— Ирочка, ты записывай, а то потом скажешь, что я не предупреждала, — Алевтина Семёновна, как обычно, позвонила в обеденный перерыв, будто знала расписание лучше начальства. — Нас в этом году десять. Алина ваша, я так поняла, опять с друзьями, ну и пусть, дело молодое. Лариса с Виталиком и Тёмой, Костя с Викой и мальчишками.
— Хорошо.
— Утку бери побольше, а лучше две. И не пересуши в этот раз, Лариса говорила, в прошлом году суховата была.
— Лариса говорила?
— Ну а что такого? Она же не в обиду, по-родственному. Шубу делай как всегда, Костя без шубы Новый год не признаёт. Оливье побольше, Тёма за год вымахал, ест как бригада строителей. И пирожки с капустой обязательно, мальчишки ещё с лета спрашивают.
— А Лариса что берёт?
— Торт, конечно, — свекровь даже удивилась такому вопросу. — Она уже присмотрела, в «Ленте» какой-то новый появился, с черносливом. Говорит, в прошлом году все хвалили, надо марку держать.
Ирина попрощалась и вернулась в зал. В МФЦ перед праздниками сидела половина района, все что-то переоформляли и торопились успеть до тридцать первого, как будто в январе документы перестанут принимать навсегда.
Марку держать. Ирина весь приём крутила в голове эти слова и торт с черносливом, который Лариса «присмотрела». Сама она утку с черносливом делала по маминому рецепту, с мёдом и горчицей, и присматривать там было нечего. Там надо было три часа стоять рядом и поливать её соком.
Началось всё двадцать лет назад. В тот декабрь Алевтина Семёновна позвонила за неделю до праздника и сказала голосом человека, который делает одолжение:
— Ирочка, у тебя утка лучше получается, чем у меня. Давай ты в этот раз.
Ирина тогда обрадовалась. Молодая была, хотелось, чтобы свекровь её приняла и оценила. «В этот раз» растянулось так, что Алина, которой тогда было два года, успела вырасти и съехать на съёмную квартиру.
Формально праздник был у свекрови. В семье так и говорили: «Новый год у мамы», это было святое, и никому в голову не приходило встречать его где-то ещё. Мама предоставляла квартиру на четвёртом этаже пятиэтажки без лифта, раздвижной стол, тарелки из серванта, хлеб и две банки шпрот. Всё остальное было Ирины.
Тридцатого она брала отгул и стояла у плиты до ночи. Тридцать первого доделывала и раскладывала всё по контейнерам, а к шести вечера Сергей подгонял машину к подъезду. Во дворе у свекрови машины стояли в два ряда, и Сергей каждый год говорил одно и то же:
— Ты иди, я место поищу.
Искал он его ровно столько, сколько требовалось Ирине, чтобы поднять сумки на четвёртый этаж. Появлялся в дверях, когда последний контейнер уже стоял в холодильнике, и бодро спрашивал, не надо ли чего помочь.
Потом начиналась духовка. Духовка у Алевтины Семёновны жила своей жизнью: могла час греть еле-еле, а потом за пять минут превратить утиное крыло в уголёк. Ирина караулила её с краешка стула у кухонной двери и садилась за стол по-настоящему минут за двадцать до курантов. После курантов все перебирались к телевизору, а она шла к раковине, и посуды от застолья на десятерых хватало примерно до половины второго.
— Ир, тебе помочь? — каждый год кричала из комнаты Лариса.
— Не надо, я сама.
— Ну смотри, а то я могу.
И не вставала. А через пять минут из комнаты доносилось:
— Ларочка, ну торт — сказка. Где брала?
И Лариса подробно рассказывала, где брала, с таким видом, будто сама три дня пекла коржи. Про утку тоже говорили, конечно. Говорили, что в позапрошлом году была мягче. Что шуба вкусная, но свёклы Ира в этот раз пожалела. Что пирожки — это хорошо, только тяжеловато на ночь. Торт был лёгкий, торт был магазинный, и к торту претензий не было ни у кого.
— Ир, ты опять на тридцатое отгул пишешь? — Надя сидела за соседним столом и видела у Ирины в руках бланк.
— Пишу.
— Готовить?
— Готовить.
— На сколько человек?
— На десять.
