— Давай по-честному, — сказал Вадим и положил на стол чек из магазина бытовой техники. — Ты стираешь три раза в неделю, я максимум раз. Значит, ты платишь три четверти.
Лариса посмотрела на чек. Сорок одна тысяча девятьсот. Старая машинка умерла в воскресенье посреди отжима и залила пол в ванной. Пока Лариса собирала воду тряпкой, Вадим уже выбирал новую в телефоне.
— Это ты сейчас серьёзно?
— А что не так? Я же не говорю, что вообще не плачу. Свою четверть я отдаю. Десять четыреста, округлим до десяти.
— Вадим, там твои рубашки стираются. И твои рабочие штаны, которые я отдельно замачиваю, потому что они в смазке.
— Ну так замачивай реже. Я тебя не прошу их кипятить.
Он работал монтажником в лифтовой компании, обслуживал старые дома на Брагино. Штаны у него действительно бывали такие, что Лариса стирала их последними, отдельным заходом, а потом ещё гоняла машинку вхолостую.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай уж совсем по-честному. Ипотеку мы как делим?
— Как договорились. Я десять, ты двадцать две.
— А договорились мы так почему?
— Лар, ну ты опять. Мне урезали зарплату три года назад, ты прекрасно знаешь. Семьдесят пять на руки, из них ещё машина, бензин. Я что, должен на хлебе и воде сидеть?
На хлебе и воде он не сидел. Но экономил так, что Лариса иногда чувствовала себя квартиранткой у строгого хозяина. Сыр брали самый дешёвый, «Российский» по акции, и Вадим сам проверял чеки. Кофе он бросил, потому что «баловство». На работу носил бутерброды в контейнере. А когда Лариса купила себе зимние сапоги за девять тысяч, он два дня с ней почти не разговаривал.
— Тебе пятьдесят два года, — сказал он тогда. — Ты куда в них ходить собралась, на подиум? Старые ещё нормальные.
У старых треснула подошва, и Лариса весь прошлый сезон подклеивала её сама. Но спорить не стала. Она вообще с ним мало спорила. Целыми днями она брала пробы на станциях и сидела над пробирками и цифрами, так что дома хотелось тишины, а не разборок.
Поженились они поздно. Ей было сорок, ему сорок три, у него за плечами развод и дочь Алина, тогда ещё школьница. У Ларисы своих детей не случилось, и к Алине она относилась ровно, по-доброму, не пытаясь стать второй мамой. Алина отвечала тем же. Приезжала на дни рождения отца, звонила Ларисе на Восьмое марта, один раз попросила помочь выбрать платье на выпускной.
Квартиру купили вместе, в ипотеку, на Фрунзе. Двушка в кирпичном доме за четыре миллиона двести. Первый взнос сложили из Вадимовых накоплений и Ларисиной премии. Платили пополам, пока три года назад Вадим не пришёл домой хмурый и не сказал про урезанную зарплату.
— Значит, машинка, — подытожила Лариса. — Тридцать одна с меня.
— Ну вот, видишь, можно же нормально договориться.
Толик пришёл в пятницу. Он жил в соседнем подъезде, дружил с Вадимом ещё с армии, развёлся лет восемь назад и с тех пор считал себя главным специалистом по счастливой жизни.
— Ну что, Ларисонька, как жизнь? — спросил он, проходя на кухню без приглашения. — Чем кормишь?
— Котлеты с гречкой.
— Котлеты — это хорошо. Я последний раз котлеты ел, наверное, при прошлой жене.
— А сейчас что ешь?
— Да что попало. Пельмени, вареники. В микроволновке всё за три минуты, красота. Никто над душой не стоит, никто не говорит, что я опять носки бросил.
Вадим слушал его, как слушают человека, вернувшегося из дальней поездки.
— И не скучно одному?
— Мне? Ты чего. Хочу — сплю до обеда. Хочу — футбол до трёх ночи смотрю. Хочу — неделю не бреюсь. Свобода, Вадик. Ты в своей семейной жизни уже и забыл, что это такое.
