– Путёвку сдашь, у мамы юбилей, – сказал муж. Я забрала свою кастрюлю и уехала в санаторий

– Путёвку сдашь, у мамы юбилей, – сказал муж и положил телефон на холодильник. – Римма звонила.

Я стояла, согнувшись над нижним ящиком, и выпрямляться не спешила. Спина последний месяц жила по своим правилам: наклонилась – жди, отпустит или нет.

– Юбилей в кафе, Стас. Мы это ещё в марте решили.

– Решили, а теперь передумали. Кафе дорого. Будем у мамы, дома, человек тридцать.

– А готовить на тридцать человек кто будет?

Он посмотрел на меня так, словно я спросила, кто у нас в квартире включает свет.

– Лид. Ты же повар.

– Я повар в школьной столовой, – сказала я. – С семи до трёх, за зарплату. А двадцать третьего я уезжаю в Кисловодск. Ты сам весной говорил: езжай, полечись наконец.

– Весной не знали, что так выйдет. Перенесёшь.

– Не перенесу. Путёвка невозвратная, я её по раннему бронированию брала, со скидкой. Сдам – не вернут ни рубля.

– И сколько там того рубля?

– Семьдесят четыре тысячи.

Стас присвистнул и сел на табуретку.

– Семьдесят четыре тысячи за ванны и грязь. Мать на такие деньги три месяца живёт.

– Это не ванны, это спина, – сказала я. – Я третью неделю обуваюсь сидя. Невролог сказал: ничего тяжелее сумки с хлебом.

– Спина у всех болит. А мама одна. И восемьдесят ей тоже один раз.

Он сказал это не мне, а холодильнику, на котором лежал телефон. Фразу я узнала сразу: это была Риммина, его сестры. Римма повторяет её перед каждым семейным праздником.

– Ты ж всегда готовила, – сказал Стас. – Чего теперь-то?

– Всегда, – сказала я. – Тридцать четыре года. Новый год, Пасха, мамины дни рождения, твои, Риммины, её Олега. И продукты на всё это тоже покупала я, потому что Римма каждый раз говорит «потом сочтёмся».

– Ну начинается. Ты ещё счёт мне выставь.

– Не выставлю. Поздно уже выставлять.

Я задвинула ящик ногой и выпрямилась по частям, как складной метр.

– Готовить к маме я не поеду, – сказала я. – Я поеду лечиться. Так Римме и передай.

– Сама передашь. Она завтра приедет со списком.

Римма приехала на следующий вечер, сразу после работы, в куртке нараспашку и с пакетом из магазина. Она села на моё место у окна, достала из сумки листок из школьной тетради в клетку и разгладила его ладонью.

– Смотри. Холодец – это святое, мама без холодца за стол не сядет. Утки две, с яблоками. Оливье, селёдка под шубой, винегрет. Пирожки с капустой и с ливером. И «Наполеон», твой, высокий, как на мамино семидесятилетие.

– Римма, я уезжаю.

– Да слышала я про твой санаторий. – Она даже не подняла глаз от листка. – Санаторий подождёт, а мама нет. Продукты возьми, где обычно, потом сочтёмся.

– Мы с тобой с моей свадьбы всё никак не сочтёмся, – сказала я.

Римма засмеялась, будто я пошутила.

– А я тебе помогу, ты же знаешь. Как всегда.

Как всегда – это батон. Каждый праздник Римма приносит к столу батон нарезного, кладёт его с краю, а когда гости начинают хвалить холодец, говорит: «Мы с Лидочкой два дня от плиты не отходили». Батон и сейчас торчал у неё из пакета: видно, взяла по дороге, на всякий случай.

– Почему не кафе? – спросила я. – Вы же весной договорились с этим «Уютом» на Садовой. Мама радовалась, что в кои-то веки посидит как гостья.

– А ты знаешь, сколько сейчас банкет стоит? – Римма отложила листок. – У Олежки моего на складе третий месяц урезают, я одна на всех тяну. Нет у нас денег на кафе, Лида. Нету.

– А у Стаса спросить?

– Стас твой без тебя ни копейки не потратит, – сказала она и кивнула на брата.

Стас сидел в углу на табуретке и разглядывал свои тапки, как будто на них было что-то написано.

