Катя подобрала снимок УЗИ раньше, чем Валерий успел переступить через него, направляясь к шкафу. На сером прямоугольнике ещё оставался мокрый след от кружки: муж швырнул снимок на стол, прямо в пролитый чай, а потом задел локтем.
Она осторожно промокнула угол рукавом.
— Валера, посмотри хотя бы. — Катя протянула ему снимок, но он уже вытаскивал с верхней полки рыбацкий рюкзак. — Ты ведь даже не спросил, какой срок.
— А что мне даст этот срок? — Он встряхнул рюкзак, и на пол высыпались забытые с осени крошки сухарей. — Я тебе две недели назад принёс заключения. Из двух клиник, Катя. Мне ещё в третью сходить, чтобы ты перестала держать меня за дурака?
Рюкзак никак не раскрывался: в молнию попал край подкладки. Обычно Катя в таких случаях брала у мужа вещь из рук и за минуту справлялась с заевшим замком. Сейчас она стояла у стола, прижимая к себе снимок.
А ведь неделю назад ей казалось, что самое трудное: придумать, как сообщить ему радостную новость.
Она даже купила маленькие носки, белые, с жёлтыми пятками. Собиралась положить их в коробку из-под новых часов, которые Валерий давно хотел. Представляла, как он откроет крышку, удивится, а потом поднимет на неё глаза. Коробка до сих пор лежала в ящике под полотенцами.
Пять лет они ждали ребёнка. Катя знала расположение кабинетов в женской консультации лучше, чем отделов в ближайшем универмаге. Сдавала анализы до работы, отпрашивалась у заведующей аптекой, терпела чужие осторожные вопросы. Валерий на обследование не шёл.
— Ты же сама знаешь, что со мной всё нормально, — отмахивался он, когда Катя заводила разговор. — Или у тебя ко мне какие-то претензии?
Она пыталась объяснить, что речь о другом, но муж слышал в её словах сомнение в его мужской состоятельности. Обижался, становился молчаливым, а однажды бросил, что ей проще обвинить его, чем разобраться со своим здоровьем.
После той ссоры Катя почти год не возвращалась к этой теме. На приём он записался сам, когда его приятель Костя между делом упомянул, что проходил обследование перед лечением жены. От Кости то же самое прозвучало для Валерия иначе: обычное мужское дело, без стыда и унижения.
Результат он спрятал в бардачок машины. Потом съездил в другую клинику. Катя замечала, что муж не спит, по ночам ходит на кухню, подолгу стоит у открытого холодильника, ничего оттуда не доставая. Спрашивала, что случилось, а он ссылался на неприятности в автосервисе.
В тот вечер она вернулась домой раньше. От запаха разогретой рыбы стало дурно, и Катя открыла окно, хотя на улице шёл мокрый снег.
Валерий долго смотрел, как она пьёт воду маленькими глотками. Потом достал из куртки сложенные листы.
— У меня детей не будет. — Он положил бумаги рядом с её стаканом. — Тебе решать, останемся мы вместе или разойдёмся.
Катя прочитала заключение, но незнакомые слова расплывались перед глазами. В сумке у двери лежал её собственный документ, а в телефоне было сообщение от врача с датой следующего приёма.
— Может, надо ещё разобраться? — Она придвинулась к мужу. — Сходить вместе, поговорить спокойно.
— Я уже разобрался. Дважды. — Валерий потер ладонью подбородок. — Не надо меня утешать.
Она обняла его за плечи, и он неожиданно уткнулся лицом ей в живот. Катя замерла. Так они простояли несколько минут, пока у неё не затекла рука.
— У нас будут дети, Валера, — тихо произнесла она, гладя его по волосам.
Он отстранился.
— С донором? Или чужого возьмём? Ты об этом?
Она не смогла произнести правду. Испугалась того, что уже мелькнуло в его взгляде: подозрения ко всему, что не укладывалось в два исписанных листа.
