– Опять кубометра не хватает.
Я стояла у поленницы и считала в третий раз. Берёза, та самая, что мы привезли в октябре. Восемь кубов. Я записала тогда в блокнот, как привыкла за тридцать лет в бухгалтерии. Шесть тысяч пятьсот за куб. Пятьдесят две тысячи рублей лежали у нас под навесом ровными рядами.
А теперь рядов было меньше.
– Соседи, кто же ещё, – пробормотала я и плотнее затянула пуховик.
Январь на нашей даче в Тверской области – это не шутки. Снег по колено, тишина такая, что слышно, как сосна скрипит. Дачу эту мой отец, Николай Петрович, своими руками поставил в девяносто пятом. Тридцать один год назад. Сам брёвна выбирал, сам баню рубил. Я тут выросла, можно сказать. Каждый сучок в стене знаю.
Игорь, мой муж, сюда первый раз приехал женихом. Мы тогда только расписались. Двадцать семь лет назад. Он стоял посреди двора и говорил отцу:
– Николай Петрович, у вас тут рай. Я бы тут жил.
Отец усмехнулся и сказал:
– Живи, зять. Только дрова сам коли.
Игорь смеялся. А теперь Игорь дрова не колет. Игорь вообще на даче последние полгода почти не бывает – командировки, объекты, прорабская доля. А я приезжаю сюда раз в две недели, протапливаю, проверяю, не лопнули ли трубы.
И вот – не хватает.
Я обошла поленницу кругом. Снег вокруг был утоптан. Не моими сапогами – мои сорокового, а тут отпечатки крупнее. И ещё чьи-то, помельче, на каблучке. Каблучок в январе, в лесу, у поленницы. Я хмыкнула и сама себе не поверила.
– Лиса, что ли, в туфлях ходит.
Списала на подростков из соседнего садоводства. У них там вечно компании, шашлыки даже зимой. Решила: в следующий раз привезу замок понадёжнее на калитку.
Вечером, уже в Москве, я рассказала Игорю про дрова. Он сидел на кухне, тыкал вилкой в котлету и не поднимал глаз.
– Ну воруют, и пусть воруют, – сказал он. – Алька, у тебя других проблем нет?
– Игорь, это пятьдесят тысяч под навесом.
– Пятьдесят тысяч ему. Купим ещё.
Он встал, поцеловал меня в макушку и ушёл в комнату. От него пахло тем самым его одеколоном, «Боссом», который я ему на юбилей дарила. Только запах был какой-то густой, будто он его с утра вылил на себя весь.
Я осталась на кухне одна. Котлета на тарелке остыла. И тут я первый раз почувствовала – что-то не так. Не с дровами. С чем-то побольше.
Но я отогнала. Двадцать семь лет всё-таки. За двадцать семь лет научаешься отгонять.
В следующую субботу я поехала на дачу одна. Игорь сказал, что у него «объект в Калуге, до понедельника». Четырнадцатая пятница подряд, между прочим. Я считала. Профдеформация: я всё считаю.
Открыла калитку, прошла к дому. Снег у крыльца был свежий, ночью подсыпало. А вот к бане – к бане шла дорожка. Глубокая, чёткая. Две пары следов. Одни большие, мужские. Вторые – узенькие, на каблучке.
Сердце у меня сделало что-то такое, чего я от него не ожидала. Стукнуло разок и встало.
Я подошла к бане. Дверь была заперта на наш замок, всё как обычно. Но я-то знаю эту баню тридцать один год. Я знаю, как пахнет внутри в феврале, когда её неделю не топили, – сыростью и старым веником.
Я открыла. Внутри пахло шампунем. Женским, сладким, с какой-то ванилью.
Я постояла на пороге. Потом зашла.
На лавке в предбаннике лежала резинка для волос. Тоненькая, чёрная, с одним длинным светлым волосом. Мои волосы тёмные, с проседью, я стригусь коротко уже лет пять. Это был не мой волос.
В углу под лавкой я нашла обёртку от шоколадки. «Риттер Спорт», марципан. Игорь марципан терпеть не может, с детства, у него от него изжога.
Я села прямо там, на эту лавку, и долго смотрела в одну точку. Минут десять, наверное. Потом достала телефон и набрала секретаря Игоря. Леночка трубку взяла сразу.