– Холодец, как всегда, в синей кастрюле, – продолжила Римма. – Олег в понедельник за ней заедет.

Синяя эмалированная кастрюля на двадцать литров стоит у нас на балконе, на верхней полке. Дома мы в ней не варим: нам двоим столько не съесть. Она ездит только к свекрови и возвращается каждый раз с новой щербинкой на эмали и немытая.

Я взяла у Риммы листок, сложила вчетверо и сунула ей в пакет, рядом с батоном.

– Хороший список, – сказала я. – Вот ты по нему и приготовишь. И продукты больше не за мой счёт.

– Я? – Римма вскочила. – У меня духовка не печёт, ты же знаешь. Я в ней сковородки храню.

– Тогда закажите в кулинарии.

– На тридцать человек? Ты в своём уме?

Она застегнула куртку не на ту пуговицу, перестегнула и пошла в прихожую. Уже от дверей обернулась:

– Я маме расскажу, как ты к ней относишься. Восемьдесят лет человеку, а невестке санаторий дороже.

***

Свекровь позвонила в субботу утром. Я лежала на полу в зале, на коврике, и делала упражнения, которые невролог нарисовал мне на обороте рецепта: колени к груди, держать, отпустить.

– Лидочка, это я. – Голос у Антонины Фёдоровны был мягкий, как всегда, когда она собиралась о чём-то попросить. – Мне Рима всё рассказала. Ты на неё не сердись, она у нас горячая.

– Я не сержусь, Антонина Фёдоровна.

– Вот и хорошо. Слушай, что я придумала. А ты заранее сделай. Пельмешков налепи, холодец свари, пирожков напеки – и всё в морозилку. Морозилка у меня большая, Стасик в позапрошлом году купил. Тебе ж это три вечера, ты у нас быстрая. А сама езжай с богом и лечись.

Я смотрела в потолок, на трещину над люстрой, которую Стас обещал зашпаклевать ещё до пандемии.

Свекровь была права: три вечера. Мясорубка, тесто, ножки на холодец, последняя ночь у плиты перед поездом. Я так делала много раз, и спина, может, и выдержала бы. Только я вдруг увидела эту субботу целиком. Римма поднимает рюмку, гости жуют мои пельмени, и она говорит своё «мы с Лидочкой два дня от плиты не отходили». Меня за столом нет, и поправить её некому. Стас не поправит. Он не поправлял ни разу.

– Нет, Антонина Фёдоровна, – сказала я. – В этот раз нет.

В трубке помолчали.

– Ну что ж. Я думала, ты мне как дочка, Лидочка.

И отключилась. Я досчитала до десяти и опустила колени.

В понедельник Олег приехал за кастрюлей. Олег – Риммин сын, здоровый парень за тридцать, работает на складе и с каждого нашего праздника уезжает домой с полной сумкой. Я вернулась с работы в начале пятого и застала их обоих на балконе: Стас подавал племяннику с верхней полки мою синюю, а утятница уже стояла у Олега под мышкой.

– Тёть Лид, здрасьте, – сказал Олег. – Мамка за посудой послала. А у вас контейнеры большие есть? А то я в прошлый раз холодец в маленькие разложил, и он у меня в маршрутке протёк.

Стас кашлянул. Олег не понял, почему.

Я прошла на балкон прямо в куртке и взяла кастрюлю у мужа из рук. Она была пустая, лёгкая, и всё равно потянула поясницу так, что я на секунду задержала дыхание.

– Кастрюля остаётся, – сказала я.

– Лид, ты чего, – сказал Стас. – Это ж для мамы.

– Это моя кастрюля. Я её на свою премию покупала, когда только в столовую пришла. Меня у мамы не будет, значит, и её там не будет.

Олег перевёл взгляд с меня на дядю и обратно.

– Так это, а холодец в чём варить?

– В чём сварите, в том и будет, – сказала я. – Утятницу можешь взять.

Олег подумал и поставил утятницу на табуретку.

– Не, мамка сказала без кастрюли не приезжать. Я ей сейчас позвоню.

Он ушёл, на ходу набирая номер. Стас стоял на балконе, пока внизу не стукнула дверь подъезда.

– Ты меня перед племянником опозорила, – сказал он. – Из-за кастрюли.

