– Ты у нас сильная, справишься, – сказала мать. Я отключила ей переводы на жизнь

– Лариса Борисовна? Это Ульяна, турагентство на Мира. Напоминаю про Ессентуки: доплата до десятого июня.

– Помню, – сказала я и сдвинула ноутбук с вакансиями на край стола. – Внесу.

– Отлично. И ещё: ваучеры по Турции готовы, я их вам на почту отправила. У Зои Петровны в карточке ваш адрес стоит, по всем её турам.

– По какой Турции?

– Станислав Борисович с супругой, Белек, вылет двадцатого. Мама ваша в пятницу оплатила полностью, картой.

Станислав Борисович – это Стас, мой младший брат. Сорок один год, а мама до сих пор кладёт ему котлету побольше и спрашивает, не дует ли от окна.

– Ульяна, а сколько вышло?

– Двести девяносто тысяч на двоих. Одиннадцать ночей, пятёрка, всё включено. Отель хороший, я Зое Петровне сама его советовала.

– Двести девяносто, – повторила я.

– Ну да, в июле дешевле не найдёшь, сезон. Вам чек тоже переслать?

– Пересылайте.

Письмо пришло через минуту. Два ваучера, две фамилии, фотография бассейна с голубыми лежаками и пальмой в кадке. Я посмотрела на бассейн, потом на открытую вкладку с ипотекой, где красным горела дата следующего платежа.

Я закрыла ноутбук, сунула телефон в сумку и через сорок минут уже звонила в родительскую дверь.

Холодильник у родителей весь в магнитах. Анапа, Пятигорск, Кисловодск два раза, Ессентуки пять раз подряд. Каждую из этих поездок оплачивала я и каждый раз приносила маме путёвку в конверте, как открытку к празднику. А пятого числа каждого месяца с моей карты уходило маме ещё пятнадцать тысяч на жизнь.

Мама резала капусту на щи и не обернулась.

– Ульяна позвонила, – сказала она. – Вот ведь язык без костей.

– Мам, это правда?

– Тише. Отец лёг после обеда.

– Ты мне три недели назад отказала. Я просила восемьдесят тысяч. В долг, мама, на два платежа по ипотеке. Ты сказала, что вы с отцом от пенсии до пенсии.

– Так и есть.

– А Турция?

– Это другие деньги, – мама смахнула капусту с доски в кастрюлю. – Это мы Стасику давно откладывали. Его деньги, считай.

– А мне не откладывали?

Она наконец повернулась. Нож держала остриём вниз, как учительница указку, – тридцать лет в школе, привычка осталась.

– А тебе зачем, Лара? Ты у нас сильная, справишься. Ты всегда справлялась. А Стасик весь на нервах, у них с Диной всё на волоске висит. Не отдохнут вдвоём – разбегутся. Тебе этого надо?

– Мне надо платить ипотеку.

– Найдёшь работу – заплатишь. Ты же у нас умная, с двумя дипломами.

– Меня сократили в марте, мам. Выходное пособие кончилось. Я хожу по собеседованиям, и везде мне говорят, что перезвонят.

– Ну вот и перезвонят. – Мама вытерла руки о полотенце, и голос у неё стал деловой, как на родительском собрании. – Кстати. Раз ты всё равно дома сидишь, будешь кота кормить, пока брат в Турции. Дина тебе ключи завезёт.

Раз ты всё равно дома сидишь. Я взяла со стула свою сумку.

– Не буду.

– Это как?

– Так. Кота пусть кормит тот, кто летит. Или соседку попросят. И с Ессентуками, мама. Доплату до десятого я вносить не буду. Мне нечем.

Мама положила полотенце на стол и разгладила его ладонью, будто от этого что-то зависело.

– Отцу сама скажешь. Он с марта дни в календаре зачёркивает.

– Что я зачёркиваю? – спросил отец из коридора.

Он стоял в дверях кухни в мятой майке, заспанный, и смотрел то на меня, то на маму, то на холодильник с магнитами.

– Ничего, Боря, – сказала мама. – Дочь у нас обиделась. Брату путёвку пожалела.

– Я не пожалела, папа. Я спросила, почему мне в долг нельзя, а ему в подарок можно.