– Лен, привет, это Алевтина Николаевна. Игорь там у себя?
– Алевтина Николаевна, так Игорь Васильевич второй день как в отгуле. Объекта в Калуге у нас в этом месяце вообще нет. Вам что-то передать?
– Нет, Леночка. Спасибо. Ничего не передавай. И не говори, что я звонила, ладно? Я сюрприз готовлю.
– Поняла, поняла, конечно!
Я положила трубку. Руки у меня не дрожали. Мне всегда казалось, что в такой момент должны дрожать. А они лежали на коленях ровно, пальцы перебирали резинку с чужим волосом.
Двадцать семь лет. Четырнадцать пятниц подряд. Восемь кубов берёзы, которые он не колол. И счёт за электричество, который пришёл в декабре, – четыре тысячи двести вместо обычных тысячи четырёхсот. Я тогда позвонила в энергосбыт, ругалась, требовала пересчёта. Они сказали: «Женщина, у вас расход, мы не виноваты». Я не поверила. А оказалось – правда. Кто-то у меня тут жил по выходным. Топил баню. Грел воду. Возможно, готовил ужин на моей плите. На моих тарелках.
В моём доме.
Я встала, вышла из бани, заперла. И поехала в город.
По дороге в машине я плакала ровно один раз. Минуту. Потом вытерла лицо рукавом и больше уже не плакала.
Дома я первым делом залезла в шкаф и достала из коробки с документами папку. Зелёную, советскую ещё. На папке отцовским почерком было написано: «Дача. Документы».
Дача оформлена на Николая Петровича. Моего отца. Папа в девяносто пятом всё на себя записал, и потом, когда я его уговаривала переоформить, он только головой мотал: «Аля, я ещё живой. Помру – тогда твоя будет». Папе в этом году семьдесят восемь. Слава богу, живой. И слава богу, что упёртый.
Игорь, кстати, всю жизнь говорил «наша дача». «Наша баня». «Я тут хозяин». Он искренне так считал. Я не спорила. Зачем спорить, когда документ-то в зелёной папке.
Я взяла телефон и набрала Фаину. Фаина – моя подруга со школы, мы с ней с пятого класса. Она нотариус. Хороший нотариус.
– Фая, мне надо срочно. Дарственную оформить. С отца на меня. На дачу. Когда сможешь?
– Аля, ты чего? – сразу напряглась она. – Что случилось?
– Расскажу. Когда сможешь?
– Ну… в понедельник могу. Документы все есть?
– Все. И ещё. Мне нужна камера. Маленькая. На батарейках. Чтобы её не видно было.
В трубке помолчали.
– Алька. Ты замуж за кого вышла – за бандита или за прораба?
– Я, кажется, замуж вышла, а оказалось – нет. Поможешь?
– Помогу.
Камеру мне в итоге купил племянник Фаины, он в этом разбирается. Маленькая, чёрная, с датчиком движения. Я повесила её в скворечник, который сама прибила к сосне напротив бани. Скворечник этот висел там лет пятнадцать, никто на него не смотрел. А оттуда теперь смотрел объектив.
В понедельник мы с папой поехали к Фаине. Папа сидел в кабинете, держал ручку в скрюченных пальцах и спрашивал:
– Алька, а Игорь-то знает?
– Папа, подпиши, пожалуйста.
– Алька, ты мне ответь.
– Игорь узнает. Скоро. Подпиши.
Папа посмотрел на меня долго-долго. У него глаза светлые, выцветшие, но видят насквозь. Он подписал и сказал:
– Бей, дочь. Раз надо – бей. Я тебя растил не половой тряпкой.
Я обняла его. И первый раз за неделю мне стало почти хорошо.
Почти. Потому что впереди было то, чего я ещё никогда в жизни не делала.
Камера сработала через десять дней. В пятницу вечером, как по расписанию.
Я сидела дома на кухне, открыла приложение. И увидела.
Сначала – фары. Наша «Тойота» въезжает во двор. Из неё выходит Игорь. С пакетами. Знакомая походка, знакомая куртка. За ним – она.
Лилия. Я её даже узнала. Видела один раз на корпоративе. Менеджер у него в фирме, лет тридцать восемь, малиновая помада, шуба не по сезону. Тогда она мне руку пожала и сказала: «Ой, Алевтина Николаевна, вы такая моложавая!» Я ещё подумала: что за слово такое дурацкое.