– Не из-за кастрюли, – сказала я и поставила её обратно, на верхнюю полку.

– А из-за чего? Ну скажи, из-за чего. Мама одна, Лида. Одна. Ей восемьдесят, а ты кастрюлю жалеешь.

– Я не кастрюлю жалею.

– А что тогда?

Я не ответила. Он махнул рукой и ушёл в комнату.

В тот вечер Стас постелил себе в зале на диване. Утром за завтраком он сказал, глядя в чашку:

– На вокзал в четверг езжай сама. Я в этом не участвую.

– Хорошо, – сказала я. – Вызову такси.

– Вызывай. Раз ты у нас теперь такая самостоятельная.

Чемодан стоял в прихожей собранный с воскресенья. Я взвешивала его безменом: двенадцать килограммов, и больше я туда не положила, потому что лифта в нашей пятиэтажке нет, а живём мы на четвёртом. Стас знал про четвёртый этаж. Он поднимался по этой лестнице тридцать лет.

А в среду вечером, накануне поезда, он сам дал мне в руки свой телефон.

***

Он лежал под раковиной и менял сифон, который подтекал с лета. Руки у него были чёрные по локоть, на полу стоял таз с ржавой водой.

Телефон на столе зажужжал раз, другой, третий.

– Лид, глянь, кто там, – сказал Стас из-под раковины. – Если Римма, скажи, перезвоню.

Пароля на телефоне у Стаса нет: он так и не научился его ставить. На экране висели сообщения из группы «Мамин юбилей 80». Я открыла.

Последнее было от Риммы: «Стасик, ну что, сдала она путёвку? Мы с Олегом через час заедем за кастрюлей и банками, пусть хоть это отдаст».

Я пролистала вверх. В группе было человек двенадцать: Римма, Стас, Олег, двоюродная сестра Стаса Тамара с мужем Валерой, тётки из Саратова. Всех я знала по именам и по тому, кто какой салат любит. Меня в группе не было.

Первого октября, за две недели до того, как Римма позвонила Стасу про кафе, она выложила фотографию. Римма в магазинном зеркале, в длинной тёмной шубе с капюшоном, бирка болтается на рукаве. Подпись: «Подарочек себе к маминому юбилею! Норка, в пол, как мечтала».

Под фотографией сердечки, «носи на здоровье», «королева». Тамара спросила: «А банкет-то где будет, Римуля?» Римма ответила: «Дома. Лидка наготовит, никуда не денется. На кафе теперь не хватит)))».

Под этим стоял большой палец. От Стаса.

Я положила телефон на стол экраном вверх.

– Кто там? – спросил Стас.

– Римма. Через час заедет за кастрюлей и банками.

– Ну, банки-то хоть отдай, – сказал он из-под раковины. – Огурцы твои мама любит.

Я не ответила. Налила себе чаю, села к окну и стала ждать.

Банки стояли на балконе, на нижних полках, под синей кастрюлей: огурцы, грибы, лечо, кабачковая икра. В августе я две недели после работы закатывала их на даче, а в сентябре мы со Стасом возили их в город на автобусе, по шесть штук в сумке. Половина каждый год уезжала к свекрови на праздничный стол.

Римма позвонила в дверь через сорок минут. Она вошла первой, Олег за ней, с двумя пустыми клетчатыми сумками.

Римма была в шубе. Длинной, тёмной, почти до щиколоток, с капюшоном, отброшенным на спину. В нашей узкой прихожей шуба заняла всё место, и Олегу пришлось остаться на коврике у двери.

– Лида, я по-хорошему, – сказала Римма. – Кастрюлю и банки отдай. Огурцы, грибы, лечо. Мама их любит, а ты всё равно уезжаешь.

– Красивая шуба, – сказала я.

Римма машинально погладила рукав.

– Это? Да ей сто лет. Ещё с той зимы.

– С первого октября, – сказала я. – Из группы «Мамин юбилей». Где меня нет.

Олег на коврике перестал жевать жвачку.

Стас вышел из кухни, вытирая руки старым полотенцем, и встал в дверях.

– Норка, в пол, как мечтала, – сказала я. – А на кафе теперь не хватит. А Лидка наготовит, никуда не денется. Я правильно прочитала, Римма?