Отец почесал затылок и ничего не ответил. В прихожей он подал мне ложку для обуви, подождал, пока я застегну ремешок, и вышел следом на площадку.

– Ты, Лар, не руби сгоряча, – сказал он, придерживая дверь. – Мать есть мать. Я завтра к тебе сам заеду, поговорим по-людски.

***

Отец приехал в девять утра, с пакетом редиски с дачи и отвёрткой в нагрудном кармане. Отвёртку он возит с собой всегда: у меня третий год болтается дверца шкафа в прихожей, и каждый его приезд начинается с неё.

– Мать неправа, – сказал он, подкручивая петлю. – Я ей так и сказал.

– А она что?

– А она говорит, ты неблагодарная. – Отец подёргал дверцу, та держалась. – Ну, это сгоряча.

Я поставила чайник. Отец сел за стол и положил отвёртку рядом с сахарницей, как ложку.

– Ты пойми, Лара. Стас – он стеклянный. Чуть тронешь – трещина. А ты в меня пошла, ты двужильная.

– Пап, у меня ипотека. Мне на платёж хватит до июля, а дальше я не знаю, что будет.

– А мы тебе что, чужие? Придумаем что-нибудь. – Он развёл руками. – В семье, Лара, не считаются.

– Это я заметила.

Он не понял или сделал вид, что не понял. Достал из пакета редиску, обтёр о брюки и откусил.

– Я пятый год в Ессентуки езжу. Пятый. Там у меня колени отпускает, я потом всю зиму на даче как молодой бегаю. – Отец положил недоеденную редиску на блюдце. – Седьмого мне семьдесят пять. Ты что, мне юбилей испортишь из-за Стаськиной Турции?

– Папа, я не юбилей порчу. Я спрашиваю, почему у вас на него нашлось, а на меня нет.

– Мать сказала – это его отложенные. Значит, его.

– Ты сам в это веришь?

Отец посмотрел в окно, на детскую площадку, где соседский мальчишка третий раз подряд съезжал с горки на животе.

– Я, Лара, верю, что в семье не считаются, – повторил он. – Мне больше и верить нечему в мои годы.

Чайник вскипел и отключился. Я налила отцу чай, бросила два куска сахара, как он любит, и поставила перед ним кружку.

– Хорошо, – сказала я. – Доплачу. После твоего юбилея, до десятого успею.

Отец просиял, будто я ему уже вручила путёвку. Обнял меня одной рукой, второй забрал со стола отвёртку и уехал довольный, с пустым пакетом под мышкой.

Дверца в прихожей после его ухода продержалась ровно до вечера.

Стас позвонил в воскресенье, ближе к обеду.

– Ларис, привет. Слушай, мама говорит, ты на неё наорала.

– Не наорала. Спросила.

– Да какая разница. Она полночи потом давление мерила.

– Стас, ты зачем звонишь?

– Да тут такое дело. – Он вздохнул длинно, со стоном, как вздыхал ещё в школе перед контрольной по алгебре. – Выручи, а? Мне на страховку и на обмен пары тысяч не хватает. У меня сейчас вообще туго, я на мели, честно.

В трубке кто-то крикнул: «Фары полировать или только кузов?»

– И фары, – сказал Стас в сторону. – Ларис, ты тут?

– Тут. Ты где?

– На мойке. Машину на детейлинг загнал перед отпуском, её же три недели никто мыть не будет.

– Денег не дам.

– В смысле?

– В прямом. У меня их нет. Меня сократили, ты слышал.

– Слышал. Ну так найдёшь, ты всегда находишь. – Стас помолчал, и я услышала, как рядом зашумела вода из шланга. – Тогда хоть чемодан дай. Синий, большой. У нас один маленький, Динкины платья не влезут.

– И чемодан не дам.

– Ну ты и стала, – сказал Стас тем тоном, каким говорят про испортившуюся погоду. – Мама права. Тебя эта работа совсем испортила.

– Не работа, Стас. Её отсутствие.

Он отключился первым. Через минуту пришло сообщение, только не от него, а от Дины: «Лара, можно с тобой встретиться? Без Стаса. Мне надо тебе одну вещь сказать».