На следующий день Катя приехала к матери. Раиса Михайловна чистила яблоки для пирога. Выслушав дочь, положила нож поперёк миски и долго растирала виски.
— Тебе надо ему рассказать, Катюш. Чем дольше молчишь, тем хуже получится.
— Он решит, что я нагуляла. — Катя смотрела на длинную яблочную кожуру, свесившуюся через край миски. — Я его знаю. Он сейчас никого не слышит.
Мать помолчала, а потом всё-таки спросила:
— Ты точно уверена, что… кроме Валеры…
Катя подняла голову. Раиса Михайловна не договорила.
— Мам, у меня за всю жизнь был один мужчина. Ты сейчас правда меня об этом спрашиваешь?
Мать потянулась к ней через стол, но Катя убрала руку.
— Прости меня, дочка. Я не то хотела. Просто не понимаю, как такое возможно.
Именно эти слова Катя потом вспоминала чаще всего: никто ничего не понимал, зато подозрение возникало у всех без труда.
Она решилась на разговор в воскресенье, когда Валерий вернулся из магазина и поставил на стол пакет с её любимыми мандаринами. Даже в своём горе он помнил, что в последние дни ей хотелось кислого. Катя ухватилась за эту заботу, поверила, что сможет до него достучаться.
Теперь он собирал рюкзак.
— Поживу у Кости, потом найду комнату, — произнёс Валерий, складывая футболки так тщательно, словно от ровных краёв зависело, удастся ли ему уйти без потерь. — А ты перебирайся к матери. Зачем нам дальше платить за квартиру?
Катя посмотрела на пакет с мандаринами. Один выкатился на край стола, и она машинально придержала его.
— Как ты быстро всё решил. Даже где мне жить.
— А что ты предлагаешь? Чтобы я смотрел, как у тебя растёт живот, и делал вид, будто ничего не произошло?
— Предлагаю пойти со мной к врачу. Выслушать его. Посмотреть мне в глаза, в конце концов.
Валерий наконец повернулся.
— Я сейчас смотрю. И не понимаю, как ты можешь так спокойно врать.
Катя медленно опустила руку со снимком.
До этой минуты ей казалось, что муж просто напуган. Что надо подобрать другие слова, дать ему время, не повышать голос. Теперь она увидела: он уже вынес решение, а её объяснения только раздражали его.
— Ребёнок твой, — произнесла она. — Я больше ничего не буду доказывать сегодня.
Он ушёл, оставив на полу рассыпанные сухари. Катя принесла щётку и совок, опустилась на корточки, но вдруг поняла, что не может подняться. Села прямо на пол возле шкафа и позвонила матери.
— Мам, приезжай за мной, пожалуйста. Только не спрашивай ничего, пока едешь.
Раиса Михайловна приехала через сорок минут. Увидев дочь на полу, она молча сняла пальто, достала из шкафа сумку и начала складывать вещи.
У Кости пахло жареным луком и новым ламинатом. Он недавно сделал ремонт и гордился тем, что обошёлся без рабочих, поэтому даже чужое несчастье встретил с шуруповёртом в руке: заканчивал крепить дверцу кухонного шкафа.
Валерий поставил рюкзак у дивана.
— Я от Кати ушёл. Она беременна.
Костя перестал крутить шуруп, обернулся и несколько секунд смотрел на друга.
— Значит, не зря ты проверился, — произнёс он наконец.
От этих слов Валерию стало одновременно хуже и легче. Хуже — потому что прозвучали они окончательно. Легче — потому что теперь не надо было ничего объяснять.
За ужином Костя рассуждал уверенно, с той деловитостью, с какой час назад выбирал крепления для шкафа.
— Тебе сейчас главное не сорваться и не вернуться. Она поплачет, ты пожалеешь, а потом всю жизнь будешь смотреть на ребёнка и вспоминать.