– Ты по чужим телефонам лазишь? – Римма повернулась к брату. – Стас, она у тебя по телефонам лазит.

– Он мне сам его дал, – сказала я. – Сифон менял. И большой палец под твоей шубой, Стас, ты тоже сам поставил.

Стас смотрел на полотенце.

– Мама знает, на что ты её кафе променяла? – спросила я Римму.

– А ты ей скажи, – Римма вздёрнула подбородок. – Беги, рассказывай. Ты же у нас святая.

– Не скажу. Сама расскажешь, если захочешь.

– Да что ты в этом понимаешь, – сказала Римма уже тише. – Я эту шубу пять лет хотела. Мне что, всю жизнь в пуховике ходить, пока вы все тут?

– Носи, – сказала я. – Я тебе не запрещаю. Я тебе просто больше не готовлю.

Я открыла входную дверь пошире, так что Олегу пришлось сойти с коврика на лестничную площадку.

– Банки остаются здесь. Кастрюля тоже. Хочешь кафе – продай шубу, на банкет как раз хватит. Мне в пять вставать, Римма. Спокойной ночи.

Римма постояла, будто ждала, что брат скажет хоть слово. Стас молчал. Она развернулась, задела шубой вешалку, и с крючков посыпались наши куртки. Олег поднял одну, подумал, повесил обратно и пошёл за матерью вниз.

– Могла бы не при Олеге, – сказал Стас, когда внизу стукнула дверь подъезда.

– А ты мог бы не ставить палец, – сказала я.

Он ушёл в зал и включил телевизор погромче.

Я подняла с пола свою куртку и повесила на крючок. В прихожей пахло чужими сладкими духами и мокрым мехом: на улице с вечера моросило. Я пошла на балкон, открыла банку лечо, которую берегла к Новому году, и съела три ложки прямо так, стоя у открытой форточки. Ничего вкуснее я в тот год не ела.

***

В пять утра я выкатила чемодан на лестничную площадку. Стас лежал в зале лицом к спинке дивана. Он не спал: когда Стас спит, он храпит так, что слышно в прихожей.

Я ничего не сказала. Он тоже.

Три этажа я спускала чемодан по одной ступеньке: ставила, переводила дух, ставила дальше. На площадке второго этажа пришлось посидеть на подоконнике, пока поясница не отпустила. Таксист, молодой парень, увидел меня у подъезда, выскочил из машины и сам закинул чемодан в багажник.

– Мать, вы чего одна-то с таким? – спросил он. – Сына, что ли, нет?

– Так получилось, – сказала я.

В поезде я легла на нижнюю полку и проспала до Ростова. Соседка по купе, крупная женщина с вязанием, ехала в Ессентуки к сестре. Ближе к вечеру она достала варёную курицу, огурцы и разрезанный пополам пирог с капустой, разложила всё на газете и подвинула ко мне.

– Ешьте, ешьте. Я всегда на троих беру, а еду одна.

Я взяла кусок пирога. Тесто было тяжеловатое, капуста недосолена, а я съела всё до крошки. Меня кормили. Я не стояла у плиты, не считала, хватит ли, не мыла потом противень.

– Вкусно, – сказала я.

– Да ну, – отмахнулась соседка. – Тесто не поднялось. Я вообще готовить не люблю.

Кисловодск встретил меня в пятницу солнцем и запахом прелых листьев. Мне дали комнату на втором этаже с балконом на парк и лист назначений: ванны через день, массаж, лечебная гимнастика, бассейн.

В субботу, в день юбилея, я с утра пошла на массаж, потом в бассейн, после обеда спала. Телефон до вечера лежал в тумбочке. Достала я его только после ужина.

Сообщения были от Стаса.

«13:20 Сколько желатина в холодец кладёшь»

«15:05 Утка у Риммы сырая внутри. Духовка не печёт»

«16:40 Холодец не застыл»

«17:15 Валера заказал пиццу»

Желатин в холодец я не кладу никогда: только ножки, рулька и семь часов на маленьком огне. За тридцать четыре года Стас ни разу не спросил, как он варится. Ему было достаточно, что холодец стоит на столе.

Я не ответила ни на одно. Надела куртку и пошла гулять по парку, вверх, до Красных камней, и шла, пока не стемнело.