***

Склад молочной продукции стоял на выезде из города, за шиномонтажом. Собеседование проводили в бытовке с гудящим кондиционером, и начальник смены, Рустам, долго листал моё резюме, слюнявя палец.

– Диспетчер, график два через два, ночные тоже, – сказал он. – Зарплата на треть меньше, чем у вас была. Не смущает?

– Не смущает, – сказала я.

– У нас фуры в четыре утра приходят. Водители ругаются, накладные путают, кладовщики спят.

– Я раньше в пять вставала. Буду в три.

Рустам хмыкнул, записал что-то на полях и пообещал позвонить в пятницу. Я уже знала, как звучит «позвоним», но в этот раз он хотя бы посмотрел мне в глаза.

Дина ждала меня в кафе у остановки, через дорогу. Сидела над капучино и гоняла ложечкой пенку, пока та вся не растаяла.

– Ты не думай, я эту Турцию не просила, – сказала она вместо «здравствуй». – Я Стасу говорила: неудобно, у Лары работы нет.

– А он?

– А он месяц матери ныл, что выгорел. Каждый вечер звонил и ныл. Ну она и сняла.

– Откуда сняла, Дин? Они от пенсии до пенсии.

Дина подняла на меня глаза и сразу опустила.

– Со вклада. У Зои Петровны вклад в банке, на её имя. Она при мне Стасу сказала, на кухне, я слово в слово помню. «Это Ларискины. Она мне каждый месяц на жизнь шлёт, а я не трачу, я вам коплю. Она и не заметит, ей не жалко».

Мои пятнадцать тысяч, каждое пятое число, с тех пор как отец ушёл с завода. Автоплатёж я тогда сама назвала «Маме на жизнь», чтобы не забыть.

Я не забывала ни разу. Даже в апреле, когда уже считала гречку по пакетам, пятого числа перевод ушёл как всегда.

– Ты только Стасу не говори, что это от меня, – сказала Дина. – Он меня съест.

– А мне ты это зачем рассказываешь?

– Потому что она и с нами так же. – Дина отодвинула чашку. – Мы за эту Турцию теперь ей всю жизнь должны. Она уже распределила, кто ей в августе картошку копает и кто в сентябре окна моет.

– Значит, «другие деньги», – сказала я.

– Какие другие?

– Мама так сказала. Это, говорит, другие деньги, Стасику давно откладывали.

Дина фыркнула и тут же прикрыла рот ладонью, будто за соседним столиком сидела свекровь.

– Слушай, – она вдруг оживилась. – А займи у Стаса. Ему в марте премию дали, хорошую. Он машину поменял, теперь её на мойку возит, как ребёнка в садик. Я ему скажу, он не откажет. Он тебя с детства побаивается.

Займи у Стаса. Наверное, это было бы правильно: деньги у брата есть, и деньги эти, если по-честному, отчасти мои. Только я ни разу в жизни у младшего брата ничего не просила. Я ему в первом классе шнурки завязывала, а потом решала задачки за него, пока родители были на смене. Просить у него теперь, чтобы он снисходительно перевёл и весь год рассказывал маме, как выручил сестру, я бы не смогла.

– Нет, – сказала я. – У Стаса не буду.

– Почему? Гордость, что ли?

– Она, – сказала я.

Я достала телефон и открыла приложение банка. «Маме на жизнь», ближайший платёж пятого июня. Я нажала «Отключить». Приложение переспросило, точно ли я хочу отменить регулярный перевод. Я хотела.

– Ты что сделала? – спросила Дина, вытянув шею.

– То, что надо было сделать давно.

– Она же сразу заметит.

– Мама сказала, что я не замечаю. Посмотрим, кто из нас заметит первой.

Дина допила остывший кофе одним глотком и посмотрела на меня так, словно я при ней разбила мамину вазу и не стала собирать осколки.

Пятого июня в половине десятого утра позвонила мама.

– Лара, перевода нет. У тебя с банком что-то?

– С банком всё в порядке, мам.

– Ну и ладно, разберёшься, – мама не стала переспрашивать, и я слышала, что она уже думает о другом. – В субботу у отца юбилей, Тамара Ильинична с мужем придут. Торт с тебя, «Наполеон», отец другой не ест. И про Ессентуки ты отцу обещала, не забудь.

