Николай заговорил в среду вечером, когда Аня вытаскивала из стиральной машины его рубашки и встряхивала каждую на весу, чтобы потом меньше гладить.
– Ань, брось ты их, – сказал он из коридора. – Поговорить надо.
– Говори, я тебя прекрасно слышу.
– Нормально надо поговорить, а не тебе в спину.
Она повесила на сушилку голубую рубашку, которую он купил в октябре и до сих пор ни разу не надевал при ней, и обернулась. Николай стоял в дверях ванной в куртке, застегнутой до самого подбородка, хотя пришел полчаса назад и уже успел съесть две тарелки гречки с котлетами.
– Я встречаюсь с одной женщиной, – сказал он и уставился ей за плечо, на полку с порошками. – С июня, пять месяцев уже получается. Ее Ирина зовут.
Аня так и стояла с мокрым рукавом в руке, и вода с манжеты капала ей на тапок.
– Ты зачем мне это рассказываешь?
– Затем, что врать надоело. Я тоже человек, Ань. Любви у меня к тебе нет, давно уже нет, я сам не заметил, когда все кончилось.
– А куртку ты зачем надел?
Он опустил глаза на свою грудь, будто впервые увидел на ней молнию.
– Холодно у нас, батареи еле теплые, – буркнул он. – Ты дослушай, не перебивай. Я никуда не ухожу, сразу говорю, чтобы без фантазий. Квартиру я не оставлю. Мы тут двенадцать лет живем, это общее, я сюда вложился по самое не могу, так что съезжать мне некуда и незачем. Будем решать как-то по-взрослому.
На слове «по-взрослому» Аня швырнула в него мокрую рубашку, и та шлепнулась ему на плечо, оставив на куртке темное пятно. Следом полетела вторая, а потом пластиковый таз, который отскочил от косяка и покатился по коридору, громыхая на весь подъезд.
– Некуда тебе?! – закричала она. – Пять месяцев было куда, а теперь вдруг некуда?! Ты к ней в куртке ходишь, а дома тебе холодно?!
– Ты что творишь, ненормальная! – Николай отскочил, стряхивая с себя рукав. – Соседи же слышат!
– Пусть слышат! Пусть все знают, какой ты у меня взрослый!
Он развернулся и пошел на кухню, на ходу стягивая куртку, а Аня двинулась следом, не дав ему закрыть за собой дверь. На столе еще стояла его тарелка с недоеденной котлетой. Аня схватила ее и с размаху грохнула в раковину, тарелка разлетелась на три куска, а котлета прилипла к стенке мойки.
– Общее, говоришь? – Голос у нее сел, и дальше она заговорила хрипло, почти шепотом. – Квартиру я купила за три года до того, как ты вообще у меня появился. Свидетельство в шкафу лежит, на мое имя, можешь сходить почитать. Ипотеку я платила, я, Коля! С двух работ, когда ты полтора года после сокращения лежал на диване и искал себя!
– А ремонт кто делал? – Николай ткнул пальцем в стену с плиткой. – Вот это все кто клал? Кухню кто заказывал, кто с бригадой этой ругался до хрипоты, кто ванну на шестой этаж на себе пер, когда лифт встал? Я сюда миллион вбухал, Аня, миллион своих денег! И что теперь, я с одной сумкой на улицу пойду?
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Миллион ты получишь, – сказала Аня, вытирая мокрые ладони о джинсы.
Он засмеялся коротко и зло и полез в холодильник за пивом.
– Ты где миллион возьмешь? Ты мне в сентябре на зимнюю резину жалела, я сам докладывал.
– Это не твоя забота. Я тебе отдам все до копейки, а ты через неделю отсюда съедешь. В следующую среду чтобы тебя здесь не было.
– Ага, сейчас, разбежался. – Николай открыл бутылку о край стола, хотя она сто раз просила так не делать, и на столешнице осталась свежая вмятина. – Неделя у нее, смотрите-ка. Ты сначала остынь, а потом командуй.
Аня собирала совком осколки из раковины, когда он ушел курить на балкон и прикрыл за собой дверь, оставив щель шириной в ладонь. Голос у него там сразу стал другой, мягкий и домашний, каким он лет пять уже ни с кем в этой квартире не разговаривал.