Свекровь позвонила в воскресенье, в девятом часу утра.

– Лидочка, это я. – Голос был тихий, совсем не тот, что неделю назад. – Не разбудила?

– Нет. С днём рождения вас, Антонина Фёдоровна. Вчера не позвонила, простите.

– Да какой там день рождения. – Она помолчала. – Человек тридцать пришло. Холодец ели ложками, как суп, из глубоких тарелок. Утку Рима два раза обратно в духовку ставила, так и подали – розовую у кости. Валера свою половину отодвинул, а тётя Шура из вежливости съела. Пирожки Тамара в кулинарии взяла, в коробке. «Наполеон» тоже магазинный, помялся по дороге.

– А пицца?

– Пиццу заказали, четыре штуки. Я её первый раз в жизни попробовала. В восемьдесят лет.

Я молчала. Свекровь вздохнула.

– И батон, – сказала она. – Рима свой батон принесла. Его весь и съели.

– А что Римма?

– Рима шубу в прихожей всем показывала. Тамара спросила, почём брала, Рима сказала. А тётя Шура ко мне повернулась при всех и говорит: «Тоня, что ж вы в кафе-то не пошли, раз такие деньги в доме водятся». Я сижу, а мне сказать нечего. – Свекровь помолчала. – К восьми все разошлись. Олежка ещё в семь уехал, к друзьям на шашлыки. Сказал: там хоть накормят.

В трубке что-то стукнуло: свекровь поставила чашку.

– Лидочка. Ты знала? Про шубу?

– Со среды знала.

– И мне не сказала.

– Не мне было говорить, – сказала я.

Свекровь долго молчала. Потом вздохнула так, как вздыхают, когда садятся после долгой дороги.

– Восемьдесят лет прожила, Лидочка, а такого стыда за своим столом не помню.

Мне было её жаль, по-настоящему, до кома в горле. Я могла сказать «простите», и, наверное, она ждала именно этого. Но «простите» значило бы, что виновата я. А я в то утро собиралась на нарзанные ванны, и виноватой себя не чувствовала.

– Я вам нарзану привезу, – сказала я. – И зайду, как вернусь.

– Привези, – сказала она и положила трубку.

***

Через две недели поезд пришёл в шесть вечера. Стас стоял на перроне у пятого вагона, в выходной куртке, в которой ходит только в поликлинику и к маме на праздники.

Он взял у меня чемодан, ничего не спросив, и понёс к машине. Всю дорогу мы молчали. Радио он не включил.

Дома было чисто. В раковине ни одной чашки, сифон больше не подтекал. На столе стояли две тарелки и пачка пельменей, ещё в морозильной корке: варить он их не стал, ждал меня.

– Мама звонила, – сказал Стас, пока я мыла руки. – Спрашивала, когда ты к ней зайдёшь.

– В воскресенье. С нарзаном.

Он кивнул. Достал телефон, покрутил его в руках и положил на стол экраном вниз.

– Римма в группе пишет. Новый год, говорит, у мамы, как всегда. Спрашивает, кто что несёт.

– Пусть несёт, – сказала я. – Я приду в гости. С тортом из магазина. Готовить я буду дома, на нас двоих, и столько, сколько сама захочу.

– А если мама попросит?

– Мама попросит – испеку ей пирожков. Ей. Не на тридцать человек.

Стас посидел, глядя на пачку пельменей, и кивнул ещё раз.

– Понял, – сказал он.

Римма мне с тех пор не звонит. Тамара говорит, шубу она носит каждый день, хотя снега ещё нет. До Нового года семь недель, а кто в этот раз будет варить холодец, в группе никто так и не написал. Может, тех пельменей мне и правда стоило им налепить.

После ужина я сняла с балкона синюю кастрюлю и отнесла её в прихожую.

– Поставь на антресоль, – сказала я Стасу. – За коробку с ёлочными игрушками.

Он встал на табуретку и поставил. Ничего не спросил.

Коробку мы достанем в декабре. Кастрюлю – когда я сама решу.

Оцените статью
– Путёвку сдашь, у мамы юбилей, – сказал муж. Я забрала свою кастрюлю и уехала в санаторий
— Мне нужна женщина помоложе, — заявил супруг перед уходом. Но жизнь быстро расставила всё по местам