Лариса поставила перед ними тарелки и ушла в комнату. Через стенку было слышно, как Толик рассказывает про рыбалку с ночёвкой, куда его зовут мужики с работы, и что жене бы он такое объяснять замучился, а сейчас собрался и поехал.
Когда Толик ушёл, Вадим долго сидел на кухне. Потом пришёл в комнату и сел на край дивана.
— Лар, я вот думаю.
— О чём?
— Скучно мы как-то живём. Работа, дом, работа. Ты приходишь со своих станций, сидишь со своими бумажками. Я прихожу, телевизор. Разговариваем только про деньги.
— Так ты сам про них разговариваешь. Про машинку, про сыр.
— Да при чём тут сыр. Толик вот говорит, люди после пятидесяти второе дыхание открывают. Начинают жить для себя.
— И что ты предлагаешь?
— Пока ничего. Думаю просто. Может, нам пожить отдельно какое-то время? Проверить чувства.
Лариса отложила журнал с результатами анализов, который принесла доделать.
— Отдельно — это где? У Толика на раскладушке?
— Почему сразу на раскладушке. Можно что-то снять.
— На твои семьдесят пять тысяч, из которых машина и бензин?
Вадим поморщился.
— Вот с тобой всегда так. Я тебе про чувства, а ты про деньги.
— Ты мне про деньги говоришь с утра до вечера. Я только повторяю.
Он ушёл спать, а Лариса ещё долго сидела над журналом и не видела ни одной цифры. Пятьдесят пять лет мужику, а слушает Толика, который живёт на пельменях и гордится, что неделю не бреется.
Письмо пришло через Госуслуги во вторник. Лариса открыла его в обеденный перерыв, прочитала, не поняла, прочитала ещё раз и пошла к Римме из соседнего отдела. У Риммы сестра работала юристом.
История была старая. В тринадцатом году, ещё до Вадима, Лариса купила по договору долевого участия студию в новом доме в Дзержинском районе. Отдала миллион четыреста, всё, что копила с тех пор, как съехала из общежития. Через полтора года застройщик обанкротился, стройка встала, и Лариса стала из тех, кого по телевизору называли обманутыми дольщиками. Ходила на собрания, подписывала коллективные письма, подавала документы в реестр. Потом перестала надеяться и просто раз в год проверяла, не сдвинулось ли что-нибудь.
Вадим знал эту историю с самого начала.
— Вложила в воздух, — говорил он, когда разговор заходил о деньгах. — Миллион четыреста в воздух. Кто тебя учил так деньгами распоряжаться?
А теперь в письме было сказано, что Фонд развития территорий принял решение о выплате возмещения по рыночной стоимости квадратного метра на сегодняшний день. Три миллиона девятьсот шестьдесят тысяч.
— Это реально? — спросила Лариса.
Римма позвонила сестре и включила громкую связь.
— Реально, — спокойно сказала сестра. — Фонд сейчас многим выплачивает, просто очередь дошла. А раз вы замужем, имейте в виду: договор заключён до брака, значит, деньги ваши личные, к общему имуществу отношения не имеют.
Лариса поблагодарила, вернулась в лабораторию и до вечера работала так аккуратно, будто от каждой пробирки зависела её жизнь. Воздух, оказывается, подорожал почти втрое.
Позвонить было некому. Подруги в Твери, сестра в Мурманске на вахте. А Вадиму звонить почему-то не хотелось совсем.
Сказала она ему за ужином. Скрывать такое в одной квартире было глупо.
— Мне Фонд деньги за студию выплачивает.
Вадим перестал жевать.
— Какие деньги?
— Возмещение. По рыночной цене.
— Сколько?
— Почти четыре миллиона.
Он отодвинул тарелку.
— Да ладно.
— Вот письмо, можешь почитать.
Читал он долго, водил пальцем по экрану, увеличивал цифры. Потом поднял голову, и лицо у него было такое, какого Лариса не видела, наверное, со свадьбы.
— Ларочка. Ну ты даёшь.
— Это Фонд даёт.
— Нет, ну ты же не бросила. Ходила туда, документы носила. Я, если честно, думал, ты время зря тратишь. А ты вон какая молодец.