– Ириш, ну все, сказал я ей… Да нормально, поорала немножко, тазиком покидалась. Нет, ты чего, никуда я не съезжаю. Побесится и успокоится, куда она денется, ей сорок скоро, кому она нужна. Ну, миллион какой-то пообещала, она с перепугу и не такое пообещает… Не торопи меня, Ириш, тут спешить нельзя, тут надо, чтобы она сама созрела. Конечно, будем жить вместе, я же тебе обещал. Потерпи немножко, ну.
Аня поставила совок на пол, подошла к балконной двери и повернула ручку вниз до упора, до сухого щелчка. После этого она вернулась к раковине и снова взялась за осколки.
Сначала он постучал по стеклу костяшкой пальца, весело, как стучат в окно знакомым. Потом заколотил ладонью, и сквозь двойной стеклопакет было слышно, как он орет ее имя. На балконе стояли только старые лыжи и коробка с елочными игрушками, а на улице к ночи подморозило до минус трех.
– Открой, дура! Я же в одной футболке! Аня, я соседей позову!
– Зови, – сказала она, не поворачиваясь, хотя он ее все равно не слышал.
Она завязала пакет с осколками двойным узлом и только тогда подошла к двери. Николай ввалился в кухню красный, с синеватыми губами, и с порога замахнулся телефоном, но бросать не стал, пожалел.
– Ты совсем больная?! Я заболею, ты лечить меня будешь?!
– Холодно у нас, Коля, – сказала Аня. – Ты же сам говорил.
Утром, пока Николай стоял в душе и подпевал радио, его телефон зажужжал на тумбочке. На экране высветилось «Ирина Стройматериалы» и красное сердечко. Аня переписала номер на обороте квитанции за свет и положила телефон экраном вниз, точно так, как он лежал.
Позвонила она в обед, из холодной кладовки при бухгалтерии, где хранились старые папки и сломанный принтер. Трубку взяли только после пятого гудка, когда Аня уже собиралась сбросить.
– Да, слушаю.
– Ирина? Это Аня, жена Николая.
В трубке стало тихо, потом что-то звякнуло, будто Ирина положила на стол ложку.
– Я догадалась, кто это, – сказала она. – Если вы мне скандалить звоните, то я на работе и разговаривать не могу.
– Я вам звоню спросить. Что он вам про квартиру сказал?
– А вам какая разница?
– Мне большая разница, это моя квартира.
Ирина помолчала, и Аня услышала, как та куда-то идет, хлопает дверью, и вокруг становится тише.
– Он сказал, что квартира общая, что вы ее вместе брали в ипотеку, – заговорила Ирина быстро и обиженно, как будто оправдывалась перед учительницей. – Что вы давно чужие люди, что вы сами предложили развестись, что вы съезжаете к маме и еще доплачиваете ему за ремонт, потому что так честно. Он даже сказал, что вы разрешили обои в спальне переклеить. Я, между прочим, к вам в семью сама не лезла, он мне сказал, что все уже решено.
Аня прислонилась спиной к стеллажу, и с верхней полки ей на плечо съехала пыльная папка с надписью «Авансовые отчеты 2019».
– К какой маме? – спросила она. – У меня мама в Сызрани живет, в однокомнатной, с котом и с отчимом. Квартиру я купила одна, до него, и ипотеку платила одна. Никуда я не съезжаю! Это он съезжает через неделю, слышите? Через неделю!
– Вы на меня зачем кричите? Я тут при чем?
– А при том, что вы обои выбираете в моей спальне!
Ирина ответила не сразу, и голос у нее стал тонкий и неуверенный.
– Он мне по-другому рассказывал.
– Ну так я вас поздравляю, – сказала Аня и сбросила вызов.
Папку она подняла с пола и сунула обратно на полку корешком внутрь, а поправлять так и не стала.
Вечером Аня положила на кухонный стол соглашение, которое полдня собирала из образцов в интернете и распечатала на рабочем принтере, прямо поверх газеты с кроссвордами, которую Николай разгадывал по вечерам. Пунктов там было всего два: Николай Сергеевич освобождает квартиру до следующей среды и снимается с регистрации, а Анна Викторовна возвращает ему миллион рублей за ремонт, половину в день выезда и вторую половину в течение двух месяцев.
– Это что такое? – Николай взял лист двумя пальцами, как берут чужой чек из лужи.
– Подпиши. Тут все, как мы с тобой договорились.
– Мы с тобой ни о чем не договаривались. Это ты вчера орала, а я молчал.