Валерий отодвинул тарелку. Он не мог представить Катю с другим мужчиной. В памяти вставали совсем иные вещи: как она сушила ему рабочие ботинки, набив газетами, как смеялась над его попытками испечь блины, как среди ночи гладила по спине, когда умер отец.
— Она никогда повода не давала, — негромко произнёс он.
— Так кто же тебе его даст? — Костя потянулся за хлебом. — Ты бы лучше радовался, что сейчас узнал.
Мать Валерия, Нина Павловна, встретила новость почти теми же словами. Сначала поплакала из-за заключений, потом рассердилась на Катю.
— Ты только не вздумай себя виноватым считать. У неё совесть должна болеть.
Через несколько дней она уже вспомнила про Ксению из соседнего подъезда: та год назад развелась, растила сына, работала в банке.
— Ей ничего от тебя не надо в этом смысле. Ребёнок есть, рожать не собирается, — объясняла Нина Павловна, ставя перед сыном чашку.
Валерий так резко отодвинул стул, что мать замолчала.
Ему не нужна была Ксения. Он хотел домой, где на подоконнике стоял кривоватый лимон, выращенный Катей из косточки, а под ванной всегда лежала запасная губка, которую он никак не мог найти без её подсказки. Хотел, чтобы жена позвонила и произнесла что-нибудь такое, после чего всё можно было вернуть.
Но когда Катя позвонила, он не дал ей закончить. Она стояла в коридоре консультации, прижимая телефон плечом. Врач объяснила, что супругам нужно прийти вместе, принести все результаты и не делать выводов по пересказу.
— Валера, тебя примут в пятницу. Я записала время, тебе после смены удобно.
— Чтобы меня там уговаривали поверить? — В трубке было слышно, как он захлопнул дверцу машины. — Катя, не надо устраивать из меня посмешище.
— Ты хотя бы выслушай специалиста.
— Я уже выслушал двух, мне достаточно.
После этого она перестала звонить.
На старую квартиру Катя вернулась с матерью за оставшимися вещами. Хозяйка ждала ключи в конце месяца. На кухонном подоконнике лимон начал подсыхать: Валерий заезжал, забрал инструменты и зимние колёса, а полить растение не догадался. Катя поставила горшок в пакет.
— Этот тоже заберём? — Раиса Михайловна уже держала две сумки и с тревогой поглядывала на дочь.
— Заберём, мам. Он же ни при чём.
В комнате матери пришлось потесниться. Детскую кроватку пока ставить не стали, только передвинули комод, освободив угол. Катя ходила на работу, засыпала в автобусе, ела сухое печенье, когда от другой еды мутило. По вечерам Раиса Михайловна садилась рядом и училась молчать без тяжёлых вздохов.
Однажды, разбирая постиранные вещи, она наткнулась на белые носки с жёлтыми пятками.
— Это ты уже малышу купила? — осторожно спросила мать.
Катя отложила полотенце.
— Для Валеры покупала. Хотела подарить.
Раиса Михайловна подержала носочки на ладони, потом аккуратно убрала в верхний ящик комода.
— Я тогда очень тебя обидела, Катюш. У меня из головы не выходит, как ты на меня посмотрела.
Дочь продолжала складывать бельё. Мать не стала торопить её с прощением.
Через месяц Валерий снял комнату в коммуналке возле железной дороги. У Кости было тесно, у матери невыносимо от бесконечных советов. В новой комнате помещались диван, стол и шкаф с одной исправной дверцей. За стеной по вечерам смотрела телевизор пожилая соседка Зоя Степановна, а в кухне кто-то постоянно оставлял мокрую тряпку в раковине.
Валерий задерживался в сервисе до закрытия. Катался по городу без нужды. Иногда останавливался у дома Раисы Михайловны, смотрел на освещённые окна и уезжал, когда замечал движение за занавеской.
С Костей они созванивались почти каждый вечер. Друг говорил много и уверенно.
— Мужик оступился — это одно. Домой вернулся, живёт дальше. А женщина потом своего ребёнка мужу подсовывает. Вот это я вообще не понимаю.