И вот эта моложавая теперь идёт по моему двору, по утоптанному снегу, на своих каблучках, которые проваливаются. Игорь её придерживает за локоть. Они смеются. Беззвучно – у камеры звука нет, и слава богу. Иначе бы я, наверное, телефон разбила.
Они зашли в баню. Через полчаса вышли уже в халатах. В моих халатах. Один из них я в Турции покупала, белый махровый, мне его Игорь же на день рождения и подарил.
Я смотрела всё это сорок минут. До конца. Потом закрыла приложение, поставила чайник и села думать.
Можно было прийти туда одной. Распахнуть дверь, наорать, выгнать. Это было бы… нормально. Это было бы по-женски.
А можно было по-другому.
Я взяла телефон и набрала Зинаиду Марковну. Свекровь.
Свекровь у меня… отдельная история. Зинаида Марковна меня двадцать семь лет терпела, не любила, но терпела. Игоря она боготворила. Сын, единственный, поздний, выстраданный. Зато было у Зинаиды Марковны одно качество – она ненавидела вранье. Просто на дух не переносила. Сама не врала никогда и другим не прощала. Я это за двадцать семь лет хорошо изучила.
– Зинаида Марковна, добрый вечер. Это Аля.
– Аля? Случилось что? – голос сразу насторожился.
– Случилось. Зинаида Марковна, я вас очень прошу. Завтра в шесть вечера приехать к нам на дачу. Я за вами машину пришлю. Это важно. Очень.
– А Игорь?
– Игорь там будет.
– Алевтина, ты меня пугаешь.
– Я знаю. Простите. Но мне нужно, чтобы вы были.
Она помолчала. Потом сказала твёрдо:
– Хорошо. Буду.
Дальше я набрала Раису. Сестру Игоря. Раиса брата своего, мягко говоря, не очень. Они с детства не ладили, а после того, как Игорь в две тысячи десятом не дал ей денег на лечение их отца, Раиса его вообще, как она сама говорила, «вычеркнула». Но мать она любила. И ради матери приехала бы.
– Рай, мне нужна твоя помощь. Завтра. На даче. В шесть.
– Зачем?
– Затем, что Игорь твой – не тот, кем вы его все считаете. И я хочу, чтобы вы это увидели сами. А не с моих слов.
Раиса в трубке выдохнула долго.
– Я приеду.
Последней я позвонила Фаине.
– Фая. Завтра с утра поедешь со мной. Возьми оригинал дарственной. И чай в термосе, нам долго стоять.
Суббота. Пять часов вечера. На моей даче в Тверской области – ноль градусов, мокрый снег и абсолютная тишина.
Мы с Фаиной приехали в четыре. Зашли в дом, не зажигая света. Я разложила на столе документы. Дарственная – сверху. Распечатки переписок Игоря с Лилией – Фаина мне их вытащила через знакомого айтишника, не спрашивайте как, я сама не знаю – стопочкой. Счёт за электричество. Записка от энергосбыта. Накладная на дрова.
Это было моё дело. Я двадцать семь лет работала бухгалтером и знала: если хочешь, чтобы человек не отвертелся, у тебя должна быть папка. С документами. С цифрами.
В пять Фаина выглянула в окно и тихо сказала:
– Едут.
Я подошла. Между сосен виднелся свет фар. «Тойота».
Игорь вышел первым. Огляделся. Двор был пустой – мою машину я загнала за баню, не видно. Он расслабился, открыл Лилии дверь. Та выпорхнула в шубке, ойкнула, увязла каблуком в снегу.
– Ну и сугробы тут у твоей курицы, – сказала она громко.
«У твоей курицы». Это я, значит, курица. Хорошо. Запомним.
Они пошли к бане. Игорь нёс пакет, оттуда торчала бутылка. Лилия семенила следом, держа его под руку.
Я посмотрела на часы. Без двадцати шесть. По плану свекровь должна была приехать в шесть ровно. Я договорилась с водителем, который её вёз: за километр позвонить мне.
Звонок раздался без пяти. Я взяла телефон.
– Подъезжаем.
– Хорошо. Заезжайте прямо во двор. Не глушите мотор сразу.
Я повернулась к Фаине.
– Фая. Я пошла. Если что – ты меня знала хорошей.