– Не забуду, – сказала я.

***

В пятницу позвонил Рустам и сказал, что ждёт меня во вторник, в ночную смену. Я поблагодарила и до полуночи пекла «Наполеон». Коржи раскатывала скалкой, которую когда-то брала у мамы и так и не вернула.

Стол накрыли в большой комнате, раздвинув его на всю длину. Тамара Ильинична, соседка с третьего этажа, пришла с мужем и с банкой маринованных опят. Стас с Диной опоздали на сорок минут, и мама встретила их в прихожей так, будто они вернулись из армии.

Отец сидел во главе стола в новой рубашке, которую я купила ему ещё в феврале, когда была при зарплате. Воротник был великоват, и отец то и дело его поправлял.

– За Бориса Ильича! – Тамара Ильинична поднялась с рюмкой. – Семьдесят пять – это не шутки!

Выпили. Стас тут же достал телефон.

– Смотрите, где мы будем, – он развернул экран к соседке. – Пятёрка. Бассейн с морской водой, горки. Мама подарила.

– Ой, красота какая, – Тамара Ильинична передала телефон мужу. – Зоя, а вы-то сами в этом году куда?

– Как всегда, в Ессентуки, – мама положила Стасу на тарелку холодца. – Нам Лара путёвки дарит. Дочка у нас – кремень.

– Повезло вам с детьми, – вздохнула Тамара Ильинична.

– Ой, не говорите, – мама махнула рукой. – Лара, правда, сейчас без работы сидит. Но она справится, она у нас такая. Ей много не надо.

Телефон с бассейном пошёл по кругу и дошёл до Дины. Дина потянулась передать его мне, и мама перехватила её руку.

– Ларе не показывай. Расстроится, она у нас теперь экономит.

Тамара Ильинична засмеялась. Стас тоже.

Я встала и взяла свою рюмку.

– Я тоже хочу сказать. За папу.

– Вот, молодец, – сказала мама и сложила руки на груди.

– Тамара Ильинична, вы сказали, что маме повезло с детьми, – сказала я ровно, как на планёрке. – Стас летит в Турцию на мои деньги. Я шестой год каждый месяц перевожу маме пятнадцать тысяч на жизнь. Мама их не тратит. Она копит Стасу.

За столом стало тихо, только муж Тамары Ильиничны звякнул вилкой о тарелку.

– А в конце апреля, – продолжила я, – когда я второй месяц сидела без работы, я попросила у родителей восемьдесят тысяч в долг. На ипотеку. Мне сказали, что денег нет, живут от пенсии до пенсии.

– Ты чего несёшь? – Стас выдернул у Дины телефон и положил экраном вниз. – При людях?

– А ты при людях бассейн показывал, – сказала я.

– Лара, сядь, – сказала мама тихо. Таким голосом она в детстве говорила «дома поговорим».

– Сейчас сяду, мам. Ещё две вещи. Переводов больше не будет, я их отключила. – Я повернулась к отцу. – А Ессентуки, папа, я не доплачу. Срок в среду. Прости.

Отец не сказал ничего. Положил вилку рядом с тарелкой, ровно, зубцами вверх, и стал на неё смотреть, как будто в ней был ответ.

Муж Тамары Ильиничны закашлялся и потянулся за опятами. Дина смотрела в салат и не поднимала головы.

– В его день! – Мама поднялась, и стул под ней скрипнул. – Отца-то за что? Пожалей отца!

– Я шесть лет жалела, мама. Всех, кроме себя.

– Из-за денег, – сказал Стас и покачал головой. – Родную мать перед соседями. Из-за денег.

– Из-за денег, Стас, – сказала я. – Ты прав. Из-за моих.

Я поставила рюмку, так и не отпив, достала из сумки коробку с часами и положила перед отцом.

– С днём рождения, пап. Торт на кухне.

В прихожей я долго не могла попасть ногой в туфлю. Никто не вышел меня проводить, только из комнаты донёсся голос Стаса: «Ну и цирк, конечно».