Он пробежал глазами по строчкам, хмыкнул на слове «освобождает» и вдруг развеселился, откинулся на стуле так, что тот заскрипел.
– Анна Викторовна возвращает… Ты у нас юрист теперь? Ты где это скачала, на Госуслугах? Ань, ты пойми одну вещь, никто меня отсюда выставить не может. Я тут прописан. Я тут двенадцать лет живу, у меня тут зубная щетка, у меня тут кресло, я тут каждую розетку своими руками вешал!
– Розетки можешь забрать с собой, я не против.
– Ой, остроумная какая. – Он скомкал лист, расправил его и разорвал пополам, потом еще раз пополам. – Вот твое соглашение. Никто не имеет права меня из моего дома выгонять, понятно тебе? Ни ты, ни суд, ни кто там еще!
Аня ушла в спальню и стала сдергивать с вешалок его костюмы прямо вместе с плечиками. Она выносила их охапками в коридор и бросала на пол у двери, на ботинки и на коврик, пока там не выросла темная гора из пиджаков и брюк.
Николай выскочил следом и схватил ее за запястье, когда она тащила последний, серый, в котором он когда-то женился.
– Положи на место! Положи, я сказал!
– Отпусти руку!
– Ты мне его порвешь, он восемнадцать тысяч стоил!
Она вырвалась так резко, что плечики хрустнули, и пиджак повис у нее на локте одним рукавом. Несколько секунд они стояли в узком коридоре и тяжело дышали, и Аня видела, как у него дергается подбородок, словно у мальчишки, которого поймали на вранье при всем классе.
– В следующую среду, Коля, – сказала она и бросила свадебный пиджак сверху на кучу. – Я завтра принесу новое соглашение, только уже не из интернета.
– Неси хоть десять! – заорал он ей в спину. – Я отсюда никуда не уйду, слышишь?! Это мой дом!
Он перешагнул через гору костюмов, ушел в комнату и хлопнул дверью так, что с вешалки в прихожей упала ее вязаная шапка. Аня подняла шапку, отряхнула и повесила обратно на крючок, а костюмы так и пролежали у порога до самого утра.

***
Ирина появилась в квартире в пятницу. Аня отпросилась с работы после обеда, потому что у нее с утра раскалывалась голова, и уже на лестничной площадке услышала из-за двери женский смех. В прихожей стояли чужие замшевые сапоги на высоком каблуке, аккуратно, носками к стене, рядом с горой костюмов, которую Николай так и не разобрал, а только сдвинул ногой в угол.
Дверь в спальню была открыта настежь. Невысокая женщина в бежевом свитере стояла коленями на покрывале и прикладывала к стене рулон обоев с мелкими зелеными листьями, а Николай держал второй конец рулетки и диктовал:
– Два шестьдесят пять. Шкаф этот вынесем, он все равно разваливается, тут комод встанет, как ты хотела.
– А розетку можно перенести? Я на ночь телефон заряжаю, мне тянуться неудобно.
– Да все можно, я тут каждую розетку своими…
Он увидел Аню и замолчал на полуслове. Рулетка с треском смоталась у него в кулаке, железный язычок чиркнул Ирину по пальцам, и она ойкнула.
– Ты почему так рано? – спросил Николай.
Ирина сползла с кровати и встала, прижимая рулон к груди обеими руками.
– Коля сказал, вы до восьми работаете, – проговорила она. – Я бы не пришла, если бы…
– Если бы что? – Аня бросила сумку прямо на пол. – Если бы знали, что хозяйка дома? Вы на моем покрывале в чем стояли, в колготках? Вы мне тут комод уже поставили?
Она вырвала у Ирины рулон и швырнула его в коридор, и обои развернулись по полу зеленой дорожкой до самой входной двери.
– Ань, не начинай, – Николай шагнул вперед, выставив перед собой ладони. – Человек пришел посмотреть, что тут такого?
– Посмотреть?! Вы мою спальню делите, пока я на работе?! Розетку ей перенесут!
– Да сколько можно орать, ты же взрослая женщина!
Аня сдернула со спинки стула чужую лакированную сумку, прошла по обоям в прихожую и распахнула дверь на площадку. Сапоги она выставила за порог, а сумку положила сверху.
– Обсуждать мою квартиру без меня никто не будет, ни вы, ни он. Ирина, вам на выход, обувь я вам уже вынесла.