На следующий день он принёс домой сыр. Не «Российский» по акции, а маасдам, нарезанный в магазине. Положил на стол и сказал:
— Это тебе. Ты же любишь с дырками.
С дырками Лариса любила лет пятнадцать назад, ещё до знакомства с ним. Откуда он это вспомнил, она так и не поняла.
Вечером он не стал включать телевизор, а сел рядом с ней на диван.
— Слушай, я тут подумал. Насчёт того разговора, про пожить отдельно.
— И что?
— Да глупость это всё. Толик мне голову задурил. Он сам один сидит, вот и других тянет. А у нас нормальная семья. Двенадцать лет, не шутка.
— Ты три дня назад говорил, что тебе скучно.
— Ну мало ли что я говорил. Устал, на работе завал. У меня к зиме всегда так.
До зимы было ещё далеко, но спорить Лариса не стала.
Через неделю деньги пришли на счёт. Вадим узнал об этом раньше, чем она успела сказать: видел, как она смотрит в приложение и улыбается.
— Пришли?
— Пришли.
— Ну так давай сядем, обсудим.
— Что обсудим?
— Как что? Как распорядимся. Это же событие для семьи.
Он принёс с кухни калькулятор, который держал для проверки чеков, и сел напротив.
— Смотри. Ипотеки у нас осталось миллион восемьсот с чем-то. Закрываешь её целиком, и всё, мы свободные люди. А у тебя ещё два миллиона с лишним остаётся.

— Так.
— Дальше. Ипотеки нет, значит, мне платить больше нечего. Логично же? Свои десять тысяч я откладываю. Плюс то, что у меня уже есть.
— А что у тебя уже есть?
Вадим чуть замялся.
— Ну, есть кое-что. Немного. Я же на всём экономил, ты сама видела. Это я Алине на квартиру собираю. Двадцать шесть лет девке, а она по съёмным мотается, это разве жизнь? Я отец, я должен помочь.
— Я не спорю. Помогай.
— Вот. Значит, мои идут Алине, а ипотеку закрываешь ты. Ну и ремонт в ванной, раз уж такое дело. Плитка совсем отваливается, тебе же самой там мыться.
— Вадим, — сказала Лариса. — А ты понимаешь, что квартира у нас общая?
— Ну конечно общая. Мы же семья.
— То есть я своими деньгами закрываю ипотеку за общую квартиру, половина которой твоя. Делаю ремонт в общей квартире. А ты свои отдаёшь дочери на отдельную.
— Лар, ну что ты считаешь, как в бухгалтерии. Это же всё в семью.
— Месяц назад ты делил со мной стиральную машинку по количеству стирок.
— Это другое.
— Чем?
— Тем, что тогда у нас денег не было. А теперь есть.
— У меня есть, Вадим. У меня.
Он отложил калькулятор и посмотрел на неё с обидой.
— Вот, значит, как. Получила деньги и сразу «у меня». Я думал, ты не такая.
— А какая?
— Нормальная. Семейная. А ты, оказывается, как все. Только появилось своё, сразу нос кверху.
Лариса встала и ушла на кухню. Сидеть с ним рядом стало тяжело.
Римма выслушала её в комнате отдыха, где стояли две скамейки и чайник.
— Слушай, а ты уверена, что он тебе правду про зарплату говорит?
— А зачем ему врать?
— Давай посчитаем. Пополам вы бы платили по шестнадцать. Ты платишь двадцать две, значит, шесть тысяч в месяц сверху вносишь за него. За три года двести с лишним набегает. Это только ипотека. А сколько он реально получает, ты знаешь?
— Он говорит, семьдесят пять.
— Он говорит, — повторила Римма и налила себе чаю.
Лариса хотела ответить, что Вадим так не может. Экономный, конечно, но не до такой же степени. Потом вспомнила маасдам и промолчала.
Алина позвонила сама, в субботу утром. Голос у неё был обычный, спокойный.
— Лариса, здрасьте. Я не отвлекаю?
— Нет, Алин, говори.
— Я хотела спросить. Папа справку о доходах уже взял? Банк просит до среды, а он трубку не берёт.