Валерий слушал, хотя от этих разговоров становилось противно. Ему хотелось возразить, но тогда пришлось бы признать, что он сомневается в собственном решении.
— Ты ведь Катю знаешь давно, — однажды перебил он Костю. — Не чужой человек.
— Я тебя дольше знаю, — отрезал приятель. — Поэтому и жалею.
Валерий положил телефон на стол и больше в тот вечер не перезванивал.
А Катя тем временем научилась не прислушиваться к каждому звуку в подъезде. Стала сама собирать сумку в роддом, записывать вопросы врачу, выбирать коляску по ширине лифта. Когда малышка начала толкаться, она взяла ладонь матери и приложила к животу.
Раиса Михайловна засмеялась сквозь слёзы.
— С характером у нас девица будет.
— Лишь бы здоровая, — отозвалась Катя и накрыла руку матери своей.
В тот вечер ей очень хотелось позвонить мужу. Она даже открыла его номер, но потом выключила экран и пошла заваривать чай.
О рождении девочки Валерий узнал от Кости.
— Твоя родила, — сообщил приятель утром, пока Валерий переодевался перед сменой. — Увидел у неё фотографию. Три двести, вроде. Поздравлять не с чем, но знать ты должен.
Валерий сел на скамью возле шкафчика. Рядом кто-то уронил связку ключей, включился компрессор, мастер Алексей окликнул его из бокса, но он не отозвался.
Девочка родилась ночью. Он в это время спал в своей комнате, положив под голову свёрнутую кофту, потому что наволочку постирал и забыл снять с верёвки. Катя рожала, а он даже не знал.
После работы Валерий купил цветы.
У дверей роддома долго читал объявления, затем позвонил жене. Катя взяла трубку не сразу.
— Я здесь, внизу, — произнёс он. — Можно тебя увидеть?
Она молчала так долго, что Валерий успел пожалеть о звонке.
— Завтра нас выписывают. В одиннадцать. Если тебе действительно надо, приезжай, — наконец отозвалась Катя.
Он приехал раньше. Держал букет в бумажном пакете и пытался придумать, что произнесёт при встрече. Поздравит, спросит о здоровье, предложит отвезти. Всё звучало чужим, не подходящим к женщине, с которой он прожил семь лет.
Катя появилась в дверях вместе с матерью. В её руках был светлый свёрток. Она заметно похудела, под глазами залегли тени, а пальто не сходилось на груди так, как раньше.
Увидев Валерия, она остановилась.
Он шагнул навстречу и заглянул в приоткрытый край одеяла. Крошечное лицо было красноватым, недовольным, с плотно закрытыми глазами.
— Можно? — Валерий протянул руку к одеялу.
Катя отступила.
— Не трогай её. Пожалуйста, не надо.
Он убрал руку, словно наткнулся на что-то горячее.
— Ты сама позвала меня.
— Я думала, ты приехал поговорить. А ты за всё это время даже не спросил, как я.
Раиса Михайловна стояла чуть в стороне с сумкой. Возле крыльца ждало такси, водитель смотрел на часы.
Валерий повернул к себе букет, поправил смятую бумагу.
— Как назвали?
— Таней. — Катя бережно подтянула одеяло под подбородок дочери.
Он смотрел на ребёнка и понимал, что сейчас должен спросить о самом главном. Вместо этого снова произнёс то, что мучило его все эти месяцы:
— Значит, ты всё ещё будешь утверждать, что она моя?
Катя прикрыла ладонью ухо девочки, хотя Валерий говорил негромко.
— Я не буду больше ничего утверждать. У меня дочь на руках, ей нужно домой.
Она прошла мимо. Раиса Михайловна задержалась лишь на мгновение.
— Цветы себе оставь, Валера. Ей их сейчас некуда поставить.
После выписки он почти неделю не появлялся возле их дома. Потом снова начал приезжать.