– Алька, не дури. Я с тобой.
– Нет. Ты тут. С документами. Когда позову – вынесешь.
Я надела пуховик и вышла на крыльцо.
В этот момент во двор въехала вторая машина. Из неё вышла Зинаида Марковна – маленькая, в сером пальто, с палочкой. За ней – Раиса в дублёнке, хмурая.
Зинаида Марковна посмотрела на меня:
– Ну? Что у тебя?
Я молча показала рукой на баню. Из трубы шёл дым. В окошке горел свет, и за запотевшим стеклом двигались две тени.
Зинаида Марковна нахмурилась.
– Это что – Игорь? Он же в Калуге.
– Он не в Калуге, Зинаида Марковна. Он четырнадцатую пятницу подряд не в Калуге. Пойдёмте.
Я взяла её под руку – осторожно, как стеклянную – и повела к бане. Раиса шла чуть позади, молча.
У двери я остановилась и постучала. Громко.
– Игорь. Открой.
Тишина внутри. Потом возня. Шёпот.
– Игорь, открой. Я знаю, что ты там. И ты не один.
Дверь приоткрылась. На меня смотрел мой муж. В моём белом халате. Лицо красное – то ли от пара, то ли от того, что увидел. За его плечом мелькнуло что-то малиновое – помада.
– Аля? Ты… ты как…
И тут он увидел свою мать.
Я никогда не видела, чтобы крупный пятидесятичетырёхлетний мужик так бледнел. Кровь от лица отливает медленно, начинается со лба, потом скулы, потом подбородок. У него подбородок отвис и нижняя губа задрожала.
– Мама…
Зинаида Марковна стояла молча. Смотрела на сына. На халат. На пакет с бутылкой за его спиной. На женскую руку, которая высунулась из глубины бани и тут же спряталась.
Потом Зинаида Марковна сказала ровным голосом:
– Игорь. Выйди сюда. И женщину свою выведи. Я хочу её видеть.
– Мама, ты не понимаешь…
– Я всё понимаю. Я не дура, Игорь. Выведи.
И тут я сделала то, за что меня, наверное, до сих пор половина читательниц проклянёт. Я громко, на весь двор, сказала:
– Лилия! Выходите. У нас гости. Свекровь моя приехала. Познакомиться хочет.
Из бани раздался какой-то писк. Игорь зашипел внутрь:
– Одевайся! Быстро!
– Не надо одеваться, – сказала я ещё громче. – Так выходите. В чём есть. Вы же по-простому привыкли в моей бане.
Раиса рядом со мной хмыкнула.
Минуты две оттуда никто не выходил. Слышно было, как там роняют что-то, ругаются шёпотом. Потом дверь распахнулась, и вышла Лилия. В простыне. Босая. Без помады. Без шубки. Волосы мокрые, по плечам.
Зинаида Марковна посмотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на сына.
– Это вот ради этого, – сказала она тихо, – ты Алю предал?
Игорь молчал.
– Аля тебе двадцать семь лет. Аля моего внука родила. Аля меня в больницу возила, когда у меня инсульт был, помнишь? А ты… в её бане… с этой…
Голос у Зинаиды Марковны не повышался. Он становился только тише и тише, и от этого было ещё страшнее.
– Мама, послушай…
– Молчи.
Лилия в простыне топталась в снегу. Ей было холодно, и она начала всхлипывать.
– А вы, девушка, – повернулась к ней Зинаида Марковна, – тоже хороша. С женатым. В чужом доме. Не стыдно?
Лилия зарыдала в голос.
Я смотрела на эту сцену и чувствовала… не злорадство, нет. Что-то другое. Усталость. Огромную, тридцатилетнюю усталость, которая наконец-то находила выход.
– Зинаида Марковна, – сказала я, – пойдёмте в дом. Холодно. Я вам всё объясню.
– Подожди, – сказала свекровь. – У меня к сыну ещё разговор.
Она подошла к Игорю вплотную. Подняла свою маленькую сухую руку и со всей силы, на какую была способна семидесятишестилетняя женщина, ударила его по щеке.
Звук был тихий. Но Игорь дёрнулся, как от удара палкой.
– Это, – сказала Зинаида Марковна, – тебе от меня. За враньё. Я враньё ненавижу. Ты знаешь.