Ирина пошла к двери, наступая на собственные обои, и обувалась уже на площадке, держась одной рукой за перила. Застегнув второй сапог, она обернулась.
– Коля, ты мне сказал, что она согласна.
– Она согласна, Ириш, она просто на нервах! – крикнул Николай из-за плеча Ани. – Я тебе вечером позвоню!
Аня захлопнула дверь, и он остался стоять в прихожей босиком посреди развернутого рулона.
– Ты мне всю жизнь ломаешь, – сказал он тихо и зло.
– Обои подними, – ответила Аня. – Они не мои, мне их не надо.
В понедельник она сидела в тесном кабинете на первом этаже бывшего общежития, где юрист, крупная женщина в очках на цепочке, листала ее бумаги и шевелила губами. Свидетельство, договор купли, выписки по ипотеке с Аниной зарплатной карты лежали перед ней веером, и сверху Аня положила обувную коробку, набитую чеками.
– Доли у него никакой нет, квартира добрачная, – сказала юрист и сняла очки. – Выписать через суд можно, но это полгода, а то и год. Миллион за ремонт он с вас пусть попробует взыскать, чеки-то у него есть?
– Чеки у меня, все до одного. Двенадцать лет в этой коробке лежат.
– Тогда зачем вы ему вообще собираетесь платить?
Аня покрутила в руках крышку от коробки.
– Он ванну на шестой этаж на себе тащил, – сказала она. – Пусть забирает и уходит, мне так быстрее. Мне надо, чтобы к Новому году его зубной щетки у меня не было.
Юрист пожала плечами и составила соглашение по-настоящему, с печатями и подписями у нотариуса: Николай съезжает до среды, отдает все ключи и снимается с регистрации, а Аня переводит ему пятьсот тысяч в день выезда и еще пятьсот до пятнадцатого января. Заодно она набросала исковое заявление о выселении, на случай если муж упрется. Пятьсот тысяч у Ани лежали на вкладе, который она пять лет откладывала на машину, а вторую половину она собиралась занять у двоюродного брата и докрыть годовой премией.
Вечером Аня положила на стол два документа рядом, соглашение слева и иск справа.
– Вот это ты подписываешь и в среду получаешь пятьсот тысяч, – сказала она. – А вот это я в четверг несу в суд, и ты получаешь повестку и ни копейки. Свои чеки за ремонт ты судье покажешь? Покажи мне хоть один.
Николай взял иск и долго читал первую страницу, водя пальцем под строчкой про утрату права пользования жилым помещением.
– Ты ж не понесешь, – сказал он наконец.
– Я за него уже три тысячи заплатила.
Он взял ручку из стакана, чиркнул по краю газеты, и ручка не написала. Аня молча протянула ему свою. Николай расписался на обоих экземплярах, надавив так, что на втором месте бумага прорвалась, отодвинул листы и пошел курить на балкон. Через минуту он заглянул обратно в кухню, держа незажженную сигарету.
– А пятьсот точно в среду будут?
– Точно.
– Ну и подавись своей квартирой, – сказал он и закрыл за собой балконную дверь, проверив сначала, на месте ли ручка.
Всю неделю он вывозил вещи к Ирине на съемную однушку, коробками, по вечерам, на ее маленькой красной машине, и в квартире с каждым днем становилось больше пустых крючков. В среду вниз ушла последняя коробка, а у лифта остался огромный синий чемодан на колесиках, с наклейкой из Анапы на боку.
– В машину не влезает, – сказал Николай, пнув чемодан носком ботинка. – В субботу заберу, пусть постоит, никто его не сопрет.
– Ключи.
Он долго сковыривал ключи с кольца, сломал ноготь, выругался и вложил связку ей в ладонь, теплую и тяжелую. Аня открыла банковское приложение прямо там, на площадке, перевела пятьсот тысяч и развернула к нему экран телефона.
– Пришло, – сказал он, глянув в свой. – Хоть бы спасибо сказала, я тебе все-таки дом сделал.
– Спасибо, Коля.
В шесть вечера пришел слесарь и за сорок минут поменял замок, а старую сердцевину положил на полку для обуви.
– Старый выкинуть? – спросил он.
– Выкиньте, – сказала Аня. – Мне его хранить незачем.
В субботу около полудня в замке заскребло. Аня вышла в прихожую и посмотрела в глазок: Николай стоял у двери и тыкал в скважину ключом, а за его плечом переминалась Ирина с ключами от машины в руке.