Однажды увидел Катю у магазина. Она не могла затащить коляску на высокий порог и пыталась одновременно удержать дверь плечом. Валерий уже открыл машину, но рядом остановился незнакомый мужчина, помог поднять передние колёса и пошёл дальше. Катя поблагодарила его и скрылась за дверью.
Валерий остался сидеть за рулём.
Ещё через несколько дней он встретил Раису Михайловну во дворе. Она медленно ходила с коляской вокруг клумбы, на которой ещё лежал грязноватый снег.
— Катя спит? — спросил Валерий, преградив ей дорогу.
— Пытается. Таня ночью плакала.
Он наклонился над коляской. Девочка открыла глаза, нахмурилась, выпустила пустышку. Валерий поднял её с одеяла.
Мысль о проверке давно не давала ему покоя. Он читал, что для исследования принимают разные образцы, но каждый раз откладывал звонок в лабораторию. Теперь пустышка лежала у него на ладони.
Он сунул руку в карман куртки, будто искал салфетку.
Раиса Михайловна проследила за его движением.
— Валера, отдай.
Он разжал пальцы.
— Я только хотел протереть.
Мать Кати взяла пустышку и убрала в боковой карман коляски. Потом посмотрела на него без прежнего гнева, устало и тяжело.
— Если хочешь установить отцовство, попроси прямо. Не надо вокруг ребёнка хитрить.
Валерий почувствовал, как горят уши.
— Катя не согласится.
— А ты спроси. Один раз попробуй спросить, прежде чем решать за неё.
В тот же вечер он написал жене. Несколько раз стирал сообщение, пока не оставил короткое: «Я хочу сделать исследование. Официально. Оплачу сам».
Катя прочитала почти сразу, но откликнулась только утром.
«Хорошо. Пришли адрес и время».
Её согласие почему-то напугало Валерия сильнее отказа.
В лаборатории они сидели по разным сторонам коридора. Катя держала Таню, а Раиса Михайловна складывала в сумку детскую шапочку. Валерий хотел помочь, когда у Кати упала салфетка, но мать успела раньше.
После оформления документов сотрудница пригласила их в кабинет. Всё прошло быстро и буднично. Валерий ждал, что случится что-нибудь значительное, что Катя посмотрит на него, заговорит, заплачет. Она только поправила дочери рукав и уточнила, когда будет готов результат.
На улице он догнал её возле машины.
— Давай я вас отвезу.
— Мы уже вызвали такси. — Катя проверила телефон.
— Ты ведь могла предложить это раньше, — вырвалось у него.
Она подняла на него глаза.
— Я предлагала пойти к врачу. Ты не захотел даже прийти.
Подъехала машина. Раиса Михайловна открыла дверь, и Катя больше ничего не добавила.
Всю следующую неделю Валерий держал телефон возле себя. Просыпался среди ночи, проверял почту, на работе путал заказы. Косте о проверке не рассказал. Не хотел ещё раз услышать, что всё и без того ясно.
Когда пришло уведомление о готовности результата, Валерий сначала вытер руки чистой ветошью, хотя на них не было масла. Потом сел за стол в пустой комнате мастеров и открыл документ.
Он перечитал заключение несколько раз. Вернулся к фамилиям, сверил даты, снова нашёл строку с вероятностью отцовства.
Там стояли цифры, которых он уже почти не надеялся увидеть.
Валерий увеличил страницу пальцами. Теперь нужная строка занимала почти весь экран.
За дверью Алексей спросил, можно ли брать подъёмник. Валерий попытался отозваться, но голос не слушался. Он только махнул рукой, хотя коллега не мог его видеть.
К врачу Валерий пошёл на следующий день. Принёс старые заключения, новое исследование и положил всё на стол, как тогда перед Катей.
Только теперь ждал, что кто-то другой объяснит ему случившееся.
Врач долго читал, затем открыл записи в компьютере.
— Вы после повторного анализа на консультацию не пришли, — произнёс он. — Я рекомендовал дальнейшее обследование.