Во вторник я вышла в ночную смену. Рустам показал мне пульт, журнал приёмки и старый чайник на подоконнике, сказал, что водители с Липецкой трассы всегда врут про время, и ушёл спать в соседнюю бытовку. К четырём утра я знала по голосу трёх водителей, а к шести поймала первую путаницу в накладных – сорок ящиков кефира числились как ряженка.

– Нормально, – сказал Рустам, глядя в журнал. – Оставайтесь.

В среду, в шесть вечера, когда я собиралась на вторую смену, позвонила Ульяна.

– Лариса Борисовна, доплаты по Ессентукам нет. В полночь бронь аннулируется. Предоплату по условиям не вернут, я обязана вас предупредить.

– Я знаю, Ульяна. Спасибо.

– И Зоя Петровна мне сегодня три раза звонила. Просила вас уговорить.

– Не уговаривайте.

Мама звонила и мне. Шесть раз за вечер. Я не брала, а в половине девятого ушла на склад, и телефон до утра пролежал в шкафчике.

Утром, в пустом автобусе, я прочитала письмо из агентства: бронь аннулирована. Я убрала телефон в карман и смотрела в окно, где по проспекту в два ряда шли поливальные машины. Я ехала домой со смены, на которую сама устроилась, с усталыми ногами и пустой головой. Деньги на моей карте впервые лежали просто так, ни на кого не расписанные заранее.

Двадцатого Стас выложил фотографию из аэропорта: он и Дина с бокалами, подпись «Заслужили». Мама поставила под ней сердечко. Меня Стас в отметки не добавил.

***

Отец пришёл в начале августа, в субботу, когда я отсыпалась после ночной. С отвёрткой и с маленькой коробкой новых шурупов.

– Петля у тебя болтается, потому что шурупы короткие, – сказал он с порога. – Я в хозяйственном спросил.

Полчаса он возился с дверцей, а я варила кофе и ждала. Когда дверца перестала качаться, отец вымыл руки, сел за стол и положил передо мной конверт.

– Это тебе. На два платежа.

– Пап.

– Не в долг, – сказал он. – Мать велела отнести. Со вклада сняла, с того самого.

– А сама почему не пришла?

– Не умеет она, Лара. Сказать не умеет. Сказала: неси, пока не передумала. – Отец разгладил конверт ладонью. – Мы с ней неправильно жили. Кто громче жаловался, тому и несли. А ты не жаловалась. Мы и решили, что тебе не надо.

За всю жизнь он ни разу ничего мне не предложил сам. Даже не спрашивал, хватает ли.

– Я возьму, – сказала я. – Но верну. К Новому году.

– Не надо возвращать.

– Надо, папа. Теперь всё будем обговаривать заранее. Кто кому, сколько и зачем.

Отец кивнул, как будто расписался, и спрятал отвёртку в нагрудный карман.

Июль он просидел на даче. Мне он об этом не рассказывал, рассказала Дина.

В сентябре я заехала к родителям после смены. На холодильнике появился новый магнит, крупнее всех, с верблюдом и надписью «Turkey» блёстками. Его Стас привёз маме из Белека. Про деньги брат так ни разу и не заговорил, а Тамаре Ильиничне объяснил, что у сестры после сокращения нервы.

Под верблюдом висел тетрадный листок в клетку, исписанный маминым круглым учительским почерком: «Октябрь – Кисловодск, сами, с пенсии. Стасу – до весны ничего. Ларе – долг к Новому году, если сама захочет».

– Это мы с отцом теперь так, – сказала мама, не оборачиваясь от плиты. – Всё заранее пишем. Путёвку я сама купила. Ульяне велела твою почту из карточки убрать.

Извиняться она не стала. Обнимать тоже, только подвинула ко мне тарелку с пирожками.

В декабре Стас собирается просить у родителей на первый взнос за квартиру, Дина проговорилась. Что напишет мама на своём листке, я не знаю.

Может, я тогда и перегнула, при Тамаре Ильиничне.

Верблюд висит выше всех, на самом видном месте. А листок с расходами мама прижала к дверце моим ессентукским магнитом.

Оцените статью
– Ты у нас сильная, справишься, – сказала мать. Я отключила ей переводы на жизнь
— Тамара Константиновна, моя зарплата — моё дело, и я не намерена обсуждать это с вами! — резко сказала невестка