Надя на секунду задумалась, держа в руке чей-то паспорт.
— А они что несут?
— Лариса торт. Вика мандарины. Свекровь хлеб и шпроты.
— Ну так и ты мандарины неси, — сказала Надя и повернулась к своему посетителю. — Мужчина, у вас копия не той страницы, давайте ещё раз.
Надя вообще говорила просто. Если ей что-то не нравилось, она так и говорила, что не нравится, и почему-то на неё никто не обижался, даже начальство. Ирина засмеялась, а бланк дописывать не стала, сунула в ящик до завтра.
Вечером она зачем-то открыла банковское приложение и пролистала прошлый декабрь. Две утки по два с половиной килограмма, красная рыба, икра для тарталеток, сыр, мясо на рулетики. Вышло восемнадцать тысяч шестьсот, и это без бензина. Торт в «Ленте» стоил девятьсот сорок рублей, это Ирина знала точно: Лариса в прошлом году забыла снять ценник, и Ирина сама отклеила его на кухне, чтобы свекровь не расстроилась.
— Ты чего такая задумчивая? — спросил Сергей с дивана.
— Считаю.
— Чего считаешь?
— Сколько стоит Новый год у мамы.
— А, — сказал Сергей и прибавил звук, там как раз начинался хоккей. — Ну это же раз в году.
Через два дня позвонила Лариса.
— Ир, привет. Слушай, ты в этот раз можешь рулетики из баклажанов сделать? С орехами, как на дне рождения у Вики были. Я их весь год вспоминаю.
— Могу. А ты, может, тоже что-нибудь сделаешь? Салат какой-нибудь.
— Ой, Ир, ну ты что, — засмеялась Лариса. — Ты же знаешь, я у плиты вообще никакая. Я торт возьму. Я в этом году такой нашла, все упадут.
— С черносливом?
— Тебе мама рассказала? Вот болтушка. Ну да, с черносливом. Так что с рулетиками?
— Подумаю.
— А чего тут думать? Баклажаны, орехи, чеснок. Ты их за полчаса сделаешь.
Ирина положила трубку и попробовала вспомнить, когда она последний раз что-нибудь делала за полчаса. Рулетики из баклажанов, например, делались час двадцать, если баклажаны сначала вымочить. А если не вымачивать, то Лариса потом говорила, что горчат.
Сказать заранее Ирина не решилась. Она хорошо знала, как это будет: свекровь начнёт звонить через день и спрашивать, не обидел ли её кто, пока не уговорит. А уговаривать Алевтина Семёновна умела, у неё на это была вся жизнь. Да и предупреждать, если подумать, было не о чем. Вика же не звонит каждый декабрь сообщить, что везёт мандарины.
Наутро бланк так и остался в ящике.
— Не пишешь? — спросила Надя.
— Не пишу.
— Ну и правильно.
Тридцатого Ирина работала до восьми и домой пришла уставшая, но совсем не так, как обычно. Обычно к этому часу у неё уже были сварены овощи на два тазика, а в раковине отмокала гора посуды. Сейчас на кухне было чисто.
Сергей смотрел очередной матч и на кухню заходил только за хлебом. Чистая плита его не смутила. Кажется, он искренне считал, что новогодний стол у мамы появляется сам, примерно как подарки под ёлкой появлялись у Алины в детстве.
Тридцать первого Ирина проснулась в девять и долго лежала, не понимая, что не так, пока не сообразила: на кухне ничего не шкворчало и не булькало. Утку она купила накануне, одну и небольшую. Натёрла её мёдом с горчицей, нафаршировала черносливом и убрала в холодильник на нижнюю полку.
В одиннадцать она пошла в парикмахерскую. Девочка-мастер, совсем молоденькая, спросила:
— На праздник куда-то идёте?
— В гости, — сказала Ирина и сама удивилась, как легко это прозвучало.
Сергей вернулся из автосервиса в четыре. У них тридцать первого был короткий день, но короткий день в автосервисе понятие растяжимое, особенно когда у кого-то перед праздником застучала подвеска. Он поел, лёг и проснулся в начале седьмого от звонка. Звонили, правда, не ему.
— Ира, вы где? — Алевтина Семёновна говорила с тревогой. — Ты же к шести всегда.