— Вы написали, что я бесплоден. У меня жена была беременна, а вы…
Валерий замолчал. Врач посмотрел на него поверх очков.
Они говорили почти полчаса. О том, что результаты нужно разбирать со специалистом, что диагноз и невозможность отцовства — не всегда одно и то же, что для окончательных выводов не хватало обследований. Валерий то слушал, то снова возвращался к той единственной фразе, которую вынес из кабинета несколько месяцев назад.
Под конец врач спросил:
— Ваша жена знала об этих результатах?
Валерий собрал бумаги.
— Знала. Она просила прийти вместе.
На улице он долго стоял возле машины. Ему очень хотелось найти виноватого: врача, который недостаточно ясно объяснил, Костю с его советами, мать, торопившуюся объявить Катю обманщицей.
Но в памяти снова и снова возникал снимок на полу. Врач его не бросал. Костя не собирал рыбацкий рюкзак. Мать не отказывалась идти на приём.
Вечером Валерий приехал к Кате.
Она открыла дверь с дочерью на руках. На плече у неё лежала пелёнка, волосы были кое-как собраны заколкой. Из кухни тянуло разогретой гречкой.
— Результат пришёл, — произнёс Валерий.
— Я видела. Мне тоже прислали.
Катя отошла от двери, пропуская его. Он вошёл в знакомую прихожую, где раньше помогал Раисе Михайловне вешать зеркало. Возле стены стояла коляска, на батарее сохли крошечные ползунки.
— Мама в магазине, — пояснила Катя. — Проходи на кухню, только говори тихо. Таня засыпает.
Он сел на край табурета. Катя осталась стоять, медленно покачивая дочь. Валерий достал конверт, но сразу понял, что показывать его незачем.
— Прости меня, Катя. Я был у врача. Там надо было ещё обследоваться, разбираться. Я сам всё…
Он скомкал край конверта и остановился.
Катя осторожно переложила девочку на другую руку.
— Я знаю, что надо было разбираться.
— Я испугался. Понимаешь, я услышал, что детей не будет, и будто перестал соображать. А потом ты с этой беременностью… У меня в голове не сходилось.
— У меня тоже не сходилось, — негромко произнесла она. — Только я не стала из этого делать вывод, что ты мне враг.
Валерий смотрел на пятку дочери, выглянувшую из ползунков. Маленькая ступня шевельнулась и снова скрылась под тканью.
— Я хочу всё исправить. Найдём квартиру. Поближе к маме, чтобы тебе помогала. Или здесь пока останемся, если ты так хочешь.
Катя чуть качнулась назад, как будто он слишком близко подошёл, хотя Валерий по-прежнему сидел.
— Ты опять уже решил, как нам жить.
— Нет, я готов, как ты захочешь. Скажи только, что мне делать.
Она долго не отвечала. Таня во сне причмокнула, и Катя поправила пелёнку у неё под щекой.
— В тот вечер я ведь не требовала от тебя немедленно обрадоваться. Я видела, как тебе плохо. Могла подождать, могла с тобой ходить по врачам. Ты бы мне только оставил возможность быть рядом.
Валерий провёл ладонью по лицу.
— Я понимаю.
— Ты сейчас понимаешь, потому что получил бумагу. А когда я говорила, что люблю тебя, тебе этого было мало.
Он хотел возразить, что любил её всё это время, но Катя заговорила снова, и он заставил себя не перебивать.
— Помнишь, ты зимой приезжал за инструментами? Я тогда была дома. Мама спросила, не заберёшь ли ты меня на обследование, раз всё равно на машине. Ты даже куртку не снял. Попросил её быстрее найти коробку с ключами и уехал.
Валерий помнил коробку. Она стояла за обувной полкой, и он раздражался, что тёща долго ищет. А Катю он в тот день не видел: дверь в комнату была закрыта.
