Я выдрала осот вместе с морковкой и швырнула в ведро. Седьмая грядка, а время ещё даже не обеденное.
С веранды доносился голос. Мама сидела на раскладном стуле и разговаривала через забор с Зоей Павловной, соседкой по участку.
– Дочь ездит, ей же дача нужна, – сказала мать. – Она тут отдыхает. В городе-то у неё что, асфальт один.
Я поднялась с колен и стянула перчатку.
– Зоя Павловна, поправлю, – сказала я. – Дача нужна маме. А мне нужны выходные.

Соседка хмыкнула и спряталась за куст смородины. Мама поджала губы, как всегда, когда я говорила при соседях не то, что ей хотелось.
– Не выдумывай, Лара. Ты в городе сидишь в четырёх стенах, а здесь воздух.
– Воздух у меня и на балконе есть, – сказала я. – И до балкона не сто километров.
– Сто? – переспросила Зоя Павловна и даже отложила секатор. – Это что, в одну сторону?
– В одну. Обратно столько же. Каждую субботу, в шесть утра выезжаем.
– Подумаешь, дорога, – сказала мама. – Сидит себе за рулём, музыку слушает. Я бы сама ездила, да глаза уже не те.
Зоя Павловна покачала головой и перевела взгляд на веранду. Она искала, о чём бы поговорить поспокойнее.
– Перила-то у вас какие нарядные стали, – сказала она. – Мятные.
– Как в поликлинике, – сказала мама. – Это Лара выбирала. Хоть бы спросила, я бы такой цвет в жизни не взяла.
– Я спрашивала, мама, – сказала я. – В июне. Ты ответила: хоть в горошек крась, лишь бы не тебе.
Зоя Павловна закашлялась в кулак. Мама сделала вид, что не слышала.
– Краску я вообще-то на свой балкон покупала, – добавила я. – Да до своего балкона я по субботам не доезжаю.
Мама уже повернулась ко мне спиной и показывала пальцем в дальний угол участка.
– Лук-то не бросай. Он у меня весь в траве. И клубнику глянь, там усов как у кота.
– Лук прополю в следующую субботу, – сказала я. – Сегодня уезжаем в пять. У меня в понедельник квартальный отчёт, мне надо выспаться.
– Как это в пять? – Мама даже привстала со стула. – Мы с Зоей на вечер договорились, она пирог с вишней поставила. Поедем в девять, по холодку.
– Я тебе ещё утром в машине сказала: в пять.
– Мало ли что ты в машине говоришь.
Она снова повернулась к забору и понизила голос, но так, чтобы я хорошо слышала:
– Поворчит и прополет. Она у меня привычная.
Я сняла наколенники и положила их на ступеньку веранды. Отнесла тяпку в сарай, вытряхнула ведро с осотом в компостную кучу и повесила его на гвоздь. Лук остался в траве.
Без пяти пять я загрузила в багажник мамину сумку с термосом и пустые банки. Села за руль и опустила стекло.
– Мам, поехали.
Мама стояла у калитки с Зоей Павловной и смотрела в другую сторону. Я посигналила. Один раз, коротко.
– Ты что, всерьёз? – Она подошла к машине и наклонилась к окну. – Перед Зоей меня срамишь.
– Всерьёз, – сказала я. – Я обещала в пять. Вот и едем в пять.
– А пирог?
Пирог уже несли. Зоя Павловна вышла из своей калитки, завёрнутая в полотенце форма у неё в руках ещё дымилась.
– Держи, Тоня, – сказала она маме. – Дома с чаем съедите. И скажи Ларе спасибо, что вообще возит.
Мама взяла пирог, села рядом со мной и пристегнулась. До трассы она смотрела в окно. На выезде из посёлка сказала, не поворачивая головы:
– В сентябре Сенечка приедет, брат твой. На облепиху. Ты уж в ту субботу меня пораньше привези, чтобы всё к его приезду собрать.
– Он раз в год приезжает, мама.
– Вот именно, раз в год. А ты раз в год пораньше встать не можешь.
– Я встаю в пять каждую субботу, – сказала я. – Пусть Сеня хоть раз встанет к моему приезду.
Мама поставила пирог себе на колени и больше со мной не разговаривала. А я включила поворотник и подумала, что в сентябре надо будет посмотреть, сколько вёдер увезёт брат.
***
Сеня приехал в середине сентября, в субботу к обеду. Машина серая, чистая, а за ней на сцепке прицеп.
– С прицепом? – спросила я. – Ты что, мебель везёшь?
– Картошку, – сказал брат и обнял маму. – Мама по телефону сказала, нынче уродилась.
Мама с утра ходила по участку в новой кофте и сияла.
Сеня потянулся, оглядел грядки и присвистнул.
– Ухоженно у вас. Я-то когда возил, тут бурьян по пояс стоял.
– Ты возил раз в месяц, – сказала я. – И то до прошлой весны, пока в Пермь не переехал. А я вожу каждую субботу, второе лето.