И пошла к дому.
Раиса задержалась на секунду, посмотрела на брата сверху вниз и сказала:
– Игорёк. Я тебе говорила, что ты дрянь. Двадцать лет назад говорила. Помнишь?
И тоже пошла в дом.
Я осталась стоять. Игорь смотрел на меня. В халате. Босой. С красным следом от материнской ладони на щеке.
– Аля. Аля, прости. Это не то, что ты думаешь. Это…
– Это ровно то, что я думаю, Игорь. Зайди в дом. Когда оденешься. У меня к тебе тоже разговор. Деловой.
Я повернулась и пошла.
В доме было тепло. Зинаида Марковна сидела на стуле у печки, не снимая пальто. Раиса наливала чай из термоса. Фаина разложила документы на столе.
Игорь зашёл минут через десять. Уже одетый. Лилию я в окно видела – она сидела в его машине, с заведённым мотором, и плакала.
– Аля. Давай поговорим наедине.
– Нет. Наедине ты будешь говорить со своим адвокатом. А сейчас – при всех. Садись.
Он сел. Тяжело, как будто у него кости заболели разом.
– Игорь, – сказала я, – я тебе кое-что объясню. Спокойно. По пунктам. Я же бухгалтер, ты помнишь. Я люблю по пунктам.
Я открыла свою папку.
– Пункт первый. Дача. Эта дача никогда не была твоей. Эта дача всегда была оформлена на моего отца, Николая Петровича. Ты говорил «наша», и я тебе не возражала. Двадцать семь лет не возражала. А зря.
Я положила перед ним лист.
– Это дарственная. Десять дней назад мой отец оформил дачу на меня. Нотариально. Вот печать Фаины. Дача моя. С завтрашнего дня тебя сюда не пустят. Замки я завтра поменяю.
Игорь смотрел на бумагу и не понимал.
– Пункт второй. Дрова. С октября отсюда пропало почти три куба берёзы. По шесть с половиной тысяч за куб. Я думала, соседи. Оказалось – ты. Ты топил мою баню для своей… знакомой. На двадцать тысяч моих дров.
– Аля…
– Не перебивай. Пункт третий. Электричество. Декабрьский счёт – четыре тысячи двести. До этого всю зиму платили тысячу четыреста. Разница – почти три тысячи. Это ты грел воду, чтобы у барышни шампунем пахло. С ванилью.
Я положила счёт.
– Пункт четвёртый. Командировки. Леночка из вашей фирмы любезно сообщила мне, что объекта в Калуге у вас в этом месяце нет. И в прошлом не было. И в позапрошлом. Четырнадцать пятниц, Игорь. Я пересчитала по календарю.
– Аля, послушай…
– Пункт пятый. И последний. Завтра я подаю на развод. Фаина мне всё подготовила. Машину, квартиру и счета будем делить через суд. Мне моё – тебе твоё. Дача в раздел не входит, потому что подарена мне отцом, а не куплена в браке. Фаина подтвердит.
Фаина кивнула.
Игорь сидел. Молчал. Потом поднял на меня глаза.
– Ты… ты это всё подстроила? Ты мать сюда специально привезла?
– Да.
– Аля, как ты могла? Маме семьдесят шесть! У неё сердце!
И тут произошло то, чего я не ожидала. Зинаида Марковна со своего стула у печки сказала тихо:
– Не смей, Игорь, на Алю валить. Мне семьдесят шесть, и моё сердце выдержит. Оно у меня крепче твоего. Аля правильно сделала, что меня привезла. Я должна была это видеть. Иначе бы я тебе, дураку, до конца жизни верила.
Игорь открыл рот. Закрыл. Встал.
– Я поеду.
– Поезжай, – сказала я. – Только барышню свою из машины забери. Простыню верни. Простыня моя.
Он вышел. Хлопнул дверью.
Через минуту во дворе заурчал мотор, и «Тойота» уехала.
В доме стало тихо. Только трещала печка.
Зинаида Марковна посидела ещё минуту, потом тяжело поднялась.
– Аля. Подвези меня домой. Я устала.
– Конечно.
Раиса подошла, взяла меня за руку и сжала. Молча. Сильно. И отпустила.
Я вышла на крыльцо одна. Свекровь и Раиса собирались в машине, Фаина прибирала бумаги.