— Я за дверью стояла, — продолжила она. — Мне надо было просто доехать. У меня кружилась голова, одной ехать было страшно. Я не вышла, потому что ждала, что ты сам спросишь обо мне.
Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. В тесной кухне стало душно, но расстегнуть куртку Валерий почему-то не мог.
— Ты можешь меня ненавидеть. Я заслужил. Только дай мне возможность вернуться.
Катя посмотрела на его куртку, на конверт, зажатый в руке, потом перевела взгляд на дочь.
— Я тебя не ненавижу, Валера. Мне от этого, может быть, даже труднее. Я помню, как нам было хорошо. Иногда до сих пор хочу тебе что-нибудь рассказать и только потом вспоминаю, что мы больше так не разговариваем.
Он выпрямился, услышав в её голосе то, за что можно было ухватиться.
— Значит, ещё можно…
— Я не смогу снова стать твоей женой, — произнесла Катя, не повышая голоса. — Буду каждый день ждать, что случится что-нибудь непонятное и ты опять соберёшь вещи. Я уже знаю, как ты умеешь не слышать меня.
В прихожей повернулся ключ. Раиса Михайловна вошла с пакетами, увидела Валерия и молча начала разуваться. Катя передала ей проснувшуюся Таню.
Оставшись без ребёнка на руках, она вдруг показалась Валерию совсем беззащитной. Он поднялся и шагнул к ней, но остановился, не дойдя.
— А Таню мне можно будет видеть?
Катя посмотрела в прихожую, где мать негромко разговаривала с внучкой.
— Можно. Только не приходи без звонка. И не обещай ей того, чего не собираешься делать.
Валерий медленно убрал конверт во внутренний карман. Слова о дочери давали ему место в её жизни, но к той жизни, где Катя ждала его по вечерам, отношения уже не имели.
Он вышел, тихо притворив дверь.
Через несколько дней позвонил Костя. Выслушал про результат, присвистнул, потом принялся рассуждать, что лаборатории тоже ошибаются.
Валерий не дослушал.
— Больше про Катю так не говори, — произнёс он. — И про дочь мою тоже.
Костя обиделся, напомнил, кто пустил его к себе, когда было трудно. Валерий поблагодарил за ночлег и закончил разговор.
К дочери он начал приезжать по субботам. Поначалу сидел рядом с коляской, не зная, куда деть большие руки. Учился застёгивать кнопки на комбинезоне, различать чистые и использованные пелёнки, держать бутылочку так, чтобы Таня не захлёбывалась. Катя объясняла спокойно, без прежней ласковой насмешки, которой когда-то сопровождала его домашние промахи.
Он больше не заводил разговоров о возвращении. Иногда ему казалось, что достаточно быть терпеливым, помочь, заслужить, и Катя однажды сама попросит остаться. Тогда он заставлял себя вспомнить, зачем приехал: у него была дочь, которой нужен отец, а не ещё один человек, ожидающий награды.
Однажды Катя вышла из кухни с кружкой и протянула ему. Чай был без сахара, как он любил. Валерий так торопливо взял кружку, что обжёг пальцы.
— Осторожнее, он горячий, — предупредила она и сразу вернулась к дочери.
Он стоял с чаем возле окна и смотрел, как Катя поправляет Тане носочки — белые, с жёлтыми пятками.
— Я их ещё тогда купила, — произнесла она, заметив его взгляд. — До того разговора. Теперь как раз впору.
Валерий поставил кружку на подоконник. Ему хотелось спросить, почему она не выбросила их, но он удержался.
Таня потянулась к расстёгнутой молнии на его кофте. Он сел рядом, подставил палец, и дочь крепко обхватила его маленькой ладонью.
Катя подождала, пока девочка освоится у него на руках, потом поднялась собирать сумку для прогулки. Валерий остался сидеть неподвижно, боясь потревожить дочь. На столе рядом лежал телефон, и через полчаса ему предстояло поставить напоминание о следующем приезде.
Раньше домой ему не требовалось записываться.