– Ну так я теперь за четыреста километров, Ларк. А ты рядом.
– Рядом – это полтора часа в одну сторону.
Мама уже выносила из сарая вёдра с облепихой. Шесть вёдер, я обирала их в прошлую субботу до темноты и ободрала все пальцы.
– Это Сенечке, – распоряжалась она. – Кристине на заготовки. Картошку всю в прицеп. Яблоки тоже ему, у них дети.
– А мне? – спросила я.
Мама оглянулась на грядку у забора. Там лежали кабачки, жёлтые, перезревшие, каждый с полено.
– А тебе кабачки, раз ты их любишь.
– Тоня, мне только не предлагай, – сказала из-за забора Зоя Павловна. – Я свои уже на остановку подкидываю, кто мимо идёт.
Сеня засмеялся. Я не засмеялась.
– Мам, облепиху я с июня от травы отбивала. Ведро я себе возьму.
– Тебе зачем? Ты одна. А у них трое и ипотека.
– Ларк, ты что, из-за ведра облепихи с роднёй торговаться будешь? – Сеня поставил ведро в прицеп. – Мать у нас одна.
– Мать одна, – согласилась я. – А облепиха вся почему-то тебе.
Я посмотрела, как он укладывает второе ведро, и вспомнила его же весенний звонок.
– Вы её хоть едите? У младшего же от облепихи сыпь, ты сам в мае жаловался.
Сеня на секунду замер с ведром в руках.
– Кристина варенье варит. Людям раздаёт.
– Шесть вёдер варенья?
– Не всё тебе считать, – сказала мама.
В сарае за дверью стояло седьмое ведро, маленькое, эмалированное, с отбитой эмалью на боку. Его я отложила себе ещё в прошлую субботу и прикрыла газетой. Мама вынесла и его. Сняла газету, поставила в прицеп рядом с остальными.
– Это моё, – сказала я.
– Не жадничай. Ты себе на рынке купишь.
Я подошла к прицепу, вынула своё ведро и отнесла к машине. Поставила в багажник между банками и захлопнула крышку.
– Это я собирала для себя, – сказала я. – Остальное забирайте.
Сеня хмыкнул и посмотрел на маму. Мама посмотрела на Зою Павловну, которая вдруг очень занялась своей смородиной.
– При Зое, – тихо сказала мама. – Из-за ведра.
– Не из-за ведра, мама. Из-за того, что меня никто не спросил.
– Ладно, Ларк, не кипятись, – сказал Сеня и затянул сетку на прицепе. – Кабачков-то возьми. Мама старалась.
Вечером прицеп выехал за ворота. Облепиха, картошка, яблоки. Кабачки остались лежать на грядке.
Дома я поставила своё ведро на балкон. Сыпь у младшего, варенье людям. Мне хотелось проверить одну вещь.
***
Проверила я во вторник, после работы. Открыла на телефоне «Авито», выбрала Пермь и набрала: «облепиха».
Третьим в списке стояло: «Облепиха садовая, своя дача, без химии. 450 руб./кг. Доставка по городу». Продавец – Кристина.
На фотографии рядком стояли вёдра. Эмалированные, наши, а за ними перила веранды. Мятные. Мои.
Я посчитала, сколько килограммов входит в ведро, и умножила на шесть. Вышло почти столько, сколько я за лето оставила на заправках, пока возила маму туда и обратно.
Я набрала Сеню. Он ответил не сразу, рядом галдели дети.
– Сень, почём нынче облепиха в Перми? – спросила я.
Галдёж отдалился, хлопнула дверь. Брат вышел в другую комнату.
– Ты что, шпионишь за нами?
– Я искала варенье, которое Кристина людям раздаёт. Нашла. С доставкой по городу и с ценой за килограмм. И что, за такие деньги берут?
– Берут, – сказал брат. – Своё, без химии. В очередь записываются. А что такого? Нам ипотеку платить. И вообще это не твоё, это мамина облепиха.
– Мамина – дача. А облепиха с моих суббот.
– Мама в курсе, между прочим. Мы ей с продаж на лекарства переводим. Она сама и предложила, ещё в прошлом году.
– Сама предложила? – переспросила я.
– Спроси у неё, – сказал Сеня и отключился.
Сезон кончился, дачу закрыли, и в субботу я поехала не на дачу, а через три остановки, к маме домой.
Мама сидела на кухне и раскладывала по столу пакетики с семенами, купленные по осенней скидке. Огурцы к огурцам, перцы к перцам.
– Ты знала, что Сеня продаёт облепиху? – спросила я с порога.
Она не подняла головы.
– Знала. А что такого? У них ипотека, трое. Им деньги нужны. А ты себя сама кормишь.
– И бензин сама себе оплачиваю. За него мне кто-нибудь с продаж переводит?
– Ты же родная, – сказала мама. – Какой бензин между нами.
– Между мной и тобой никакой. А между мной и Сеней – четыреста пятьдесят за килограмм.