— Дома, Алевтина Семёновна. Вы же к девяти звали.
— Ну звала. Так это всех к девяти, а ты-то обычно раньше.
— Вы скатерть постелите, тарелки достаньте. Мы к девяти будем.
— Ну смотри. Утку-то успеешь догреть?
— Не волнуйтесь.
В прихожей Сергей обувался и смотрел, как жена надевает пальто.
— Контейнеры уже в машину отнесла?
— Всё у меня.
Он посмотрел на пакет с мандаринами и коробку конфет.
— Это всё?
— Это всё, что я везу.
— А, — Сергей что-то для себя понял. — Ты днём, что ли, к маме на такси отвезла? Могла бы меня попросить, я бы съездил.
— Поехали, Серёж, Костя с Викой уже, наверное, там.
Всю дорогу Сергей немного дулся, что его не попросили. Ирина думала почему-то про самый первый год. Тогда свекровь попробовала утку, долго жевала и сказала: «Ну, у моей мамы мягче выходила, но для первого раза ничего». Этот «первый раз» Ирине потом припоминали ещё лет пять, пока не появились новые поводы.
Во дворе машины, как всегда, стояли в два ряда.
— Ты иди, я место поищу.
— Я подожду.
Сергей удивился, но спорить не стал. Место нашлось через три минуты у соседнего подъезда.
По лестнице Ирина поднималась с одним пакетом и коробкой конфет. На третьем этаже Сергей остановился отдышаться.
— Высоко всё-таки мама живёт.
— Восемьдесят шесть ступенек, — сказала Ирина. — Я каждый год считаю, пока сумки несу.
— Да ладно, восемьдесят шесть?
— Посчитай.
Сергей начал считать оставшиеся вслух, сбился на втором пролёте, и до самой двери они больше не разговаривали.
Дверь открыла Вика, из-за её спины выглянул Никитка с куском хлеба в руке.
— Тётя Ира пришла, — объявил он в комнату. — Бабушка, теперь можно есть?
Стол был раздвинут и застелен скатертью, на нём стояли тарелки из серванта на десятерых. Посередине на почётном месте возвышался Ларисин торт в прозрачной коробке. Рядом на доске лежал нарезанный хлеб и стояли две открытые банки шпрот. Стол выглядел как картинка «до» в рекламе, где «после» ещё не успели нарисовать.
— Ирочка, ну наконец-то, — Алевтина Семёновна вышла из кухни. — Давай быстренько, мальчишки голодные, Виталик третий бутерброд со шпротами доедает. Духовку я включила. Где сумки?
— Вот, — Ирина поставила мандарины и конфеты рядом с тортом.
— Это понятно. Остальное Серёжа несёт?
— Какое остальное? — удивился Сергей. — Ира же днём всё привезла.
— Куда привезла?
Сергей перевёл взгляд с матери на жену, и до него, кажется, начало что-то доходить.
— А где утка? — спросила Алевтина Семёновна.
— Дома, — ответила Ирина. — Мы её завтра съедим.
За столом стало так тихо, что было слышно, как по телевизору поют что-то новогоднее.
— В каком смысле дома? — первой опомнилась Лариса.
— В холодильнике, Лар. В маринаде.
— А салаты?
— Салатов нет.
— А шуба? — с надеждой спросил Костя.
— И шубы нет, Костя, извини. Я в этом году как все, в гости. Вика привезла мандарины, Лариса торт, я мандарины и конфеты. Конфеты, кстати, хорошие, с пралине.
— Ты что, заболела? — спросила свекровь.
— Нет, у меня всё хорошо.
— Тогда я не понимаю.
— Вы нас позвали к девяти в гости. Мы пришли к девяти в гости.
— Но ты же всегда готовишь.
— Всегда готовлю. А в этом году решила как все.
— Ира, ну это некрасиво, — Лариса отодвинула от себя пустую тарелку. — Могла бы хоть предупредить.
— О чём, Лар? Что я в гости иду? Ты же мне не звонишь перед праздником сообщить, что везёшь торт.
— Я торт привезла, между прочим, за тысячу с лишним.
— За девятьсот сорок, — поправила Ирина. — В прошлом году был за восемьсот девяносто, я ценник отклеивала.
— Ты что, считала?