Снег падал крупными хлопьями. Двор был пустой. От «Тойоты» остались только следы шин, которые уже припорашивало.
Я постояла. Подышала холодным воздухом. Где-то далеко в лесу заухала сова. И больше ничего. Тишина.
Внутри у меня тоже была тишина. Не радость, не торжество, не облегчение. Просто – пусто и спокойно. Как будто я тридцать лет несла мешок, а сейчас его поставила на снег и выпрямила спину.
Я подошла к поленнице. Провела рукой по верхнему полену. Берёза, шершавая, с белыми полосками коры.
– Ну вот, – сказала я полену. – Теперь ты только моё.
Из дома вышла Фаина в накинутом на плечи пальто.
– Алька. Пошли. Замёрзнешь.
– Иду.
Мы поехали в город втроём с Зинаидой Марковной и Раисой. Всю дорогу Зинаида Марковна молчала. Только у самого подъезда сказала:
– Аля. Ты ко мне на следующей неделе заедь. На чай. Я тебе пирог испеку. Творожный, ты любишь.
Я кивнула. Слов не было.
Раиса вышла за матерью, обернулась и сказала:
– А ты крепкая, Алька. Я не знала.
– Я тоже не знала, – ответила я.
Прошло три недели.
Игорь живёт у матери. Зинаида Марковна, как мне Раиса рассказывает, с ним почти не разговаривает. Кормит молча, бельё стирает молча. На вопросы отвечает одним словом или не отвечает вообще. Игорь похудел и постарел, говорит Раиса. Мне Раису не за что было любить двадцать пять лет, а теперь вот мы с ней почти каждый день созваниваемся.
Лилия от Игоря ушла через неделю. Как только поняла, что квартира не его, машина в кредите, и дача больше не «его». Видимо, она думала, что выходит замуж за прораба с дачей. А оказалось – за прораба без дачи.
Документы на развод поданы. Суд через месяц.
Папа мой узнал всю историю и неделю не мог говорить от злости. Потом позвонил мне и сказал:
– Алька. Я зятя своего хотел урыть. Сейчас уже не хочу. Сейчас мне его жалко. Это хуже.
Я с папой согласилась.
На дачу я теперь езжу одна. Замки поменяла. Камеру в скворечнике оставила, пусть висит. Дрова перенесла поближе к дому, чтобы видеть в окно. Берёзы у меня осталось пять кубов – на остаток зимы должно хватить, если экономно.
Топить баню сама я научилась за две недели. Папа приезжал, показывал. Сначала я палила слишком много, всё дымило, я ругалась и плакала. Потом приноровилась.
Игорь звонил один раз. Сказал:
– Аля. Я понял всё. Я был дурак. Прости. Дай мне шанс.
Я ответила:
– Игорь. Шанс я тебе давала четырнадцать пятниц подряд. Ты его не использовал. Больше шансов нет.
И положила трубку.
Зинаида Марковна меня действительно ждёт на чай каждую среду. Мы сидим у неё на кухне, пьём чай с творожным пирогом, и она мне рассказывает про Игоря в детстве. Как он рос, как первый раз пошёл в школу, как однажды соврал ей в шестом классе, и она его так отлупила, что он три дня не садился. «Видать, мало отлупила, – говорит она и качает головой. – Видать, мало».
Я молчу. Что тут скажешь.
А по ночам я иногда думаю: правильно ли я тогда сделала? Может, надо было по-человечески? Закатить скандал один на один, дать ему собрать вещи, разойтись тихо. Без свекрови в снегу. Без Лилии в простыне. Без этого спектакля на весь двор.
Зинаида Марковна в семьдесят шесть лет. У неё сердце. Я её правда могла напугать до инфаркта. И ради чего – чтобы мой муж получил пощёчину при свидетелях?
А с другой стороны – если бы я не привезла свекровь, Игорь бы до сих пор всё отрицал. И мать бы ему верила. И соседям бы рассказывал, что это я его выгнала из-за «бабских истерик». А так – мать видела всё своими глазами. И теперь некуда ему деться от правды. Никуда.
Дрова я больше не пересчитываю. Незачем.
А вот вы мне скажите, девочки. Перегнула я тогда со свекровью и со всем этим спектаклем у бани? Или правильно сделала, что показала всю правду при родне, а не отпустила его тихо?
