — двадцать тысяч покупателю и четыре с половиной тысячи водителю за катание «Газели» по городу.
Грузчик пересчитал купюры, спрятал их в нагрудный карман, легко подхватил наше шестое дубовое полукресло и понёс вниз. Дядя Толя забрал из угла свою дорожную сумку, коробку с пряником и отцовский самовар в холщовом мешке.
Тут Нина Даниловна заглянула в свою опустевшую кухню и бросилась вдогонку за сестрой:
— Зина! Постой! А вы куда с Ларисой собрались?! А ну доставай телефон, звони своему зятю Пашке, пусть немедленно разворачивает машину с прицепом и везёт обратно мой холодильник «Атлант» и мои четыре стула! Мне теперь даже суп сварить не из чего и присесть на кухне не на что!
Тётя Зина уже спускалась на полступеньки вниз по лестнице, застёгивая пуговицы пальто, и смотрела на сестру с невозмутимым достоинством:
— Ты что, Ниночка, совсем память потеряла? Какой разворачивает? Пашка ещё три часа назад уехал, он уже за восемьдесят вёрст на даче, холодильник давно на тёплую веранду занесли и в сеть включили, а стулья вокруг стола расставили! Кто ж тебе на ночь глядя бензин жечь и тяжести обратно на четвёртый этаж таскать будет? Да и зачем тебе в одиночестве такой громадный двухкамерный шкаф гонять? Ты же сегодня у молодых так складно говорила: излишества только обременяют человека, надо уметь делиться с родными!
— Зина, да как же у тебя язык поворачивается?! — Нина Даниловна схватилась за перила. — Я же вам рабочий холодильник почти даром отдала, потому что на Иркину морозилку рассчитывала!
— Ну, мало ли кто на что рассчитывал, Ниночка! — тётя Зина помахала сестре рукой в перчатке. — Холодильник ты нам сама по доброй воле уступила, две тысячи на руки взяла, сделка честная. Бывай здорова, нам с Ларочкой на автобус пора!
Сестра с племянницей застучали каблуками вниз по лестнице. Нина Даниловна вернулась в прихожую и посмотрела на нас с мужем:
— Полюбуйтесь, до чего вы мать довели своим упрямством! Родная сестра обобрала до нитки, путёвка в санаторий пропала, на кухне шаром покати! Довольны теперь?
Сергей остановился перед матерью и положил руку ей на плечо:
— Мама, никто из нас твоему положению не радуется и смеяться над тобой не собирается. Ты мне родной человек, и эту сегодняшнюю выходку мы с Ирой тебе прощаем, зла в сердце держать не станем. Но пусть этот день послужит тебе хорошим уроком на будущее: нельзя распоряжаться чужим трудом и зариться на то, что тебе не принадлежит. Своими руками ты сегодня и сестру соблазнила, и свои сбережения растранжирила.
— А жить-то мне теперь как без холодильника и стульев, Серёжа? — уже совсем другим, тихим голосом спросила Нина Даниловна, глядя на пустой угол кухни. — На ведре сидеть и молоко за форточку вывешивать?
— Голодной и на полу мы тебя не оставим, — ответил Сергей. — Завтра в воскресенье я съезжу к нам на дачу, привезу тебе из летней кухни наш старый маленький холодильник «Саратов» и две складные деревянные табуретки. Для кастрюли супа и пакета молока тебе его вполне хватит. А вот на новый большой холодильник и путёвку в Кисловодск, мама, теперь откладывай с пенсии сама, лишних денег я тебе больше давать не буду, чтобы не повадно было затевать такие авантюры. Пойдём, Ира, нас Эдуард Львович внизу ждёт.
Мы вышли на лестничную площадку, и Нина Даниловна тихо прикрыла за нами замок на два оборота.
Спускаясь по ступенькам вслед за мужем и дядей Толей к машине, в которой меня уже ждали честные девяносто тысяч рублей за мою работу и новый выгодный заказ на старинный книжный шкаф, я думала о том, что житейская справедливость устроена удивительно точно: тот, кто с утра громче всех призывает ближних отказаться от лишнего имущества, к вечеру обычно сам остаётся наедине с перевёрнутым ведром, словно жадная старуха из сказки, которая собственноручно сдала своё целое корыто в утиль ради чужого терема.