Мама отодвинула пакетики и посмотрела на меня так, будто я принесла в дом грязь на сапогах.
– Я тебе вот что скажу, раз уж пришла. Сеня просит на тот год картошки побольше, ему на рынке место обещали. Начнём с апреля. На майские – все дни. В июне возьмёшь отпуск, поживём на даче недели две. Ты всё равно в отпуск дома сидишь.
– Мой отпуск, – сказала я. – На картошку для Сениного рынка.
– А куда тебе ещё? Тебе же дача нужна. Ты там отдыхаешь.
– Мне дача не нужна, мама. Я тебе это ещё в июле при Зое Павловне сказала.
– Мало ли что ты при Зое говоришь.
Она вздохнула, взяла пакетик с укропом и повертела в пальцах. Потом сказала уже мягче:
– Ну хочешь, облепиху в тот год пополам. Тебе половину, Сене половину. Устроит?
Пополам. Можно было кивнуть, взять половину и возить дальше. Мама ждала именно этого, по лицу было видно. Но я представила, как каждую весну торгуюсь с родной матерью за ведро облепихи, и не захотела.
– Не надо мне половину, – сказала я.
Я сняла с кольца ключ от дачной калитки, свой, тот, что мама заказала мне прошлой весной. Положила его на пакетики с огурцами.
– Возить я тебя больше не буду. Ни в апреле, ни на майские, ни в отпуск.
Мама смотрела на ключ и не трогала его. Я спустилась к машине, открыла багажник и вынула всё, что два лета жило у меня там: её резиновые сапоги, складные ящики под рассаду, раскладной стул, лейку с длинным носиком. Поднялась и сложила всё в прихожей у вешалки.
– А как я туда доеду? – Мама вышла из кухни. – Пешком? Сто километров?
– Позвони Сене, – сказала я. – У него прицеп.
– У Сени работа. А у тебя что?
– А у меня суббота, – сказала я и закрыла за собой дверь.
Внизу я снова открыла багажник. Он был пустой: ни вёдер, ни ящиков, ни маминых сапог, только запаска и аптечка. Я постояла над ним, закрыла крышку и села за руль. Багажник впервые за два лета был мой.
***
В апреле мама не позвонила. На майские тоже. Сеня обещал ей взять в мае неделю и приехать, но неделю ему не дали, и он прислал маме открытку с котёнком.
В июле позвонила Зоя Павловна.
– Лара, у вас там крапива выше забора, – сказала она. – Малину у крыльца всю заглушило. Ту, что Тоня с твоим отцом сажала. Я бы скосила, да калитка на замке.
– Ключ у мамы, – сказала я. – Спросите у неё.
– Спрашивала. Говорит, пусть растёт.
В субботу я купила на рынке корзину клубники и поехала к маме. Она открыла, взяла корзину и унесла на кухню, не сказав спасибо.
На балконе у неё стояли два ведра с помидорами. Кусты вытянулись к стеклу, бледные, на каждом по три зелёных шарика. Мама поливала их из той самой лейки с длинным носиком.
– Хоть что-то своё, – сказала она, не оборачиваясь.
Мне хотелось сказать: собирайся, в субботу поедем, скосим крапиву, посмотрим малину. Я стояла на пороге балкона и смотрела, как она поливает свои два куста. Не сказала.
– Поливай под корень, – сказала я. – Листья сгорят.
Мама поставила лейку и ушла на кухню. Я пошла следом.
Она пересыпала клубнику в таз и перебирала, откладывая мятые ягоды в сторону, в отдельную миску.
– Рыночная, – сказала мама. – Водянистая. Своя у нас слаще была.
– Своя была с моих суббот, – сказала я.
– Опять ты считаешь.
– Нет, мама. Я уже не считаю.
Она подвинула ко мне миску с мятыми ягодами. Я взяла одну, кислую, съела и поставила миску обратно на стол.
– Сене я в сентябре варенья хотела сварить, – сказала мама, глядя в таз. – Из своей облепихи. А теперь из чего?
– Сеня варенье не ест, мама, – сказала я. – Он облепихой торгует.
Чаю мы в тот день так и не попили.
В сентябре она позвонила сама. Голос был ровный, будто сообщала прогноз погоды.
– Сеня не приедет. Говорит, брать там нечего.
– Я знаю, мама.
– Зоя спрашивала, где ты. Я ей так и сказала: дочь не ездит, ей дача не нужна.
– Всё правильно сказала, – ответила я.
Мама помолчала в трубку, потом добавила, уже бодрее:
– На тот год Сеня обещал в мае взять отпуск. Приедет с прицепом и всё вскопает. Сам.
– Хорошо, – сказала я.
Она положила трубку первой. Про ключ не спросила, про субботы тоже.
В последнюю субботу сентября я встала в десять. Купила банку мятной краски, такой же, и покрасила наконец свой балкон.
Перила сохли до вечера, а я сидела рядом на стуле с чашкой и никуда не ехала.


