— Какую справку?
— Он же у меня созаёмщиком идёт, по ипотеке. Мне одной на студию не одобряют, зарплата маленькая. А у папы сто восемнадцать официально, с ним одобрят.
Лариса прислонилась к стене в коридоре.
— Это с каких пор у него столько?
— Ну он же бригадир уже года три. А что?
— Ничего, Алин. Я ему передам.
— Спасибо. Он ещё сказал, что вы ипотеку на днях закрываете и ему полегче будет. Это правда? Здорово, если так.
— Мы пока ничего не закрываем.
— А, ну ладно. Папа просто так сказал, значит.
Зарплата у Вадима всегда шла на его карту. В чужие карты в их семье не заглядывали, так было заведено с самого начала, и Ларисе это казалось правильным.
Она пошла в комнату. Вадим смотрел футбольный обзор.
— Тебе Алина звонила.
— Видел, перезвоню.
— Ей нужна справка о доходах. Где у тебя сто восемнадцать тысяч. Как у бригадира. Уже три года.
Телевизор он выключил не сразу, секунды через три.
— Она что, тебе звонила?
— Мне. Ты трубку не брал.
— Лар, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ну, поставили бригадиром, да. Так там сначала копейки добавили.
— А зарплату тебе урезали тоже три года назад. В один и тот же месяц, получается. Удобно.
— Я просто не хотел, чтобы ты начала требовать больше платить.
— А я бы начала?
— Конечно. Сказала бы: раз больше получаешь, плати больше.
— Это называется пополам, Вадим. Как договаривались с самого начала.
— Да какая разница. Я же не на себя тратил. Я Алине копил. Это мой ребёнок, я ей должен.
— Она и мне не чужая. Я бы сама помогла, если бы ты попросил.
— Ага, помогла бы ты. Ты на сапоги жалела.
Лариса на секунду растерялась, а потом рассмеялась. Невесело, просто от нелепости.
— Это ты на мои сапоги жалел. Ты со мной два дня не разговаривал из-за девяти тысяч.
— Потому что надо было экономить.
— На мне надо было экономить. А я три года работала на тебя сверху. И ты ещё обиделся, что я свои деньги в ипотеку не несу.
— Это не твои деньги, а наши общие проблемы.
— Проблемы как раз твои.
В понедельник Лариса подала в суд заявление о разводе и разделе имущества. Вадим сначала не поверил, потом кричал, потом неделю ходил тихий и приносил домой то хорошую колбасу, то торт из кондитерской на Свободы.
— Ну что ты из-за ерунды, — говорил он. — Я же не изменял, не пил, руку не поднимал. Ну, сказал не всю правду про зарплату. Так это для дочки, не для себя.
— Для дочки ты мог сказать честно.
— А ты бы разрешила?
— Мне не нужно разрешать. Это твоя дочь и твоя зарплата. Мне нужно было знать, за что я плачу.
Толик встретил её у подъезда.
— Ларис, вы чего, правда разводитесь?
— Правда.
— Из-за денег, что ли? Ну, накосячил мужик, с кем не бывает. Он же переживает.
— Пусть переживает.
— Да ладно тебе. Где ты сейчас другого найдёшь? Тебе ж не двадцать.
— А мне и не надо другого, Толя. Одной нормально будет.
— Одной тяжело. Я вот знаю.
— Ты же говорил, свобода.
Толик почесал затылок и ничего не ответил.
Алина приехала через несколько дней, с пакетом мандаринов, и долго не снимала куртку.
— Лариса, я правда не знала. Папа говорил, вы в курсе и не против.
— Я тебя не виню, Алин.
— Мне неудобно. Получается, я из-за вас квартиру покупаю.
— Из-за отца. Ты-то ни при чём.
Алина помолчала.
— Я ему сказала, что на чужих деньгах не хочу. Если только его, тогда да. А так сама потом возьму, когда зарплату поднимут. Он обиделся, сказал, я неблагодарная.
— Он сейчас на всех обижается.
— Ага. На Толика тоже ругается. Говорит, тот его подбил.