— В этом году посчитала. У меня прошлый Новый год вышел в восемнадцать тысяч шестьсот. Без бензина.

Виталий всё это время держал в руке бутерброд и, судя по всему, единственный за столом думал о главном.
— Так, а есть-то что будем?
— Ир, давай я съезжу, — предложил Сергей. — Полчаса туда-обратно.
— Она сырая, Серёж. Её два с половиной часа запекать, а у мамы духовка сам знаешь какая.
— Сырая, — повторил Сергей так, будто ему сообщили, что Деда Мороза отменили указом.
— Мам, я есть хочу, — сказал Никитка Вике, на всякий случай погромче.
Ирине на секунду стало стыдно перед Никиткой, и она даже подумала, не поехать ли правда домой за уткой. Потом вспомнила, что утка сырая, а Никитка доедает уже четвёртый кусок хлеба со шпротами и голодающим совсем не выглядит.
— Костя, иди, — сказала Вика.
— Куда?
— В круглосуточный. За пельменями.
— Там у остановки есть, — Костя уже натягивал куртку в прихожей. — Минут за двадцать обернусь.
— Пельмени, — сказала Алевтина Семёновна. — На Новый год. В моём доме.
— Сейчас хорошие пельмени продают, Алевтина Семёновна. Не то что раньше.
— Я к тебе, Ира, всю жизнь как к родной. А ты меня перед всеми опозорила.
— Перед кем перед всеми? Тут все свои.
— Вот именно, что свои. Чужие бы хоть промолчали.
Ирина ждала, что ей вот-вот станет стыдно, как бывало всегда, когда свекровь заводила этот тон, но стыдно почему-то не становилось.
— Так вот в чём дело, — сообразила Лариса. — Тебя торт задел.
— Торт хороший, Лар. Меня ничего не задело. Я просто вчера отработала до восьми, а сегодня выспалась и сходила в парикмахерскую. Первый раз перед Новым годом, представляешь.
— Ну мам, — вмешался Сергей. — Ну один раз, ничего страшного.
— Один раз, — повторила свекровь. — Ты, Серёжа, вечно за неё.
— Да я вообще ничего не знал.
— Это и видно, — сказала Алевтина Семёновна, и Сергей так и не понял, кого из них двоих она имела в виду.
Тёма, которому всё это время было интереснее в телефоне, поднял голову:
— Бабуль, а можно тогда сразу торт?
— Торт после курантов, — отрезала бабушка, и в первый раз за вечер с ней все согласились.
Костя вернулся без двадцати десять с двумя пакетами. Четыре пачки пельменей, сметана, буханка хлеба и банка майонеза — на всякий случай, как он объяснил.
— Тысяча восемьсот семьдесят, — доложил он почему-то Ирине.
— Молодец, Костя.
— Ира, ну хоть пельмени свари, — не выдержала свекровь. — Ты же у нас хозяйка.
— Я сегодня в гостях, Алевтина Семёновна. Вика справится.
— Справлюсь, — сказала Вика и ушла на кухню.
Через пять минут она выглянула оттуда:
— Ир, а где у мамы шумовка? Я всё перерыла.
Ирина пошла показать. Шумовка висела там, где висела всегда, за дверцей шкафчика над плитой, только знала об этом, похоже, одна Ирина. Вика опустила первую партию в кастрюлю, помешала и сказала, не оборачиваясь:
— Я в прошлом году маме предлагала рулетики свои сделать, с баклажанами. Она сказала: не лезь, Ира всё сделает, у неё всё продумано.
— Так это твои рулетики Лариса у меня в этот раз заказывала.
— Мои, — засмеялась Вика. — Она их у меня на дне рождения штук пять съела и рецепт спрашивала. Я рассказала, а она говорит: ой, сложно.
— А мне сказала, что за полчаса.
— Ир, я правда думала, тебе нравится. Ну, что ты всё сама.
— Мне тоже раньше так казалось.
Кастрюля у свекрови была одна, поэтому пельмени варили в две партии. Первую смели мальчишки с Тёмой, вторую взрослые, и Тёма тоже. Он съел три тарелки и сказал, что так даже лучше, потому что утку надо резать, а пельмени сразу.
— Тебя никто не спрашивает, — сказала Алевтина Семёновна.