– Ириш, сейчас, заедает тут чего-то, – бормотал он, наваливаясь плечом на дверь. – Она внутри задвижку закрыла, наверное.
Аня открыла дверь на цепочку.
– Замок новый, Коля. Ключ, который ты себе оставил, можешь выкинуть.
Ирина посмотрела на ключ в его руке, потом на Николая.
– Какой ключ оставил? Ты же говорил, что все отдал.
– Да это запасной, на всякий пожарный! – Николай сунул ключ в карман куртки. – Ириш, ну я ж тебе объяснял, она сейчас бесится, а через месяц остынет, пустит обратно, мы у тебя перекантуемся, а к Новому году сюда переедем, как планировали. Обои твои поклеим.
– Не остыну и не пущу, – сказала Аня через щель. – Соглашение подписано у нотариуса, регистрацию он снимает до двадцатого.
Ирина вдруг покраснела пятнами, от шеи до самых висков, и шагнула к Николаю вплотную.
– Ты мне что говорил?! Что квартира общая! Что она к маме уезжает! Я три рулона обоев на свои деньги купила, они у меня под ванной лежат! Ты у меня десятый день живешь, ты холодильник мой подчистую выгреб, ты на моем диване спишь поперек, а я, дура, жду, когда мы сюда переедем!
– Ира, ну не при ней же! – Николай схватил ее за рукав.
– А при ком?! Как раз при ней и надо! – Она выдернула рукав и ткнула кнопку лифта так, что та щелкнула. – Чемодан свой сам вези, на метро. Вещи твои до понедельника у меня полежат, потом вынесу к мусорке. Я тебе не жилищная контора, Коля, решай свои квартирные дела сам, без меня.
Двери лифта разъехались, Ирина вошла и встала спиной к нему, а Николай рванул следом и не успел, створки сошлись у самого его носа. Он постоял, дернулся к лестнице, потом вернулся и со всей силы пнул синий чемодан. Тот завалился набок и проехал по плитке до стены.
– Довольна?! – заорал он в щель над цепочкой. – Довольна теперь, да?! Сидишь одна в своих метрах!
Аня закрыла дверь и повернула новый замок на два оборота. Николай один раз ударил в дверь кулаком, потом долго стоял на площадке, было слышно, как он шуршит курткой и с кем-то говорит по телефону, а потом шаги ушли вниз по лестнице. Чемодан так и остался лежать на боку у лифта.
В понедельник вечером Аня вышла из лифта с пакетом картошки, и телефон у нее в кармане зазвонил сразу, будто Николай стоял где-то рядом и ждал. Чемодан лежал на прежнем месте, только кто-то из соседей поставил его на колеса и придвинул к стене, чтобы не мешал.
– Ань, только трубку не бросай, ладно? – Голос у него был сиплый, простуженный. – Ирка меня выставила, вещи на лестницу вынесла, как обещала. Я у Витьки на раскладушке сплю, у него жена второй день губы поджимает, детям на меня смотреть нельзя. Пусти на пару недель, я в маленькой комнате тихо поживу, ты меня даже не увидишь. Найду жилье и съеду, честное слово.
Аня поставила пакет на пол у двери и достала из сумки новый ключ, еще блестящий, с острыми необтертыми зубцами.
– Ты подписал, что до среды съезжаешь, – сказала она. – Ты съехал, Коля.
– Ну это ж бумажка, Ань, мы ж люди. Я тебе миллион оставлю, не надо мне вторую половину, только пусти.
– Оставшиеся пятьсот получишь до пятнадцатого января, как там написано. Ни раньше, ни позже.
– Ань, ну двенадцать лет же… Я же не чужой тебе, я тут каждую розетку…
– Ты ведь сам сказал, что любви больше нет, – ответила Аня и вставила ключ в замок. – Все кончено.
Она нажала отбой, не дождавшись ответа, и ключ повернулся туго, с непривычным звонким щелчком.
Утром, выходя на работу, Аня увидела у лифта пустое место. На плитке, там, где стоял синий чемодан, осталась светлая полоса без пыли и оторванная бирка из Анапы с размокшим краем. Аня подняла бирку, бросила ее в мусоропровод и закрыла новую дверь своим ключом на два оборота.


