Выписку по вкладу суд запросил у банка сам. Сестра Риммы заранее объяснила Ларисе коротко: всё, что муж накопил за время брака, общее, на чьё бы имя ни лежало, а её возмещение никто не тронет.
На счёте лежал миллион девятьсот.
В коридоре после заседания Вадим догнал Ларису у лестницы. Лицо у него было тёмное, и говорил он громко, не обращая внимания на людей у соседних дверей.
— Это Алинины деньги. Я их для неё собирал.
— Ты их собирал из семейного бюджета. Пока я за тебя доплачивала ипотеку.
— Ты что, у ребёнка отбираешь?
— Я у тебя забираю своё, Вадим. Девятьсот пятьдесят тысяч. Остальное неси Алине, я слова не скажу.
Женщина с папкой, ждавшая у соседнего кабинета, посмотрела на Вадима, потом на Ларису и отвернулась. Вадим хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой и пошёл вниз по лестнице.
Квартиру на Фрунзе продали за шесть с половиной, закрыли остаток ипотеки и поделили, что осталось. Лариса добавила деньги из Фонда и купила однокомнатную в новом доме на Тутаевском шоссе. Без ипотеки, сразу целиком.
Вещи делили в последний день перед передачей ключей. Вадим ходил по пустеющей квартире и показывал пальцем.
— Телевизор мой, я его выбирал.
— Забирай.
— Диван мой, на нём только я лежал.
— Забирай.
Он остановился у стиральной машинки, той самой, за сорок одну тысячу.
— А машинку?
— Ты за неё десять заплатил, а я тридцать одну. По твоей же логике.
— Да не нужна она мне, — махнул рукой Вадим. — Поживу пока у Толика, у него своя есть. Мне главное микроволновку.
— Она тебе зачем?
— Толик сказал, без неё никуда. Пельмени разогреть, котлеты магазинные. Свободному мужику кастрюли ни к чему.
Он снял микроволновку с полки, обмотал проводом и понёс в машину, прижимая к животу.
В воскресенье вечером, через два месяца после переезда, в дверь позвонили. Лариса посмотрела в глазок. На площадке стоял Вадим, небритый, в куртке, которую явно давно не стирали.
Она открыла, но на порог не пустила.
— Привет, Лар.
— Привет. Что случилось?
— Ничего не случилось. Зашёл просто. Адрес у Алины спросил.
— Зачем?
Он переступил с ноги на ногу.
— Слушай, я тут подумал. Погорячились мы оба. Я признаю, был неправ. С зарплатой, со всем.
— Хорошо, что признаёшь.
— Может, начнём заново? Я бы к тебе переехал. Ты же одна.
— Тут одна комната, Вадим.
— Ну и что. Раньше вдвоём жили, и ничего.
— А Алина? Ты же ей студию взял.
— Взял. Взнос внёс, всё туда ушло, остальное она в ипотеку. Так там тридцать метров, и она сразу сказала: пап, жить ты у меня не будешь, не начинай.
— А у Толика плохо?
Вадим поморщился.
— У Толика невозможно. Храпит, стены трясутся. По ночам свой футбол, орёт на весь дом. Носки по всей квартире. И есть нечего. Пельмени каждый день, смотреть на них не могу, желудок крутит постоянно. Я вот вчера котлеты твои вспоминал. С гречкой, по пятницам.
— Помню.
— Ну вот. Пусти, а? Я теперь всё честно буду. Зарплату на стол, как положено.
Лариса смотрела на него, и ей было почти жалко. Почти.
— Вадим, у тебя же микроволновка есть, — сказала она. — Ты её первую забрал, помнишь? Разогрей там что-нибудь.
— Лар.
— Спокойной ночи.
Она закрыла дверь и постояла в прихожей, слушая, как он топчется на площадке. Потом шаги ушли вниз и хлопнула подъездная дверь.
В духовке доходил судак с овощами. Лариса выключила плиту, достала тарелку и села ужинать. Одна, без калькулятора на столе, без чеков и разговоров о том, кто сколько раз в неделю стирает.
Сыр к ужину она купила с дырками. Сама, на свои.


