— Так ты же сама всегда говоришь: ешь, Тёмочка, ешь.
Мандаринов на столе оказалось три пакета: третий, как выяснилось, привёз Виталий и постеснялся выкладывать рядом с тортом. Под бой курантов Мишка чистил седьмой мандарин, а Костя загадывал желание с полным ртом пельменей и потом признался, что ничего загадать не успел.
После курантов Лариса торжественно разрезала торт.
— Ларочка, ну загляденье, — сказала Алевтина Семёновна. — Умеешь ты выбрать.
— Нормальный торт, — сказал Костя. — Пельмени лучше.
— Отличный торт, Лар, — сказала Ирина. — С черносливом.
Лариса посмотрела на неё с подозрением, но промолчала.
Без двадцати час Ирина пошла в прихожую за пальто. Свекровь вышла следом.
— А посуда?
— Посуды сегодня немного, Алевтина Семёновна. Тарелки из-под пельменей да вилки. — Ирина заглянула в комнату. — Лар, ты же каждый год спрашиваешь, не помочь ли. Вот, помоги.
— Я? — Лариса даже встала с дивана.
— Иди, Лар, иди, — сказал Виталий. — Я вытирать буду.
Первого января Ирина поставила утку в духовку в двенадцать. Своя духовка работала как часы, и через полчаса по квартире пошёл тот самый запах, который у свекрови обычно появлялся в половине двенадцатого ночи вперемешку с запахом подгоревшего крыла.
Сергей вышел из комнаты с телефоном.
— Мать звонила.
— Я слышала.
— Говорит, ты её опозорила. И что пельмени были резиновые.
— Ты их три тарелки съел.
— Две, — обиделся Сергей. — Три — это Тёма.
Утку они ели на кухне вдвоём. Сергей отрезал себе кусок, попробовал и долго молчал.
— Слушай, Ир. Она что, всегда такая?
— Какая?
— Горячая. Я её, получается, горячей ни разу не ел. У мамы пока ты её довезёшь, пока в духовке догреешь.
— Пока все скажут, что суховата.
Сергей отрезал второй кусок.
— Не суховата, — сказал он. — Ты бы раньше сказала, что тебе тяжело.
— А ты бы что сделал?
Сергей подумал и, надо отдать ему должное, ответил честно:
— Наверное, сказал бы, что это раз в году.
— Ты так и сказал. Две недели назад, когда хоккей начинался.
Вечером позвонила Алина.
— Мам, мне бабушка в десять утра звонила. Сказала, что ты всех голодом морила и что теперь непонятно, как жить дальше.
— Там были шпроты.
Алина хохотала минуты две.
— Мам, а я вообще не знала, что ты всё это сама. Я думала, бабушка готовит, а ты ей помогаешь. Она же всегда говорила: приходите к бабушке на утку.
— Ну вот, теперь знаешь. Приезжай завтра, тебе ножку оставлю.
Второго января около полудня у Сергея зазвонил телефон.
— Серёжа, включи громкую, — сказала Алевтина Семёновна. — Я Ире тоже хочу сказать. Мы тут у меня сидим, Лариса с Костей торт доедают.
Сергей включил громкую связь и положил телефон на стол. Сначала в трубке было слышно, как кто-то кого-то толкает и шепчет «ты говори». Потом заговорила Лариса, и заговорила так осторожно, будто читала с бумажки:
— Ир, привет. Мы тут посидели, подумали. Давайте на следующий год скинемся.
Слово «скинемся» в семье Сергея прозвучало, кажется, впервые, и Лариса произнесла его так, будто пробовала незнакомое блюдо и ещё не решила, нравится ли оно ей.
— Поровну, по семьям, — продолжила она уже смелее. — И пусть каждый что-то готовит. Я, например, салат сделаю. Один. Вика сказала, что рулетики свои принесёт.
— А утку пусть Ира делает, — донеслось из глубины квартиры. — У неё лучше получается.
Сергей посмотрел на жену, и Ирина немного подумала, прежде чем ответить.
— Утку сделаю, — сказала она. — Только на четвёртый этаж её пусть Костя несёт.
— Да не вопрос, — отозвался Костя, который, оказывается, тоже сидел у телефона. — И пельменей возьму, на всякий случай.


















